Вернутся к фанфику
2. Соловец
26 июня 2025, 20:53Кабинет полковника Олега Георгиевича Соловца или просто «Георгича» был полной противоположностью кабинету Елисеева. Здесь не пахло перегаром и таранкой. Здесь пахло властью, казёнщиной и крепко заваренным чаем. Стены были обшиты дубовыми панелями, на которых висели два портрета - суровый Дзержинский и ещё более суровый Андропов. Огромный письменный стол был девственно чист, если не считать идеальной стопки папок и телефона правительственной связи. Единственным живым существом, нарушавшим эту стерильность, был чахлый фикус в углу, который, казалось, давно пытался покончить с собой от тоски.
Сам полковник Соловец, одетый в форму соответствующего ведомства, сидел за столом и мрачно смотрел в окно, пытаясь пронзить грозным взором ленинградский туман. Его лицо, похожее на карту не самых удачных военных кампаний, выражало вселенскую скорбь и глухое недовольство. Казалось, он нёс на своих плечах не только ответственность за госбезопасность целого города, но и личную вину за плохую погоду и неудачный урожай картошки в стране.
В дверь робко постучали.
ТУК. ТУ-ТУ-ТУК. ТУК-ТУК.
Затем пауза и ещё один, настойчивый: ТУК.
Соловец поморщился, как от зубной боли. Эту шифровку он знал. Это был личный позывной его самой большой головной боли.
«Господи, опять Елисеев накирялся с утра пораньше, - с тоской подумал полковник. – Изобретатель хренов. Вместо того чтобы трезвым на работу приходить, он азбуку Морзе по ночам изучает. Штирлиц доморощенный».
- Войдите, - устало, как будто это слово весило тонну, произнёс Соловец, поворачиваясь к двери.
Дверь яростно распахнулась, явив миру картину, достойную кисти фламандских мастеров. На пороге стояли подполковник Елисеев и майор Гришина.
Елисеев был прекрасен. Лицо раскрасневшееся, в темных глазах горит озорной огонь, почти немятый костюм сидит как влитой, галстук бодро топорщится. Он излучал столько энергии и жизнелюбия, что чахлый фикус в углу, кажется, выпустил новый листок. Рядом с ним, на контрасте, стояла Вера. Бледная, с темными кругами под глазами, она смотрела в одну точку с выражением лица Анны Карениной за пять минут до прибытия поезда.
А за их спинами, словно группа поддержки на футбольном матче, виднелись радостно улыбающиеся физиономии Ларина, Дукалиса, Глухарёва, Швецовой и всей остальной братии отдела, которая пришла полюбоваться финалом роскошной драмы.
При виде этого табора лицо Соловца из мрачного мгновенно превратилось в свирепое.
- Ах вы сволочи! - прорычал он так, что портрет Дзержинского, кажется, качнулся на стене. - Свора бездельников! Негодяи! Я вам сейчас такой сеанс хорового пения в камере предварительного заключения организую, что вы у меня «Интернационал» на латыни хором петь будете! Испарились! Все! Живо! Дверь закрыть за собой!
Толпа поддержки испарилась, как утренний туман. Ларин и Дукалис, прежде чем исчезнуть, успели ободряюще подмигнуть Елисееву.
- А вы двое, - Соловец перевёл свой взгляд, не сулящий ничего хорошего, на главных героев. - Ромео и Джульетта районного масштаба. Чего на пороге маячите? Шаг вперёд! Руки по швам, подбородок вперёд, жопу - назад!
Дверь с грохотом закрылась, отрезая их от остального мира.
XXX
В кабинете повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и тихим стоном фикуса в углу. Полковник Соловец не спешил. Скрестив руки на груди, он устремил на Елисеева тяжёлый, буравящий взгляд. Этот взгляд мог бы заставить расколоться даже сейф швейцарского банка. Андрей, однако, выдерживал его с невозмутимостью олимпийского чемпиона. Он стоял расслабленно, чуть улыбаясь, словно зашёл на чашку чая к старому другу. Вера, наоборот, застыла, вытянувшись в струнку, и, казалось, даже дышать перестала. Наконец Соловец заговорил. Его голос был тихим, ровным и от этого ещё более угрожающим. - Елисеев. Ты пил? Это был не вопрос. Это был приговор. Андрей отреагировал мгновенно. Его лицо изобразило такое искреннее, такое глубокое оскорбление, будто его обвинили по меньшей мере в измене Родине. Он даже прижал руку к сердцу. - Товарищ полковник! Как вы могли такое подумать? Он сделал шаг вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота и, доверительно глядя в глаза начальнику, добавил: - Я только нюхал. Соловец молча смотрел на него. Вена на его виске начала едва заметно пульсировать. - Проводил, так сказать, ольфакторный анализ, - с энтузиазмом продолжал развивать свою мысль Елисеев. - В рамках оперативной работы. Вдруг враг пытается отравить наших лучших сотрудников метиловым спиртом? Я, можно сказать, рисковал собственным обонянием ради государственной безопасности! В этот момент Вера Гришина не выдержала. Она издала тихий, страдальческий стон, который был похож на скрип несмазанной двери, и закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю, уехать в Урюпинск, пойти работать в библиотеку. Куда угодно, лишь бы не находиться здесь и не слушать этот едучий бред.XXX
Соловец глубоко вздохнул, мечтая не просто проветрить, а провести полную дегазацию и экзорцизм своего кабинета от елисеевской харизмы и остаточного перегара. Он даже открыл форточку, впустив сырой ленинградский воздух, но тот лишь бессильно отступил перед мощной аурой веселья и лёгкого морального разложения, которую принёс с собой Андрей. Усевшись и поёрзав с минуту в своём массивном кресле, которое жалобно скрипнуло, полковник, наконец, принял свой обычный вид - уставшего и больного чекиста, который давно разочаровался не только в человечестве, но и, кажется, во всей Солнечной системе. - Ладно, артист, - буркнул он, с отвращением глядя на сияющее лицо Елисеева. - К телу… Тьфу! К делу. - Моё тело к вашим услугам, товарищ полковник, - тут же отреагировал Андрей, прижав руку к сердцу. - Готово к труду, обороне! Вера, стоявшая рядом, издала тихий звук, похожий на предсмертный стон мыши, и сделала вид, что изучает узор на ковре. Соловец проигнорировал реплику. - Что вы знаете о подпольном алкогольном бизнесе? - Подпольный бизнес, товарищ полковник, - с видом профессора философии начал Елисеев, - это как тот суслик. Вы его не видите, а он есть. Он является диалектическим отражением плановой экономики и неистребимого желания советского человека к предпринимательству, пусть и в слегка извращённой форме. - Бизнесе? - недоверчиво приподняла бровь Гришина, оторвавшись от ковра. - У нас? - повторила она, словно не веря в возможность такого капиталистического термина в советской действительности. - Вот именно, что у нас, - ещё больше нахмурился Соловец. - Поступила надёжная информация от наших грузинских коллег. У них там, в солнечной республике, уже давно расцвёл подпольный алкогольный бизнес. Он трагическую сделал паузу, давая словам утонуть в сознании подчинённых. - Расцвёл - это я мягко сказал! Бизнес достиг там галактических, я бы сказал, масштабов. Бодяжат все, что горит и даже то, что не горит. Буквально коньяк из табуреток, вино из свекольного жмыха и чернил «Радуга». Шампанское «Советское» - путём смешивания лимонной кислоты с содержимым огнетушителя. Говорят, их подпольное «Киндзмараули» можно использовать как ракетное топливо, но даже ракеты, пролетая над Грузией, стараются на всякий случай выключить двигатели. Елисеев тихонько прошептал Вере: - А зря. На таком топливе мы бы долетели прямо до загнивающего Запада и победили бы в Холодной войне одним только выхлопом. Гришина недоверчиво хмыкнула, на миг представив эту картину. Воображение у неё было…будь здоров! - Так вот, голуби мои, - продолжил Соловец, - ваша задача: отправиться в славный город Тбилиси и помочь местным товарищам. И главное, - он подался вперёд, и его глаза нехорошо блеснули, - нужно обязательно взять некоего Гамлета Карапетяна. Кличка «Седой граф». Карапетян - теневой король контрафактного спирта. Подпольный гений, мозг криминального мира, алхимик, чтоб его... В этот момент его пламенную речь прервала череда громких выстрелов, донёсшихся со двора. Все в кабинете инстинктивно вздрогнули. Елисеев потянулся к карману, где должен был быть пистолет, но лежала только открытая пачка папирос. Вера, и без того бледная, стала белее мела. В ее огромных глазах застыл немой вопрос: «Война?.. Началось?..» Лицо Соловца из мрачного превратилось в чёрное. Он тяжело поднялся из-за стола, подошёл к окну, рывком распахнул его настежь и, дико выпучив глаза, проревел на весь двор так, что с карниза посыпалась штукатурка: - КАКАЯ ПАДЛА СТРЕЛЯЛА?! Внизу по двору, с винтовкой на плече, бодро вышагивал молоденький, долговязый сержант, с огненно-рыжей шевелюрой под лихо сдвинутой набок фуражкой. Услышав рёв начальства, он замер как вкопанный и тут же отдал честь. - Сержант Охлобыстин! Отстреливаю крыс, товарищ полковник! - зычно отрапортовал он. - ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ ВЫСТРЕЛИШЬ, ОХЛОБЫСТИН, - прорычал Соловец, переходя на зловещий громовой шёпот, - ТО Я ТЕБЕ ЛИЧНО ОТСТРЕЛЮ ТО, ЧТО У ТЕБЯ НИЖЕ ПОЯСА! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ?! - Так точно, товарищ полковник! - бодро ответил сержант и, как ни в чем не бывало, снова вскинул винтовку. Раздался ещё один выстрел и радостный крик: - Есть! Прямо в усы! Соловец молча посмотрел на это торжество идиотизма, медленно закрыл окно и вернулся к столу. На его лице играла очень странная, почти блаженная улыбка. - Так-так-так… - пробормотал он себе под нос, потирая руки. - Скоро третья мировая, не иначе. Этот мир должен быть уничтожен… Он встряхнулся и снова уставился на притихших Андрея и Веру. - На чем мы там остановились? Ах, да! На империалистической угрозе! Его голос набрал силу. Он распалялся все больше и больше, стуча для убедительности кулаком по столу и краснея, как свёкла на агитплакате. - Этот Гамлет! Этот спрут! Он подрывает основы нашей экономики! Каждый литр его палёной чачи - это удар по бюджету! Это гвоздь в крышку гроба нашего планового хозяйства! Если мы его не остановим, завтра они начнут подделывать танки, а послезавтра - членов Политбюро! И что тогда? Тогда… тогда империалистический Запад восторжествует! Вы это понимаете, Елисеев, Гришина?! На вас вся надежда! Он с грохотом выдвинул ящик стола и извлёк оттуда пухлую, пожелтевшую папку, перевязанную бечёвкой. Соловец бросил ее на стол. Папка приземлилась с глухим стуком, подняв облачко пыли. - Вот. Дело вашего Гамлета. Ознакомитесь на досуге. Елисеев поднял папку, крякнув от ее тяжести. - На досуге? Товарищ полковник, да тут читать - до следующей пятилетки. Можно докторскую диссертацию защитить по теме «Роль табуретки в грузинском виноделии». - Остроумие своё в поезде оставишь, Елисеев, - отрезал Соловец, угрожающе поднимаясь. - Вместе с совестью. Все, свободны. Идите, готовьтесь. Чтобы через три часа духу вашего здесь не было!XXX
- Все, свободны, - бросил Соловец, давая понять, что аудиенция окончена. Елисеев уже повернулся, чтобы с победным видом удалиться, но Вера не сдвинулась с места. Она стояла секунду, дрожа всем телом. А затем, к полному изумлению Андрея и Соловца, решилась на отчаянный демарш. С громким, трагическим стоном она рухнула на колени прямо на потёртый ковёр. - Товарищ полковник! Олег Георгиевич! - взмолилась она, протягивая руки к столу начальства, как к алтарю. - Не надо! Умоляю, не отправляйте меня с ним! Я этого не переживу! После бобров я до сих пор по ночам просыпаюсь! Она подползла ближе и схватилась за ножку массивного стола. - Сжальтесь! У меня же... у меня же трое детей! Соловец озадаченно поглядел на коленопреклонённого майора. - Гришина, ты чего? - недоуменно спросил он. - Какие дети? У тебя в графе «дети» прочерк стоит. Или я что-то путаю? В моем возрасте склероз - профессиональное заболевание. Елисеев, наблюдавший за этим спектаклем с нескрываемым восторгом, решил «помочь». Он наклонился к начальнику и громким, доверительным шёпотом произнёс на весь кабинет: - Товарищ полковник, она немного перепутала от волнения. Не трое детей. Только три аборта. Из-за двери тут же донеслось сдавленное «гы-гы-гы», как будто кто-то пытался одновременно смеяться и кашлять. Весь отдел, очевидно, прилип ушами к замочной скважине. Вера медленно повернула голову. Если бы взглядом можно было испепелять, от Елисеева осталась бы только горстка самодовольного пепла. Она снова повернулась к Соловцу, ее глаза наполнились настоящими слезами отчаяния. - Я на все готова! Я исправлю свой моральный облик! - рыдала она. - Хотите, я замуж выйду?! Чтобы быть морально устойчивой и соответствовать высокому званию! - Замуж? - окончательно потерял нить разговора Соловец. - За кого? - Ну... за кого-нибудь! За первого встречного! - всхлипнула Вера и, покраснев до корней волос, добавила: - Даже... даже за Дукалиса! В ту же секунду дверь кабинета со скрипом приоткрылась, и в щель просунулась изумлённая физиономия Толяна Дукалиса. - А почему это сразу за Дукалиса? - с искренним недоумением и ноткой обиды спросил он. За его плечом виднелись раскрасневшиеся от смеха лица всего отдела. Даже обычно ледяная зампрокурора Маша Швецова смеялась, как заведённая, прикрывая рот рукой. Лицо Соловца налилось кровью. - ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ, Я СКАЗАЛ! - прорычал он. Дверь тут же захлопнулась, но смех за ней стал только громче, теперь он напоминал дружное ржание табуна диких лошадей. Это стало последней каплей. Вера в ярости вскочила на ноги и, не оборачиваясь, со всей силы лягнула дверь ногой. Раздался глухой удар и удивлённый вскрик Дукалиса, а за ним - новый взрыв хохота. - Браво, Вера! Какой темперамент! - восхищённо прошептал Елисеев, едва сдерживая смех. Соловец больше не мог этого выносить. Он подскочил к ним, схватил обоих за шиворот, как нашкодивших котят, рывком распахнул дверь и вышвырнул их в коридор, прямо в толпу хохочущих коллег. Он обвёл всех безумным взглядом и заорал на свою секретаршу: - ЖЕНЯ! НИКОГО! ЯСНО?! Ко мне сегодня больше ни одна душа не заходит! Я занят! Я умер! Я в отпуске на Луне! Дверь с грохотом захлопнулась.XXX
Елисеев и Гришина вылетели из кабинета Соловца, как две пробки из бутылки шампанского, взболтанной в течение часа. Они с силой врезались в плотную стену своих коллег, которые с азартом подслушивали у двери. Эффект домино сработал безупречно. Ларин, стоявший первым, ойкнул и повалился назад, на Глухарёва, который отчаянно закричал: «Мама!». Елисеев, потеряв равновесие, рухнул на могучую грудь Дукалиса. Вера, в свою очередь, приземлилась сверху на Елисеева. Вся эта конструкция с грохотом обрушилась на пол, образовав настоящую кучу-малу из тел, погон и оскорблённой чести. Ирка Зимина, которая пыталась сохранять достоинство и наблюдать за процессом со стороны, с ужасом осознала, что вся эта человеческая лавина катится прямо на неё. Мигом отбросив всю свою гордость, она с кошачьей ловкостью отпрыгнула в сторону, едва не споткнувшись о ведро с водой, оставленной уборщицей тётей Зиной Копытько. Зампрокурора Мария Швецова, стоявшая в безопасном отдалении, не дрогнула, но одна ее идеальная бровь медленно поползла вверх, а в глазах появился неподдельный научный интерес, как у энтомолога, наблюдающего за жизнью муравейника. Где-то сбоку раздался сдавленный писк - это секретарша Женя Винокурова едва успела отдёрнуть ноги из-под этого человеческого оползня.XXX
Первой из этого клубка выбралась Вера. Ее модный брючный костюм был в пыли, причёска растрепалась, но в глазах горел праведный гнев. Она увидела, как Елисеев пытается подняться, опираясь на страдальчески завопившего под ним Дукалиса («Да ё-моё! Слезь с меня, ирод!»). Собрав всю свою обиду в единый кулак, Вера от души врезала Андрею под зад. Елисеев хрюкнул, пролетел полметра и снова распростёрся на многострадальном Дукалисе. - Сволочь! Гнида! - прорычала Гришина, вновь замахиваясь ногой, чтобы дать доброго «срача» коллеге. Но Андрей был вёртким малым. Он ловко увернулся, перекатился в сторону и с хохотом вскочил на ноги. - Я с тобой никуда не поеду! - прошипела Вера, надвигаясь на него. - Ни в какую Грузию! Категорически! - Верочка, но почему? - с обезоруживающей улыбкой спросил Андрей. Но на всякий случай прикрыл голову рукой. - Солнце, море, вино, шашлыки... Романтика! - Романтика?! - ее голос сорвался на визг. - Мне сполна хватило твоей романтики! Помнишь, Елисеев?! Когда мы две недели в болотах под Бобруйском выслеживали банду бобров-убийц, которые, по-твоему утверждению, воровали торф для постройки плотины мирового господства?! Дукалис, наконец выбравшийся на свободу, громко хрюкнул от смеха. - Заткнись! - Вера метнула в него испепеляющий взгляд. - Ещё один писк с твоей стороны, и я тебе лично оторву то, за что тебя так любят женщины! Тогда ты точно не женишься. Никогда! Дукалис мгновенно побледнел, перестал смеяться и инстинктивно прикрыл пах обеими руками. Ларин, ползающий рядом, затрясся всем телом, пытаясь скрыть смех под видом приступа астмы. - А оказалось, - Гришина перевела свой яростный взгляд обратно на Елисеева, - что это был просто сторож Петрович, который гнал на том торфе самогон! А бобры были просто бобрами! Я после этого две недели отмывалась от тины и запаха бобров! Хватит! Она так топнула ножкой в изящной туфельке, что, кажется, по полу прошла вибрация, и портрет Дзержинского в кабинете у Соловца снова качнулся. - Ну, Верочка, не кипятись, - отряхнувшийся Андрей попытался по-дружески приобнять ее за плечо, но она увернулась от него, как от огня. - Вспомни, какое приключение! Единение с природой! Мы видели рассветы! Слышали пение птиц! - И нюхали бобров! - не унималась она. - К тому же, - невозмутимо продолжал он, - дело о самогоноварении мы раскрыли? Раскрыли. Петрович сел? Сел. Бобры на свободе и больше не подозреваются в антисоветской деятельности? Все довольны! Он заглянул ей в глаза с лукавой ухмылкой. - Ну хочешь, чтобы тебе стало легче, давай вернёмся в мой кабинет, выпьем по стопочке «за примирение» и в картишки перекинемся, а? В «Дурака»? Или, может, в «Гвинт»? В этот момент капитан Ларин, ползающий на коленях, тихо пробормотал себе под нос: «Опять он со своим гвинтом...»(Закадровый голос Ларина)
Елисеев, кстати, это всем предлагает. И всегда. А вы разве не знали? Есть одна непроверенная информация, слух, который ходит по самым темным уголкам нашего УВД... Говорят, в прошлой жизни, в какой-то другой, далёкой Галактике, подполковник Андрей Елисеев был не подполковником. А звали его Геральтом из Ривии, и он тоже до одури любил пропустить стаканчик «беленькой» и сыграть партию-другую в гвинт. Говорят, даже какой-то Белый Хлад остановил и чудовищ всяких победил. Но это, конечно, чушь собачья... наверное. А вот что касается майора Гришиной... тут все гораздо серьёзнее и запутаннее. Есть подозрение, что ее имя тогда начиналось на Йенни... а заканчивалось на... фер. И пахла она, говорят, не духами «Красная Москва», а сиренью и крыжовником. Но это, разумеется, совсем уж непроверенная информация из абсолютно ненадёжных источников. Так, болтовня одна... Вера, разумеется не слыша всех этих метафизических откровений, смерила Елисеева испепеляющим взглядом. - Никаких карт, Елисеев. И никакой Грузии. Я иду писать рапорт Соловцу. О твоём аморальном поведении. И о моем немедленном переводе. В Магадан. В Сибирь! На Сахалин! Добровольно. Она резко развернулась и, чеканя шаг, направилась обратно к кабинету начальства. Андрей смотрел ей вслед с задумчивой улыбкой.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!