💔

Говорят, что если в вас влюблён творческий человек, то вы будете жить вечно на страницах его работ. Если вас любит художник, он напишет сотни ваших портретов, разбивая себя на тысячи мелких осколков, в наслаждении вашими чертами лица и изгибами фигуры. Поэт напишет стихотворения о собственных чувствах, съедающих изнутри и о вашей красоте, которую вы, быть может, и сами не замечаете. Писатель прозы вложит эти чувства в свои тексты, заставит героев быть хоть на толику похожими на вас, тепля надежду, если что его герой счастлив с другим персонажем, похожим на вас, быть может и автор обретёт счастье. Композитор сочинит музыку, которая будет сквозить самыми нежными чувствами, в надежде, что вам понравится. *** Джисон болен этой любовью. Он пишет очередной роман, где герой будет счастлив. Пусть хоть где-то будет счастье. Потому что в реальности бариста в кофейне, куда Хан приходит стучать по клавишам новенького макбука, сейчас флиртует с милой девушкой, заставляя горло сжиматься, в попытке откашлять новую порцию цветов. Хёнджин идеален. Джисон знает это, потому что уже третий месяц ходит в эту кофейню и знает о красивом бариста больше, чем все знакомые Хёнджина вместе взятые. Хан подписан на инсту Хёнджина, куда бариста публикует свои танцы, фотки и картины. Ах да, Хёнджин учится на танцора, периодически выступая с популярными айдолами. Но пока что недостаточно много, чтобы бросить работу бариста, на что часто жалуется в своём профиле. «Меня отказались брать в этот коллектив» подпись под селкой из зеркала в танцевальном зале. «я уже не знаю, куда ещё податься. Бесят они меня» Джисону и грустно и радостно. Грустно, ведь Хёнджин правда хорошо танцует и его жаль, что он не может пробиться дальше. Но радостно, что ещё месяц Хван будет бариста, который варит самый вкусный кофе во всём Сеуле. Хан закрывает инстаграм и возвращается к открытому тексту на ноутбуке. Пальцы быстро стучат по клавишам, набирая текст о безграничной любви, такой светлой и нежной, взаимной, без капли боли, совсем не такой, какую испытывает Джисон. Это началось два месяца назад, когда простая симпатия переросла во влюблённость, а потом и в ханахаки. Джисон закашлялся, и на руке остался почти прозрачный лепесток анемоны. — Пиздец, — прошептал Джисон тогда. Сейчас же писатель откашливает уже по небольшим соцветиям, которые покрыты кровью. Некоторые, особенно красивые, он сохраняет и засушивает. Джисон в очередной раз приходит в кофейню, где заказывает уже привычный большой капучино с сиропом. Хёнджин, принимающий заказ даже улыбается ему, пробивая кофе и записывая имя на стаканчике. — Джисон, верно? — уточняет бариста. — Да, — кивает Хан, а внутри разгорается пожар. Хёнджин его запомнил! Хотя как тут не запомнишь? Слишком часто Джисон захаживает сюда. — Вы каждый день тут, — замечает бариста, — что-то печатаете. Фриланс? — Можно и так сказать, — уклончиво отвечает Джисон. Он пишет под псевдонимом и работает с издательством, которое не обязывает его проводить фан встречи и самостоятельно вести соц сети, в интернете, конечно, есть базовая информация, по типу даты рождения, полного имени и родного города, а ещё пара фоток, которые были сделаны при подписании контракта сто лет назад. Так что не особо любопытный читатель, скорее всего, не узнает Джисона на улице или в книжном. — Понятно, — Хёнджин передаёт Хану стаканчик с напитком и улыбается, — приятного времяпрепровождения. Горло сжимается. Дышать становится тяжело. Джисон быстро кивает с вымученной улыбкой и отходит от кассы. На языке чувствуется металлический вкус крови. Джисон несколько раз кашляет и на руке остаётся цветок анемоны. С белыми, тонкими лепесточками, весь в крови. Прямо как его любовь. Нежная, непорочная, почти детская, но искалеченная, болезненная, покрытая кровью. *** Время уже близится к закрытию. Все посетители разошлись, Хёнджин убирается, подметает пол, вытирает стойку и столики, и только Джисон продолжает сидеть, печатая. На него нашло вдохновение и теперь пальцы сами летают над клавиатурой, опускаясь на нужные клавиши. Писатель не особо обращает внимание на то, что происходит вокруг. Пока не допишет вряд ли заметит хоть что-то. — Эй, — Хван касается его плеча, — мы уже скоро закрываемся. Джисон вздрагивает, выныривая из своей страны грёз, смотрит большими глазами на Хёнджина, пытается понять, что вообще происходит и почему этот шикарный парень его касается. — А… Э. Хорошо, — выдавливает он с трудом. Быстро складывает ноутбук в сумку, попутно роняя со стола свои рукописные заметки. — Простите, — бормочет он, торопливо собирая их. Его уши пылают. Ему пиздецки стыдно. — Всё в порядке, — Хёнджин усмехается и присаживается помочь собрать бумажки. Этот парень забавный. — Спасибо, — Джисон кланяется Хвану, запихивая в сумку кипу бумаг. — Всего доброго, — Хёнджин улыбается. Как же, сука, стыдно. Джисон только что опозорился перед объектом своих самых нежных грёз. Это ужасно. Он ужасен. Горло сдавливает, и Джисон ощущает, что вот-вот снова выплюнет порцию цветов. Хан быстрее выбегает на улицу, холодный вечерний воздух обжигает лёгкие и горло. Джисон заходится в приступе страшного кашля, чувствует, как что-то карябает горло, металлический привкус крови стал уже привычным. Джисон выплёвывает на асфальт несколько нежных соцветий анемон. Изо рта тонкой струйкой стекает кровь, пачкая подбородок и шарф. Глаза сами собой наполняются слезами. Джисон плетётся домой, думая лишь о том, как же он устал. *** — Вам осталось около трёх месяцев. — М. — Спасётесь, только если вас полюбит он. — А если я перестану любить? — Нет. — Почему? — Уже поздно. — Спасибо, доктор, — Джисон слабо улыбается. Как иронично. Искуственный интеллект, технологии и прочая лабуда, а способа вылечиться от ханахаки не придумали. А ведь это просто чувства. Слишком сильные чувства. — Господин Хан? — А? — Признайтесь этому человеку. — В этом нет смысла. Я завершу свою последнюю историю и умру. Я думаю, что успею, — Джисон пожимает плечами, — до свидания, — он уходит, не давая доктору и шанса возразить. Писатель уже всё решил для себя. В выздоровлении уже нет смысла. Эта болезнь как стимул писать больше, писать лучше. У него не так много времени на то, чтобы оставить ещё несколько следов в истории корейской литературы. *** Болезнь с каждым днём всё сильнее туманит разум. Горло раздирают уже не только соцветия, но и листочки и стебельки цветов. Джисон с болезненной одержимостью пишет свою книгу. Книгу, где всё будет хорошо, где герой победит ханахаки, где не погибнет, где анемоны станут символом вечности чувств, а не боли и страданий. — Ты думаешь, что это твоя последняя рукопись? — литературный агент в ужасе. — Да, — Хан кивает, подписывая очередной контракт на передачу авторских прав. — Я в ближайшее время допишу ещё несколько историй, а потом полностью сосредоточусь на последней. — Но… Ты становишься с каждым днём всё популярнее! Твоя история про музыкантку побила все рекорды продаж! Ты не можешь от этого отказаться! — У меня нет шансов выжить, — Джисон грустно улыбается. — Человек, в которого я влюблён, недавно начал отношения, — он пожимает плечами, — я обречён на смерть. — Всё в порядке. Вы можете использовать мои книги до скончания веков. Печатайте, делайте переиздания. У меня нет родственников, которым я бы хотел, чтобы приходили деньги за моё творчество, так что после моей смерти я стану для вас максимально выгоден. — Но… — Не надо никаких «но», господин, — Джисон встаёт и заходится в приступе кашля, — всё в порядке, — сквозь слёзы улыбается он, — я пойду. Мне нужно успеть сделать много дел. *** Джисон думал, что Хёнджин, начав встречаться с красивым пареньком постарше (Хан знает это благодаря инстаграму Хвана), станет ярче, расцветёт. Но… Что-то пошло сильно не так. Всего за неделю из профиля исчезли эпатажные видео с танцами, где Хёнджин двигался так, словно обещал выебать весь этот мир, а толпа одногруппников громко кричала, поддерживая его и ещё пару танцующих. Их сменили скучные «отчётные» фотки в зеркало из зала для практик и подписи вроде «устал на сегодняшней трене по хип-хопу» или «классный мк от Ли Минхо! Он действительно крут ^^». Сам Хёнджин вдруг стал тише, менее улыбчивым на работе. Джисон как писатель всё это видит слишком ярко. Эти метаморфозы мешают его идеальной истории, уводя её куда-то не туда. Джисон сильно бесится из-за этого. Переписывать одну и ту же главу по пятому разу мало кому понравиться… Но однажды это всё пересекает все допустимые границы. Придя субботним утром ровно к открытию, Джисон видит на лице Хёнджина след от удара, и в голове всё встаёт на свои места. В голове самопроизвольно пишется история трагедии этого красивого бариста. Слишком богатая фантазия Хана, рисует яркие картинки в голове. Хёнджин ловит взгляд Джисона и быстро отводит глаза, опускает голову, стараясь прикрыть волосами след. — Вам как обычно? — спрашивает он, и его голос хриплый, сорванный, словно он несколько часов подряд кричал. — Что с вами? — спрашивает Хан, отмирая наконец и подходя ближе к кассе. Хёнджин молчит, пальцы теребят рукава тёмного худи, он мнётся, не решаясь рассказать об этом незнакомцу. — Может быть, это не моё дело, но я не могу пройти мимо. Простите, если это будет грубо. Вы очень изменились. Люди в счастливых отношениях так не меняются. Вам больно? — Какая вам разница? — Хёнджин поднимает голову, и Хан может рассмотреть большой синяк на скуле и несколько следов удушения на шее. — Просто… Я писатель. Я привык видеть всё вокруг посредством различных образов, а ещё я принципиально не пишу несчастливых финалов. Если я могу помочь вам избежать вашего несчастливого финала, я хотя бы попробую, — Джисон улыбается, чувствуя, как горло сжимается и чешется — верный предвестник кашля. С трудом он успевает договорить и кашляет в ладони, молясь всем известным святым, чтобы цветы не вылезли. Но Бога нет. Поэтому на ладонях остаётся крупный цветок анемоны с помятыми кровавыми лепестками и ещё парочка лепесточков. — Вы больны? — Хёнджин выбегает из-за стойки и подлетает к Джисону. — Пустяки, — Хан отмахивается, пряча цветок в карман. — важнее то, что с вами. — А… Это… Мы просто повздорили вчера. Я в полном порядке. — Нет, — Джисон решительно мотает головой. — Ваша боль была осязаема всё это время. Она и сейчас осязаема. Это не в порядке. Вы можете сейчас меня не послушать, решить, что знаете лучше. Не сказать мне правды. Но знайте, что я всегда готов вас выслушать и помочь вам. По крайней мере, ещё около двух месяцев я смогу это сделать, — Джисон стирает с губ кровь от цветов. *** Джисон весь день сидит и пишет. Он выпивает, кажется, с десяток чашек чая, в надежде, что это немного уменьшит боль в горле. Но всё тщетно. Когда до закрытия остаётся час, в кофейне уже никого не остаётся, кроме их двоих. Хёнджин приносит Хану чай и остаётся рядом со столиком писателя. Джисон так и не смог переписать ту главу, вернуть истории позитив. Но быть может, в будущем это исправится само собой. В конце концов Джисон никогда не был писателем-архитектором. — Я не заказывал ничего, — Джисон поднимает на Хвана взгляд, у него ещё полчашки чая от прошлого заказа осталось. Куда ему ещё? — Это комплимент от заведения, — Хёнджин неловко переминается с ноги на ногу. — Спасибо, — Хан улыбается, — сядете? Сейчас всё равно никого нет. Хёнджин кивает и садится на свободный стул рядом с Джисоном. Немного молчит, собираясь с мыслями, Джисон не торопит, просто смотрит с готовностью выслушать. — Я… Я не думал, что это всё так сложится. Его контроль казался милым. Его ревность. Его слова «не надо выкладывать танцы. Я хочу наслаждаться этим один», его запреты на общение с другими… А вчера… Вчера был ровно месяц с начала наших отношений. Я хотел красиво одеться на свидание, а он обозвал меня проституткой, — он усмехается, я разозлился, и… вот это, — он прячет взгляд, кривая ухмылка сползает с его лица. — Я не знаю, зачем я это всё говорю… Простите. Я немного потерялся. Вы первый, кто заметил и спросил. — Всё в порядке. Вам нужно выговориться, — Джисон берёт Хёнджина за руку, заставляя того перестать хрустеть пальцами. — Я сам предложил вам это рассказать. — Ну… В общем вот так. Я боюсь идти домой, — признаётся Хван. — Ваши слова с утра заставили задуматься. Спасибо вам большое, — Хёнджин смотрит Хану в глаза и слабо улыбается. — Вы сами больны, но слушаете меня… Это же ханахаки? — вдруг спрашивает бариста. — Да, — Джисон кивает, опуская глаза. — Оно ведь очень редкое… — Ага. — В кого вы влюблены? — Это не важно. — А если вас полюбит кто-то другой, это излечит болезнь? — Хёнджин смотрит со странной надеждой. — Не знаю. Возможно. Смотря кто, — Джисон прячет взгляд. — Если вас полюблю я? Джисон молчит. Он не знает, как ответить. — Вы же и так влюблены, — наконец выдавливает из себя писатель. — Нет. Я весь день думал и понял, что больше нет. Этот человек не заслуживает моей любви, — твёрдо говорит Хёнджин. — А я заслуживаю разве? — Джисон пытатеся звучать насмешливо, но его выдаёт дрожь в голосе. — Да. В голове вдруг резко пустеет. Испаряются все мысли, грудную клетку что-то сдавливает, горло чешется от очередного приступа кашля. — Я совсем вам не нравлюсь? — Хёнджин звучит грустно, — простите… Джисон не даёт ему договорить, затыкая поцелуем. Он касается с таким отчаянием, что Хёнджин теряется, но отвечает. Джисон ощущает влагу на щеках, не понимая, когда начал плакать, и горечь от цветов во рту. Когда они отстраняются, на пухлых губах Хёнджина остаётся лепесток анемоны и немного крови Джисона. — Я был влюблён в тебя. Ты моя болезнь. Моё проклятие. Моё всё, — Джисо тяжело дышит, говорит сбивчиво. Хёнджин прикрывает его рот ладонью, заставляя замолчать. — Тише. У нас ещё много времени впереди. И его пухлые губы снова накрывают губы Джисона.