Вернутся к фанфику

Джоанна Мейсон, восемнадцать лет

30 июня 2025, 22:36
Вечером нам показывают очередное шоу с портретами. Погибших аж шесть — больше, чем в первый день, что очень нетипично. Обычно половина участников погибает еще у Рога, а дальше количество игроков снижается плавно. Но такой уж у нас сезон: дохлякам дали побольше времени на занятия, а значит, чуть больше шансов на выживание. Не слишком много, конечно же. Третий выбыл в полном составе: земляк Кэти тоже погиб. Восьмой и Двенадцатый постигла та же участь: от них оставались девушка и юноша, оба мертвы. Дальше по списку смертей: девушки из Десятого и Одиннадцатого. У профи ничего не изменилось: пока что все живы. Но дохляков осталось раз-два и обчелся, так что это ненадолго. Их хлипкий союз вот-вот начнет трещать по швам, и они начнут вырезать друг друга. А пока остались я, Лерой, трое профи. И вроде бы парни из Шестого, Девятого и Десятого. Плохо. В смысле, плохо, что живы парни — против них у меня шансов меньше. Дохляка из Шестого уложила бы одним ударом, имей я возможность вставать, а вот с Девятым и Десятым даже в добром здравии пришлось бы повозиться. Что уж тут говорить про реалии. Лерой ранен, но ему не может быть так же хреново, как мне. Думаю, если мы встретимся, никто на мою победу не поставит — в том числе, я сама. Сплю я плохо, беспокойно, все слушаю: не крадется ли ко мне кто-то? Принимаю за шаги то журчание ручья, то вой ветра, то звуки птиц, прыгающих с ветки на ветку. Хорошо, кстати, что птицы тут тоже есть, наверняка можно найти их гнезда. О том, чтобы кого-то подбить, не может быть и речи: ни оружия, ни ловкости у меня для этого не найдется. Хотя насчет оружия… Проснувшись, я первым делом отрезаю от своей веревки небольшой кусок, нахожу хорошую палку и приматываю к ее основанию нож Кэти. Получается приличное копье. Кидаться — точно нет, заколоть кого-то — может быть. Довольная, я разглядываю поделку. Надо бы опробовать, но на ком? Добыча сама идет мне в руки: из той щели, в которую вчера сбежала мышь, показывает носик еще одна. Может, та же самая — кто их там различит? Выглядывает, принюхивается, делает пару шагов вперед. Я замираю. Смотрю, как мелкая тварь крадется вдоль края родника, и мысленно считаю: раз, два, три… еще чуть-чуть… Мышь делает последний шаг, и я со всей силы втыкаю копье в землю, почти наугад. Что-то хрустит, слышен писк, и моя добыча замирает. Все, готово. Доползаю до нее и разглядываю. Тут на один укус, но это лучше, чем ничего. Жаль, не получится поджарить: я не настолько рехнулась, чтобы разводить костер, от которого даже смыться подальше не смогу, если что. Как могу снимаю шкурку. Хорошо, что мышь — не та дичь, что требует деликатной обработки. Вырезаю самые вонючие потроха, оставляю их на земле: может, на запах придет кто-то поинтереснее. На крайний случай, потом доем сама. Режу, жую, глотаю. Противно, мало, но лучше, чем ничего. Заедаю остатками пайка Кэти: одна галета и несколько крошечных кусочков вяленого мяса. После еды немного легче. Сидя у родника, я мою руки и нож, потом лицо. Пытаюсь расчесать пальцами волосы — бесполезно. Ветерок приносит запах земли, и мне вдруг кажется, что если я выдержала эту ночь, смогу и следующую. Кошусь на щель, из которой вылезла мышь. Все спокойно, больше никто не высовывается. Но ощущение тревоги меня не покидает. Почему-то тянет отвернуться и ничем не показывать, что я заприметила эту аномальную зону. Словно в подтверждение моих мыслей, с неба падает крошечный серебристый парашют. Я закатываю глаза: это уже даже не радует. Еда мне пока не нужна, вода тоже, разве что костыли прислали бы. Или новую ногу. Я поднимаю посылку — внутри дешевый пластиковый компас. Трясу его, кручу, стучу по нему пальцем, но стрелка не дергается. Просто указывает на восток, как будто приклеена. Серьезно? На секунду мне кажется, что Джейми сошла с ума или просто издевается. Куда мне идти с этой ногой? Да и вообще — неужели она думает, что я полезу туда, откуда пришла? Назад, к профи или Лерою? Хочется запустить этим компасом в дерево. Я даже почти решаюсь на это, но что-то меня останавливает. Хоть раз Джейми давала мне дерьмовые советы? Она, как и зрители, мое состояние видит. Вряд ли посоветовала бы мне куда-то идти, тем более лекарств и обезболивающего к компасу не прилагалось. Неужели?.. Меня пронзает холодный, липкий страх. Это не направление, а предупреждение. Не лезь к этой дыре. Смотри в другую сторону. Сделай вид, что вообще ее не заметила. Я отбрасываю компас, будто он меня укусил. Растягиваюсь на земле, смотрю куда-то вверх, в одну точку, и думаю, думаю, думаю. Наверное, Джейми считает, что я разгадала загадку пятна, из которого бьет родник. Но я не додумалась, что это такое: для меня это просто нора, из которой появляется вода и еда и в которой магическим образом исчезают предметы. Вот она, наверное, уже все поняла. И нашла способ в очередной раз обойти правила, понадеявшись на мою смекалку. Предметы, которые присылают трибутам, закупаются в специальном магазине. Никому не разрешается к ним прикасаться. Ни один ментор не сможет отправить на арену записку, открытую подсказку или что угодно, что даст трибуту все те же «несправедливые преимущества». Незаметно сломать стрелку компаса — это даже хуже, чем таскать нас с Айзеком в закрытый бассейн или на нелегальные одиночные тренировки. Джейми не просто рискует — она сует голову в пасть волку и ковыряется палочкой у него меж зубов. Судя по всему, слоняясь возле этой дыры, я рискую даже больше. Иначе она не стала бы дразнить Капитолий. Сама не знаю с чего, я вдруг начинаю реветь. Не планировала, даже не почувствовала, как подступают слезы — поняла, что плачу, только когда уже начала икать. Сначала это меня бесит: разнылась на глазах у всего Капитолия, вся искалечена, тощая, перемазанная в грязи — разве спонсоры обратят внимание на такую нюню? Но потом понимаю: это к лучшему. Идеально дополняет тот образ, который я рисовала в своих интервью. Наверное, все уже догадались, что я не такая простушка, как казалось изначально. Но эти слезы точно кого-то разжалобят, а кого-то успокоят: девочка пялилась в одну точку, потому что у нее нервный срыв, а не потому что она что-то там заметила. Нервный срыв, кстати, не прекращается. Я катаюсь по земле, стучу по ней кулаками, размазываю по лицу слезы и сопли. У меня все болит. Я хочу к Джейми. Я боюсь за нее, за себя и даже не знаю, за кого больше. Хочется орать в камеру, потому что я ее не слышу, а она меня да, а я ей не сказала кучу важных вещей. Может, уже и не будет такого шанса. Но мне нельзя: кто-нибудь уже задумался, к кому это я обращаюсь, когда получаю посылки. Я реву так, что начинает кружиться голова. Может, от боли, может, от обезвоживания, может, от того, что наконец позволила себе выдохнуть. Даже если это спектакль для Капитолия, чувства настоящие. В роль истерички я вжилась максимально. Потом все резко заканчивается, будто слезы пересохли. Я переворачиваюсь на бок, прижимаю к груди компас. Это теперь мой оберег. Буду его трогать и вспоминать: не суйся туда, куда нельзя. *** Через час я готова снова ползти на охоту. Да, я все больше и больше напоминаю себе змею, потому что моя добыча — это мыши да лягушки. Видела парочку зайцев, но их мне в таком состоянии не поймать. Еще подвернулся крот, его убивать не стала: мясо у него жирное и вонючее, такое точно нужно готовить на огне, а этой роскоши у меня нет. Пушка пока не стреляла. Плохо: все еще семь соперников, каждый из которых сильнее меня, если ничего себе не сломал. Еще парочка дней на мышиной диете, и сильнее меня будет даже пятилетний ребенок. Гнезда птиц найти не получается: наверное, все они где-то на высоте, куда мне никак не подняться. Стоять ровно я могу не больше двух минут, и то если за что-то держусь. Можно было бы подтянуться на руках, наверное, залезть на какую-нибудь ветку и перемещаться по деревьям, которые растут близко друг к другу. Но как я оттуда спущусь? Любой прыжок вниз меня наизнанку вывернет. Зато мой трюк с мышиными внутренностями работает: они притягивают любопытную ласку. У нее длинное гибкое тело, вытянутая морда, остренькие зубы. Мне всегда нравились эти зверьки: красивые, опасные, наглые. Но сейчас я смотрю на нее, и мой рот прямо наполняется слюной. Весь мой интерес к ласке — сугубо гастрономический. У нее тоже такой имеется. Она фыркает, хватает кусочек мышиной требухи и отскакивает. Поглядывает на меня своими глазками-бусинками, ничуть не боится. Прямо пир себе устроила. Я медленно, очень медленно хватаюсь за свое копье. Ласка возвращается за новым кусочком. Я ничего не делаю — просто жду. Она ехидно поглядывает: что, мол, кишка тонка? Дашь мне сожрать свою еду? Когда она снова рыпается за требухой, ее тело уже намотано на мое копье. Она затихает, и я смотрю на нее с каким-то странным уважением. Такая маленькая, а все же хищница, не жертва. Дальше схема такая же: освежевать, выпотрошить, съесть. Уже даже не тошнит от вида и запаха крови и сырого мяса: начинаю привыкать питаться как дикое животное. Это лучшее, что мне попадалось — больше мыши и не такая скользкая, как лягушка. Когда доедаю последнее, обгладываю косточки так, как будто завтра меня никто больше не накормит. Может, так и будет. Чуть позже добираюсь до ручья. Смотрю на свое отражение в луже. Половина лица в грязи, на брови корка крови, волосы спутались в свалявшуюся паклю. Интересно, вот такая версия меня тоже показалась бы Джейми красивой? Невольно хихикаю, представляя, как мы встречаемся: она такая же ухоженная и чистая, как всегда, а я воняю как падаль и выгляжу соответствующе. Вот уж сладкая парочка. Ветер пахнет свежестью, землей и лесом, но небо становится тяжелее, серее. Кажется, будет дождь. Я снова смотрю в сторону щели, из которой вылезла ласка. Никого. Я относительно сытая, отдохнувшая, а вокруг тихо и спокойно — ну просто благодать, если не считать перелома. Что-то не так. На арене так быть не должно. Мне все время кажется, что за мной кто-то наблюдает. Птицы затихли. Даже ручей как будто стал тише, или мне просто кажется. Сначала я думаю, что у меня паранойя: совсем крыша поехала после всего, что мне пришлось пережить. Потом слышу: щелчок. А дальше — второй и третий. Шорох. Листья шелестят, как будто кто-то большой, но очень легкий пробирается сквозь них, ни разу не наступая прямо. Я медленно разворачиваюсь. Замираю. И вижу первое скользкое, блестящее тело. Пауки появляются внезапно, как будто вырастают из-под земли. Сначала я думаю, что мне это просто мерещится: из-за слабости и лихорадки у меня уже бывало такое. К тому же, я до усрачки боюсь пауков. Если вдруг я сплю, и мне снится кошмар, им там самое место. Но я моргаю, а они никуда не исчезают. И это не обычные пауки. Они огромные, с блестящими телами с серо-зеленым отливом, каждая лапа — как плеть. Глаз у них много, очень много, с целый десяток, наверное — светятся тусклым, мерзким светом, как стеклышки в грязи. Звук, с которым они ползут, выводит меня из себя: мерзкий, липкий скрежет, будто кто-то возит дохлой рыбой по стеклу. Я замираю и пытаюсь их пересчитать. Один, два, шесть, восемь, дюжина… Они окружают меня полукольцом. Нет, не так. Они поджимают меня к роднику, спиной к той штуковине, от которой почему-то отлетают камни. Прекрасно. Может, и воду испортят заодно, и меня задавят. Вот на энергии ужаса у меня почему-то сразу получается вскочить на ноги, хотя до этого я почти весь день провела лежа или на четвереньках. Прислоняюсь к стволу, хватаюсь за ветки и думаю, что мне делать. Бежать долго не смогу, на дерево лезть бесполезно: пауки умеют делать это не хуже меня. И они меня уже учуяли, а значит, не отпустят. Ведь это капитолийские переродки, сразу понятно. Видимо, распорядители как-то пронюхали, что мой главный страх — проклятые восьминогие твари. Хватило бы и вида обычного паука, чтобы я начала визжать, а потом три дня плохо спала, но эти — не просто страшные. Они смертельно опасные. Не знаю, что они умеют, ядовиты они или нет, но ясно одно: если они до меня доберутся, мне конец. Видимо, зрители у экранов уже заскучали: лежу себе у ручья, жру мышей, в гущу событий не лезу. Непорядок. Один паук делает резкий рывок. Я машу копьем, он отпрыгивает, но не уходит. Они умные — умнее, чем обычные пауки. Остальные продолжают приближаться. Надо что-то делать. Быстро. В голове туман. Я вспоминаю расщелину, что видела днем — метрах в пятидесяти отсюда. Узкая, с обломанными корнями и ввалившейся листвой. Если там устроить костер, может, получится загнать их в огонь. Или хотя бы отгородиться. Больше мне нечем их пугать. Костер меня моментально выдаст, но какая разница? Иначе я позволю паукам меня настичь, а еще неизвестно, кто опаснее — они или трибуты. Я цепляюсь за деревья, за корни, за ветки. Лезу, ползу, падаю. Пауки преследуют, но не торопятся — как будто играют со мной. Пытаются вселить в меня такой ужас, чтобы мое сердце остановилось само. Оно на грани, кстати. Один ублюдок ловко подползает ко мне и кусает за ногу. Я визжу от боли, но она быстро проходит. Сначала я даже радуюсь, а потом понимаю: он укусил меня за здоровую ногу, и она онемела моментально. Я не чувствую пальцы, не могу пошевелить мышцами. Тварь тем временем кусает меня за поясницу, и все нервные окончания ниже живота будто бы пропадают. Теперь я могу только ползти, опираясь на руки. Переворачиваюсь на спину, машу копьем, пауки на время отпрыгивают в сторону, но тут же готовятся напасть снова. Надо валить как можно скорее. Пока я ползу, они сцепляются вокруг меня в плотное кольцо. Четко, методично, как будто кто-то ими командует. На инстинкты это не похоже. Они — не просто твари. Они — оружие Капитолия, которое следует указке распорядителей. Я чувствую, как начинает подламываться и левая рука: не укусили, но, кажется, я потянула ее, пока карабкалась. Все тело уже мокрое от пота, страх накрывает с головой, но впереди — эта чертова расщелина. Мой единственный шанс на спасение. Еще немного. Еще метр. Еще полметра. Бросаю взгляд назад: они по-прежнему не торопятся, и это хорошо. Если бы они атаковали всем скопом, меня бы уже не было. А так, подумаешь — паралич 70% тела. Я вваливаюсь в расщелину, цепляюсь за первые попавшиеся сухие ветки, кору, мох — все, что может загореться. Скидываю с себя рюкзак, в котором огниво. Пальцы дрожат, но я справляюсь. Огонь вспыхивает с первого раза, мне везет. Пламя лижет кору, пожирает мох, хватает сухую траву. Я поддуваю, подкладываю больше веток. Через минуту уже полыхает серьезно. Дым видно за километр, наверное, не меньше. Пауки замирают. Один все-таки лезет ко мне и тут же с неестественным визгом отскакивает: обжег свои конечности. Орет так, будто по металлу скребут наждачкой. Я сама задыхаюсь от дыма, но не прекращаю: снимаю с себя мокрую куртку, кидаю ее в огонь. Она чадит чем-то черным, на время пламя стихает, но когда ткань просыхает — разгорается с новой силой. Воняет жжеными нитками. Мне плевать — это мой единственный щит. Некоторые пауки уже убегают. Другие крутятся на месте, будто не понимают, что происходит. Парочка особенно смелых все-таки пытается проникнуть в расщелину, но тут же падает и скрипит, охваченная пламенем. Я беру еще одну ветку, поджигаю конец и швыряю прямо в самого наглого. Он вспыхивает как спичка и мерзко, душераздирающе орет. Сколько времени пройдет, прежде чем дым отравит и меня? Не очень много: пауки снаружи, а я в узком пространстве и уже вся в ожогах. Наши шансы зависят от одного: насколько твари боятся огня? Больше, чем я боюсь их и нуждаюсь в кислороде? У меня нет ответа на этот вопрос. Проходит, по ощущениям, целая вечность, прежде чем скрежет лап и вопли пауков исчезают где-то в тумане. Может, это мое воспаленное сознание решило, что они скрылись. А может, так и есть. Я уже ничего не знаю. Знаю одно: еще секунда в спертом пространстве — и я отключусь, а потом сгорю заживо. Ползу по углям, высовываю голову наружу и жадно глотаю свежий воздух. Свежий он только относительно расщелины: дымом пропахло все вокруг. Но, кажется, я уже не чувствую запаха — просто рефлекторно хватаю воздух ртом, пока легкие не перестают судорожно дергаться. На какой-то миг мне кажется, что все, я выжила. Но стоит попытаться приподняться, и тело обрушивается обратно. Ноги не слушаются. Правая с самого начала была нерабочая, левая онемела после укуса. Руки болят от ожогов, спину я не чувствую. Я вообще не понимаю, как ползу. Возможно, просто перекатываюсь по инерции, как раненое животное. Лицо обожжено, глаза щиплет дым, ладони покрыты мозолями и копотью. Но пауки ушли. В голове звенит от кислородного голодания, но это все ерунда по сравнению с тем ужасом, через который я только что прошла. Я лежу на земле, наполовину высунувшись из расщелины, и просто дышу. В какой-то момент понимаю: пахнет паленой кожей. Моей, если быть точной. Я обожгла локоть, когда выбиралась, и только сейчас боль начинает меня догонять. Прекрасно. Еще одна рана в копилку. Но это не главное. Главное — ноги. Я пытаюсь пошевелить пальцами. Ни один не реагирует. Попробовать еще раз? Пожалуйста, все та же пустота. Как будто их отрезали. Мне даже приходится посмотреть вниз, чтобы убедиться: нет, они все еще на месте. После укусов прошло уже минут пятнадцать, а я все еще парализована ниже пояса. Становится только хуже, значит, яд не действует моментально. Может, он расползается по нервам, как паутина — было бы логично. Может, совсем меня отключит — тогда все. Пытаюсь вспомнить, как они кусали. Не так, как обычные пауки — глубже, цепче. В момент каждого укуса воняло какой-то гнилью и ментолом. Этот запах все еще витает в воздухе, но он смешивается с другим, до боли знакомым. Я закрываю глаза, вдыхаю. Что-то раздражающе горькое, но очень притягательное: полынь или вроде того, не могу вспомнить название. Нет, точно не полынь. Как же называется это растение? Когда я поворачиваю голову в сторону ветра, запах усиливается. Проползаю полметра вперед, держась одной рукой. Нахожу куст с узкими листьями, на которых еще остались капли росы и пепел от недавнего пожара. Примятый, но живой. Я подношу веточку к носу — да, вот он, горький запах. Стебель переломан — видно, кто-то по нему уже ползал. То ли паук, то ли я сама. Я видела это растение в Тренировочном центре, название вспомнить все еще не могу, но что-то смутно припоминаю насчет его целебных свойств. Рисков никаких: в худшем случае, мне уже ничего не поможет, и я остануюсь обездвиженной навсегда. Я рву один лист, жую, как зверь. Горчит жутко, аж слезы наворачиваются. Пожеванное растение выплевываю на ладонь, кое-как изгибаюсь и прикладываю к месту укуса на ноге. Потом второй лист, третий. Через минуту чувствую, как в пальцах начинает покалывать. Сначала в левой руке, потом — где-то в голени. Покалывание медленно сменяется тупой болью. Улыбаюсь — это отлично. Боль значит, что я жива. Значит, еще могу что-то чувствовать. Жую больше. Чуть не подавилась четвертым листом — рот пересох, язык как кора. Надо бы ползти обратно к воде. Но это все потом, когда я смогу шевелиться, а пока главное не останавливаться. Минут через пять я уже ощущаю свою правую ногу. Она болит. О, как же она болит — она же сломана, не удивительно. Но чувствительность постепенно возвращается ко мне. Мелькает глупая мысль: сломанную ногу не надо было трогать, один хрен, она не шевелится. Пусть была парализована, но хотя бы не болела. Я начинаю хихикать, как сумасшедшая: может, мне как-то созвать пауков обратно? Господа, тут такое дело: надо бы меня укусить, но только в одну ногу. Есть добровольцы? Хохот поневоле вырывается, смешивается с кашлем, и я уже не понимаю, задыхаюсь или ржу. Наверное, я сошла с ума. И кто меня осудит? Спроси меня кто неделю назад, кто я, и я бы просто покрутила пальцем у виска. Это же всем известно. Я — Джоанна Мейсон, мне восемнадцать лет (или семнадцать, если считать по документам). Я из Седьмого дистрикта. Трибут в Голодных играх, которые никогда не настанут, потому что я влюбилась. В одну девочку, она тоже из Седьмого, раньше я ее терпеть не могла, а теперь она — мой мир. За нее я убью, умру, пойду на Игры и вернусь, чтобы снова быть с ней. Люблю читать, ненавижу плавать, по словам некоторых — отлично целуюсь. Кто я сейчас? Джоанна Мейсон, восемнадцать лет, из Седьмого. Я убила двоих (может, троих), сняла с трупа обувь, с другого трупа — куртку и ремень. Пережила нападение человека, пауков, муравьев, холод, голод, перелом. Питаюсь мышами и лягушками. Ем их, кстати, в сыром виде. Человечина? Пока не пробовала, но дайте мне пару дней — может, и до этого докачусь. Люблю жить, ненавижу быть на грани смерти, по словам некоторых (меня) — потеряла себя и уже никогда не буду прежней. Онемение потихоньку отпускает, и я понимаю: надо отсюда валить. Дым уже выдал меня, и до появления других трибутов остаются считанные часы, а то и минуты. Может, в темноте никто и не решится совать нос на мою территорию, но утром точно стоит ждать непрошенных гостей. Шине давно хана — отвалилась палка, я потеряла куски ткани, которые ее держали. Надо доползти до ручья. Там рюкзак, в нем веревка и ремень. Где-то по пути валяется самодельное копье: я выронила его, когда меня цапнул один из пауков. Подбираю пожитки, напоследок планирую хорошенько напиться из ручья и наполнить бутылку. Проще сказать, чем сделать. Яд пауков выходит из меня не сразу, шевелиться еще труднее прежнего. Холодная вода успокаивает ожоги, я хотела бы нырнуть в нее полностью, да не получится: слишком тут мелко. Утешаюсь тем, что пару минут все-таки просто отдыхаю, промокая насквозь. Потом действую как и решила: пью, забираю что должна и ищу ночлег. Уходит еще час или два в кромешной темноте, прежде чем я решаю: все, вот тут будет нормально. В земле находится очередная то ли дыра, то ли нора, в которую можно как следует зарыться. Я прикапываю себя листьями и мхом, хотя это излишняя предосторожность: за мной наверняка тянется кровавый след. Я вообще оставила непозволительно много следов. На рассвете они станут почти что сигнальными огнями. Но до рассвета еще надо дожить. Обессиленная, дрожащая, смертельно замерзшая я вырубаюсь, уже не помня ни кто я, ни где я. В небе появляется планолет, показывают лица тех, кто сегодня погиб, но они все склеиваются в моем сознании. В каждом портрете я вижу себя.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!