Расплавишься

Летняя жара. Никакого ветерка, никакой надежды. Воздух стоял тяжёлым, как мокрое полотенце, накинутое на плечи. Всё в квартире — стены, мебель, даже пол — будто источали собственное тепло, и тело протестовало против самой идеи движения. Дон Сик, босиком, в лёгких шортах, стоял у окна. Бутылка воды в его руке почти закончилась — остатки он плеснул себе на грудь, позволив каплям скатиться по шее, впитаться в кожу. Он не выглядел уставшим. Напротив — живым. Его плечи были расслаблены, кудри растрёпаны, щека тёплая от солнца. Он был частью этого лета, словно в нём не было дискомфорта, а только — жизнь. А за его спиной сидел Джу Вон. Прямо, с идеально выпрямленной спиной, будто его кто-то снимал на обложку журнала. Светлая рубашка прилипла к спине, подчёркивая каждый изгиб тела, грудь под ней вздымалась чаще, чем следовало. Шея блестела от испарины. Он терпел. Конечно, терпел. Потому что приличие, дисциплина, граница между «можно» и «не стоит». Потому что он не ходит голым по дому. — Ты же расплавишься, — сказал Дон Сик, глядя на него из-за плеча. Голос был тёплым, как сам вечер. — Сними рубашку, пока не испарился. Джу Вон не ответил сразу. Лишь медленно поднял на него глаза — чуть раздражённо, чуть упрямо. — Я не хожу голым по дому, — произнёс сдержанно. Челюсть напряжена. Даже сейчас он держался с достоинством. — Я могу помочь, — шагнул ближе Дон Сик. Его шаги были тихими, ленивыми, но будто окружали пространство теплом. — Очень быстро. Очень аккуратно. Со всем уважением к твоей гордой рубашке... Он уже стоял перед ним. Слишком близко. Взгляд — сверху вниз, с чуть насмешливой лаской. В руке ещё холодная бутылка, из неё на пол капает вода. Но Джу Вону казалось, что рядом с ним — огонь. Пальцы Дон Сика потянулись к пуговице. — Не вздумай, — выдохнул Джу Вон, голос срывался с хрипотцой. Но рука не оттолкнула. Он просто не мог. — Поздно. Щелчок — первая пуговица. Дон Сик наклоняется, дыхание касается кожи, где ткань отходит от ключицы. Щелчок — вторая. Щелчок — третья. Джу Вон закрыл глаза. Его дыхание сбилось. Пальцы скользнули под рубашку, едва касаясь ребер. Тепло, почти обжигающее. Губы Дон Сика прижались к ямке на шее, где теперь было открыто. Джу Вон резко встал. Они теперь стояли почти вровень, не считая пары сантиметров разницы в росте. Глаза — глаза. Он будто хотел что-то сказать, сдержать — но вместо слов схватил Дон Сика за затылок, потянул ближе, впился в его губы. Поцелуй был не резким, не агрессивным — он был долгим, тяжёлым, густым, как воздух в этой квартире. С жаром, с нуждой, с тем самым скрытым отчаянием, которое накапливалось часами. Сладко было чувствовать, как под пальцами дрожит спина, как рубашка соскальзывает с плеч, как кожа становится доступной, обнажённой, живой. Дон Сик водил руками по телу Джу Вона, как будто не просто раздевал, а читал по буквам. Ладони — по бокам, по пояснице, вверх — к плечам. Каждое касание отзывалось у того почти электричеством. Он не просто хотел прохлады — он хотел, чтобы его держали. Тактильно, плотно, сильно. — Ты чертовски упрямый, — пробормотал Дон Сик, целуя в висок. — Ты слишком... близко, — почти простонал Джу Вон. — Именно там, где хочу быть. Он провёл губами по его шее, вдоль линии челюсти. Джу Вон запрокинул голову, дыхание стало судорожным. Он больше не сопротивлялся. Рубашка — почти полностью расстёгнута — окончательно соскользнула, оставляя след прохлады на теле, которое уже горело от прикосновений. Никаких слов больше. Только пальцы, губы, ладони. Только жара, только вздохи. Только двое — и этот вечер, в котором ничего не было важнее тел и того, как они притягиваются друг к другу, словно в последний раз.