Вернутся к фанфику

Корона

30 июня 2025, 22:36
С утра меня начинают готовить к интервью. Почти трогательно, как радуется мне Лаверна и команда подготовки: осыпают комплиментами, лезут обниматься, талдычат, что всегда верили в мою победу. Ебаные лицемеры. Оказывается, Галатея и Лаверна — заклятые подружки. При встрече они бросаются друг другу в объятия, лобзаются в напудренные щеки, щебечут о том, у кого как дела: как поживают их мужья, дети и все родственники до десятого колена. Но я-то вижу, что они соперничают: Лаверна дает мне один совет, Галатея тут же советует другое. Одна просит Феликса немного ушить платье, чтобы подчеркнуть мою талию. Другая спорит: нет, лучше надеть какой-нибудь яркий пояс. Они ни в чем не могут договориться, но не ссорятся открыто. Просто перебивают друг друга с ласковыми улыбками: — Ой, Люцина, ты не могла бы сделать еще поярче контур ее губ? Чтобы гармонировало с бордовой заколкой. — Нет-нет, Лаверна, что ты! Это будет уже чересчур. Не нужно яркого макияжа, пусть сохраняет естественность. И так по кругу. От их бесконечной болтовни у меня трещит башка, и я огрызаюсь: — А у меня есть право голоса? — Нет! — хором отвечают они. И снова начинают обсуждать меня, будто я манекен на витрине. Джейми нет. Обычно ментору разрешено присутствовать на сборах, но ее ко мне не пустили. Галатея на это пропела: — Ой, у вас еще будет куча времени на интервью. Поверь, Джейми готовить не надо, она опытная и знает, что нужно делать. Так что уделим побольше внимания тебе. Итак, ты выходишь справа. Не вставай прямо под софиты, это подчеркнет, что ты немножко бледная… Так проходит час или два, я не запоминаю ни слова из их советов. Снова отключаюсь и думаю о другом: что сейчас делает Джейми? Как мне вести себя, когда ее увижу? На этот счет никто не выдает инструкций, а жаль. Когда я уже готова повеситься от бесконечных охов, ахов и взаимных шпилек Лаверны и Галатеи, дверь в гримерку неожиданно открывается. Заходят три незнакомых мужика в черных костюмах. Они не вооружены, но по осанке понятно: миротворцы, офицеры. Один вежливо кланяется всем присутствующим и мягко произносит: — Президент Сноу хотел бы побеседовать с победительницей. Наедине. Вы не возражаете? Комната замолкает. Даже Галатея, которая до этого хохотала как заведенная, вдруг становится тихой. Феликс замирает с заколкой в руке. Лаверна неловко оборачивается ко мне — будто только сейчас вспомнила, что я существую. До этого ее занимали исключительно споры с Галатеей. Миротворец смотрит прямо мне в глаза. Я возражала бы, будь у меня такое право — о чем мне говорить с президентом? С чего вдруг такая честь — личный визит важной шишки? Ясно, что ничего хорошего меня не ждет. Но если у меня нет права голоса даже среди собственной команды подготовки, что уж тут говорить про визиты Сноу. Я медленно киваю. — Ну конечно, — пропевает Галатея через мгновение. — Разумеется, разумеется. — Все равно нам уже пора на площадку, — вторит Лаверна. — Мы выйдем, не волнуйся, милая. Скоро увидимся. Они выходят все разом, и тут же в коридоре начинаются шорохи, приказы, цоканье каблуков. Миротворцы вежливо ждут, пока помещение очистится. Сноу заходит не сразу. Сначала я чувствую его запах: розы и что-то тухлое, как будто бы цветы вымочили в банке с кровью. Все, что я съела на завтраке, моментально подходит обратно к горлу. Потом я вижу его. Он выглядит куда хуже, чем по телеку: древний, как мамонт, очень сухой. Просто скелет в дорогом костюме. Руки скрюченные, губы в каких-то язвах, язык то и дело пытается их смочить. Было бы смешно от того, какой он жалкий, если бы не его глаза: в них столько власти и угрозы, что у меня невольно подгибаются колени. Хуже, чем глаза — только голос. Он такой тихий, вкрадчивый и приятный, что мне хочется заорать от ужаса. — Мисс Мейсон, — произносит президент, подходя ближе. — Поздравляю с победой. Панем восхищен. Я не отвечаю. Просто не знаю, что тут сказать. Он, похоже, этого и не ждет. — Вы хорошо справились, — продолжает он. — И, что особенно приятно, — без лишнего шума. Он делает пару шагов по комнате, медленно, будто любуется занавесками, будто ему интересно, из какой они ткани. Но даже когда не смотрит в мою сторону, я чувствую — сканирует. Я будто блюдо, которое официанты поставили перед ним на стол, и он собирается как следует поковыряться во мне вилкой. Я сглатываю. Пытаюсь придать лицу бесстрастное выражение. — Спасибо. Что вы имеете в виду под лишним шумом? — О, ничего особенного, — подмигивает он, почти весело. — Просто знаете, есть такие Игры, которые производят сенсацию. Я бы сказал, помогают трибутам обрести настоящую славу. Возьмем прошлый сезон, скажем. Энни Креста из Четвертого. Многим ли она запомнилась, как вы считаете? Энни, победительница, которую постарались как можно быстрее спрятать, потому что она двинулась умом. Повторы ее Игр редко крутили по телевизору. — Считаю, что не очень, — медленно говорю я. Сноу кивает, словно очень доволен моей догадливостью. — Верно. Консервативная арена, консервативный сценарий: немного переродков, один катаклизм и случайная победа только благодаря этому событию. Кому такое интересно? Другое дело — игры Финника Одэира, скажем. Раз уж мы заговорили про Четвертый. Он не просто вспоминает зрелища и восхищается ими. Он сравнивает. Наводит меня на какую-то мысль. — Какая арена была в том году: тропический лес, водопады, опасности на каждом шагу. Просто загляденье! Не буду лукавить, Финник и до начала Игр был звездой. Но арена… она щедро ему подыгрывала. Как и спонсоры: один трезубец чего стоил. Я все еще не понимаю, к чему он, но знаю — это подводка. За ней последует что-то острое. И не про Финника, а про меня. — Иногда бывает и по-другому, — продолжает Сноу. — Иногда арена обычная, а трибут исключительный. Кто первым приходит на ум… Ах да. Ваш ментор, конечно же. Он слегка улыбается, будто вспоминает старую шутку. — Забавно наблюдать за умным человеком. Кому-то слава сносит голову. А кто-то, у кого мозгов побольше, со временем становится... сдержаннее. Осторожнее. Я бы даже сказал — расчетливее. Он не смотрит на меня, но явно чего-то ждет: реакции, комментария — чего угодно. — Джейми всегда была осторожной, — тихо соглашаюсь я. — Именно, — с сожалением кивает он. — В том-то и дело, что только была. Пауза. Как будто мы оба выдыхаем перед следующей партией словесных шахмат, и у меня на доске уже почти не осталось фигур. — Скажите, мисс Мейсон, считаете ли вы ее последние поступки осторожными? Вот, например, подсказка с родником. Голос у него отстраненный, почти небрежный, как будто мы ведем светскую беседу о погоде. Но взгляд — ледяной. Безжалостный. Я смотрю ему прямо в глаза. — Я понимаю, к чему вы клоните. Заметила ли я, что с родником что-то не так? Да, заметила. И вам это известно: вы видели, что я кидала туда камни. Но нет, Джейми просто хотела, чтобы я нашла воду. А я просто хотела пить. Как только поняла, что тут есть что-то еще — отвернулась, лезть туда не стала. Трибуты каждый год получают подсказки от менторов. Просто кто-то додумывается, что делать, а кто-то нет. Сноу чуть склоняет голову, но не спешит с вердиктом. Будто пробует мои слова на зуб, пытается решить, нет ли тут каких-то скрытых смыслов. — Это разумное объяснение, — произносит он наконец. — Я вам верю. В той части, что вы просто хотели пить. Спасибо за честность, мисс Мейсон. Он подходит ближе, берет с комода кисточку, проводит ворсом по тыльной стороне своей ладони. Совершенно лишнее движение, просто чтобы заполнить паузу. Он затягивает наш разговор, давит на меня тишиной. Я не выдерживаю, горячо выпаливаю: — Она ничего не знала, как и я. На востоке была вода, но там прятались другие трибуты. На севере разбили лагерь профи. Запад — просто самое свободное и удачное направление. Он почти улыбается, и от этой улыбки меня передергивает. Она фальшивая, змеиная, делает его еще старше и неприятнее. — И снова я вам верю, — говорит Сноу. — Но вот что касается Джейми… Неважно, даже, верю я ей или нет. Давайте вернемся к моему первому вопросу, слегка его перефразируем: не считаете ли вы, что ее поведение — наглость? Или даже… вызов? Я отвечаю не сразу. Но президент меня не торопит: просто смотрит, как я ерзаю, подбирая слова. Воздух в комнате кажется слишком плотным. В горле вяжет. — Она помогала мне, — говорю. — Как могла. Искала любую возможность. — Возможность, — повторяет он. — Интересное слово. В системе, где все возможности либо даются, либо отнимаются, искать их — уже бунт. Он разворачивается ко мне. — Для вас ведь не секрет, что я знаю про ваши отношения? Не надо делать такое лицо, мне на это плевать. Можете не верить, но я все еще помню, что такое молодость, гормоны и желание заполучить симпатичную девушку. Что мне тогда не нравится? То, как Джейми распоряжается своими... привилегиями. Внешность, обаяние, тонкий вес в обществе — все это можно было потратить на себя. Но она потратила на вас. Он смотрит на меня, чтобы убедиться, что я слушаю внимательно и ловлю каждое его слово. Так и есть: пока он сканирует меня, я так же сканирую его. — До вас она держала себя в руках. Не позволяла себе тренировок под носом Капитолия, не играла с отключениями камер. Значит, это ему тоже известно. Джейми говорила, что на допросах ей это не припоминали. Но, видимо, слепых пятен больше не осталось. Президент знает все. Пауза. — Независимо от того, участвует она в мятеже или нет, это уже неприемлемо. Она украла кусок капитолийской власти, вышла из-под контроля. И сделала это не только тайно, за спиной, но и в прямом эфире, отправив вас к роднику. Он встает, расправляет пиджак, и я понимаю: разговор окончен. Сноу сказал все, что хотел, и сейчас уйдет. А у меня остался главный вопрос. Впервые за всю встречу я теряю лицо: вскакиваю с места, вцепляюсь пальцами в столешницу. Почти кричу: — Подождите! Сноу медленно оборачивается. Смотрит на меня прищуром, в котором смешаны злость, любопытство и презрение. Я выпаливаю: — Что мне сделать, чтобы это исправить? Скажите, что нужно — я сделаю все. Хотите, чтобы я спала со спонсорами? Я буду. Хотите, чтобы превозносила Капитолий до небес? Тоже буду. Что сделать? Президент делает вид, будто удивлен и всерьез раздумывает над моим вопросом. Хотя я уверена: он его ждал и с самого начала заготовил ответ. — Что сделать? — повторяет он, как будто пробует мои слова на вкус. — М-м. Сноу делает пару шагов обратно, медленно, неторопливо. Потом останавливается — уже ближе ко мне, но не вплотную. Поза расслабленная, вальяжная. Это явная демонстрация власти. — Боюсь, ничего, — вздыхает он, будто ему и правда жаль. — Не в ваших силах. Мне нужно, чтобы Джейми растворилась. А ваш… Как бы это правильно сказать… союз… Он только привлекает к ней еще больше внимания. Заставляет идти на безумные поступки. Делает ее опасной. Он наклоняется ко мне, и я чувствую запах его дыхания: зловонный, тошнотворный. Наверное, у меня изо рта воняло так же, когда я лопала сырых мышей. — Даже если мятежники ее еще не завербовали, они точно попытаются. Им бы не помешал человек с таким уровнем влияния на умы. — Она не будет влиять ни на чьи умы, — говорю я. — Я обещаю. Все, что ей нужно — чтобы ее и меня оставили в покое. Чтобы мы вернулись в Седьмой. Сноу замирает, как будто прислушивается — не ко мне, а к собственным мыслям. — В Седьмой, — повторяет он. — Да. Конечно, вам бы этого хотелось. Он смотрит в сторону, делает шаг. И вдруг его тон меняется: становится твердым, деловым, холодным. Ни следа от былых попыток меня задобрить или убаюкать. — А я вот даже не знаю, чего мне от вас хотеть, мисс Мейсон. Как будто бы нечего, слишком уж вы мелкая сошка. Не обижайтесь, я это говорю как комплимент. Почему-то я не могу разозлиться. Обычно я бы огрызнулась, нахамила, и только потом подумала, что это был перебор. Что с важными людьми так не разговаривают, и я попала в какую-то задницу из-за того, что не умею держать рот на замке. Но Сноу добился чего хотел: от его слов я просто чувствую себя очень маленькой, неважной, мусором. Понимаю, что он прав — мне нечего ему предложить, нечем надавить. Он видит мою реакцию и улыбается. — Да, вы поняли, о чем я. Если вернуться в начало разговора, вы — не исключительная. Не проявили себя на арене как-то по-особенному: не создали драму, не рискнули жизнью ради товарища, не были высококлассным бойцом. Лично я вас за это очень ценю. Но вы слишком… забываемая, понимаете? Он разводит руками и картинно грустно улыбается: мол, хорошая вы девчонка, но уж больно жалкая. И добавляет: — Через год никто не захочет, чтобы ментором новых трибутов стали вы. Публика по-прежнему будет помнить не вас, а ее. Он оборачивается, и теперь смотрит совсем иначе: почти без эмоций, как на больное место, которое надо вырезать. — Я не хочу, чтобы ее помнили и цитировали. Именно таких как Джейми поднимают на знамена, когда начинают бунт. А если публика будет помнить ее, нам с вами придется сделать выбор. Не очень приятный. Я чувствую, как сжимается живот. Сноу продолжает: — Есть другой вариант. Гораздо более… элегантный. Вы выходите на сцену. Становитесь героиней, единственной звездой этих Игр. Все замечают, какая вы замечательная: одинокая, яростная, несломленная. Влюбляются в вас. Хотят вас, а не ее. И тогда, знаете, что случается? Он наклоняется ближе, шепчет почти ласково: — Вы занимаете ее место. Джейми просто… исчезает. Ни убийств, ни громких скандалов. Просто уходит в тень, потому что никому больше не интересна. И никто не задает лишних вопросов — ни хороших, ни плохих. Но вы, наверное, понимаете, что у такой игры есть свои последствия. Я непонимающе пялюсь на него. Он выдыхает, как будто устал объяснять очевидные вещи такой простой деревенской дурочке. — В нее придется играть много-много лет. Быть обворожительной, но не слишком. Умной, но не язвительной. Сильной, но без амбиций. Такой, какой была Джейми, пока не потеряла голову из-за чувств, которые она себе придумала. Управляемой звездой, не символом. Я молчу, не чувствуя ничего, кроме опустошения. Управляемой я быть смогу. Прикажут молчать — буду молчать. Улыбаться — натяну улыбку. Надену все, что скажут, скажу все, что напишут. Это несложно. Но стать звездой? Разве не Сноу только что убеждал меня, что я никто, что через год меня даже не вспомнят? Сноу изучает мое лицо. Как будто пытается принять решение, взвешивает, проглотила ли я наживку. Убеждается, что да, проглотила по самые гланды. — Сегодня — церемония, и это ваш шанс блеснуть. Интервью, эфир, праздничный банкет. Он произносит это как будто мимоходом, будто перечисляет пункты повестки. А я уже чувствую, как сердце поднимается к горлу. — Интервью, как вы понимаете, должно пройти безупречно. Молчу. — Я не сомневаюсь, вы справитесь. Вам ведь будет несложно… остаться в центре внимания? У Джейми, разумеется, будет место на трибуне, она его заслужила. Ментор победителя — это всегда почетно. Только давайте сделаем так, чтобы это было почетно, а не… ярко. В конце концов, звезда этого дня — вы, а не она. Он все еще не смотрит на меня. Теребит в руках носовой платок, ткань которого вся в каких-то бурых пятнах. — Не нужно, чтобы зрители заново в нее влюблялись. Не нужно, чтобы камеры искали ее взгляд. Я хочу, чтобы запомнили только вас. И ровно настолько, насколько вы отличились в Играх — не больше. Я хочу, чтобы вы ради этого очень-очень постарались. Я слышу собственное дыхание. Оно вырывается из груди чуть громче, чем хотелось бы. Президент понижает голос, почти шепчет: — Предлагаю вам тоже забыть, как вы в нее влюблены. Чтобы не пришлось потом забывать ее навсегда. *** Проще пообещать, чем сделать. Как только я вижу Джейми, тело предательски дергается в ее сторону. Потому что выглядит она очень плохо — еще хуже, чем тогда, в госпитале. Мы не виделись всего пару дней, а за такой короткий срок ее болезненная худоба превратилась в настоящее истощение. Щеки ввалились, губы потрескались, под глазами — какие-то новые лиловые тени. Их не может скрыть даже яркий макияж. Она стоит чуть поодаль, в тени, разговаривает с Лаверной и Галатеей. Когда видит меня, невольно улыбается. Я делаю вид, что не заметила. Не иду к ней, не машу, не ищу ее взгляд. И она, конечно, все понимает. Глаза у нее становятся чуть-чуть тусклее, но лицо не меняется. Этого она и ожидала. Я так ненавижу себя за то, что не могу улыбнуться ей в ответ, что это почти физически больно. Чувствую себя предательницей. Но такая уж у меня теперь роль: победительница, одинокая звезда экрана. Без привязанностей, без сюжета, кроме одного: вот девочка с топором, вот как она выжила. Вот она вживую. Аплодируйте. Меня подхватывает ассистентка с гарнитурой, что-то быстро говорит про порядок выхода: где остановиться, где помахать публике. Я тупо киваю, но краем глаза все пытаюсь уловить хоть что-то в Джейми: есть ли следы синяков, выглядит ли она напуганной. Не могу: она стоит спиной, мне ничего не видно. — Джоанна? Все в порядке? — спрашивает кто-то, но я уже иду на сцену. Меня дергают за рукав: — Ты куда собралась? — шипит Лаверна. — Соблюдай официальный порядок: команда подготовки, сопровождающая, стилист, ментор — и только потом ты. Я замираю на месте, как оглушенная. Септим и Люцина оттирают меня в сторону, поскорее выскакивают к публике — так им хочется себя показать. Зрители к ним очень благосклонны: еще бы, знакомые лица. Те же люди, что сопровождали на арену победителя всего несколько лет назад. Эти идиоты раскланиваются, машут руками, будто в моей победе есть их заслуга. Потом Лаверна, за ней — Феликс. Они тоже получают свою минутку славы. Но я вообще на них не смотрю. Я чувствую движение за своей спиной, и по одному звуку шагов знаю, кто выйдет на сцену следующим. Когда Джейми проходит мимо меня, она слегка задевает меня плечом. Единственный аналог объятий, который нам позволен. Даже от этого легкого прикосновения мое тело вспыхивает. Я ничего не говорю, хотя очень хочется. Просто смотрю ей вслед — на ровную спину, идеально уложенные светлые волосы, слишком короткое и открытое платье, в которое вырядил ее Феликс. Зал взрывается. Зрители встречают ее не просто аплодисментами — овациями. Они свистят, улюлюкают, показывают какие-то плакаты (на одном я успеваю рассмотреть «Джейми, я хочу от тебя детей»). Так не хлопали никому — ни стилистам, ни даже Цезарю Фликерману, который открывал это шоу. Меня будто окатили ледяными помоями из ведра. Ее здесь любят, и не удивительно — как ее не любить? А Сноу хочет, чтобы этой любви не было. Чтобы я откусила от нее огромный кусок, забрала себе, влезла в ее шкуру. Играла ее роль. Только Джейми ничего не делает для того, чтобы получать внимание, никогда не делала. Даже самой лучшей актерской игрой это не перебить, все равно получится фальшивка. Сегодня она особенно зажатая: коротко кивает зрителям, натянуто улыбается, поднимает вверх руку и отходит в сторону. Кто-то пихает меня в спину: — Ну? Давай, вперед! Я чуть не спотыкаюсь на каблуках и машинально шагаю к пластине, которая должна поднять меня наверх. Выхожу на сцену, машу зрителям, что-то бормочу, хотя сама не понимаю, что именно. Цезарь Фликерман берет микрофон, делает театральную паузу. — И вот она, победительница 71-х Голодных Игр — Джоанна Мейсон из Седьмого дистрикта! Зал аплодирует, свистит, топает, шумит. Громко, даже очень громко. Мне хлопают почти как Джейми — но только почти. Я замечаю это сразу: чуть менее продолжительный шум, чуть меньше криков, никаких плакатов с призывами к совместному деторождению. И этого достаточно, чтобы внутри что-то сжалось. «Ты захочешь, чтобы тебя любили». «Я хочу, чтобы вы очень постарались». Сотни других угроз, которые были сказаны или остались невысказанными, суть одна: Джейми — слишком популярна, и если так оно и останется, ей придется исчезнуть. Как-то исправить ситуацию можете только вы, мисс Мейсон. И я стараюсь. О, как же я стараюсь! Сажусь на диван легко, изящно, с поворотом головы. Тут же слегка приподнимаю подол платья. Якобы, чтобы было удобнее сидеть, но на самом деле — чтобы зрителям было получше видно мои голые ноги. Складываю руки на коленях, показывая безупречный маникюр. Как будто не мокла в грязи и не перерезала глотки, чтобы появиться на этой сцене, а просто родилась кинозвездой. Цезарь сияет. — Джоанна Мейсон! — говорит он. — Всего шесть баллов в рейтинге распорядителей, образ слабой девочки, а потом — тотальное перевоплощение! И вот ты здесь. Как ощущения? — Довольно головокружительно, — говорю я. — В прямом и переносном смысле: можно не так быстро вращать софиты? Меня укачивает. Зал заливается хохотом. Цезарь хлопает меня по коленке. — Ну, потерпи немножко, ты ведь тоже повергла нас в головокружение, когда вышла в финал. — Там у меня тоже голова кружилась, если честно. Ну, вы помните, как я валялась на снегу… Свист, овации, смех. Я улыбаюсь во все зубы, стараясь выглядеть обворожительно, а не хищно. На самом деле — считаю каждый хлопок, каждое улюлюканье. Достаточно ли я хороша? Блистаю ли я? Удается ли мне переключить внимание публики с Джейми на себя? — Расскажи, как ты готовилась к Играм? — спрашивает Цезарь, склонив голову набок. — В финале твоими соперниками были профи, а ведь они с детства ждут возможности оказаться на арене. Как ты справилась? — Я тоже готовилась с детства, — я кокетливо поправляю ворот платья. — Ела всякую мерзость, например. У нас в Седьмом это называется «школьная столовка». Цезарь ржет так, что у него на глазах выступают слезы, зрители ревут. Я пытаюсь получше рассмотреть реакцию зала, но софиты бьют мне прямо в глаза, и я нихрена не вижу. Вот этого, наверное, и хотел от меня Сноу. Я шучу остроумно, но не злобно. Не подлизываюсь к публике, поэтому не воняю фальшью. Но весь мой вид выражает покорность Капитолию. Если Цезарь скажет прыгнуть, я спрошу: «Как высоко?», если попросит в прямом эфире свернуть себе шею — сделаю. — А когда ты поняла, что победишь? Был такой момент? — Когда не умерла в первый день, — пожимаю плечами. — Дальше уже как-то обидно было бы слиться. Просто из принципа решила держаться до финала. Ответ дерзкий, легкий, я держу спину ровно, не морщусь от света. Смотрю прямо в камеру, чуть прищурившись, как будто флиртую со всем Панемом. Цезаря это восхищает. Он кивает публике: мол, поддержите даму аплодисментами! И они охотно следуют его указаниям. — Расскажи, какой момент был самым трудным? Вот теперь я на секунду зависаю. Самый трудный? Это когда я держала Кэти за руку и понимала, что ничего не могу сделать — она умрет у меня на руках. Или когда убивала парня из Шестого — безоружного, спящего. Вернее, нет, не сам момент убийства, а осмысление, что я это сделала. Мысли о том, кем я стала — вот что было самым трудным. Но такой ответ не придется по вкусу столичной публике. В то же время, отшутиться уже нельзя, нужен какой-то баланс: немножко драмы, но не так, чтобы выйти из образа счастливой победительницы. — Самый трудный? — повторяю я и делаю вид, что задумалась, хотя знаю, что скажу. — Наверное… вечер первого дня. Когда показывали портреты выбывших. Я делаю драматичную паузу, специально заменяю слово «погибших» на осторожный аналог — все как учила Галатея. Цезарь одобрительно кивает, сочувственно заглядывает мне в глаза. Ждет продолжения. — Тогда я поняла, что потеряла напарника, Айзека. До Игр мы друзьями не были, но здесь как-то сблизились. И тут… его лицо в небе. Смотрю прямо в зал, слегка поджимаю губы, будто сдерживаю слезы. Внутри — пустота. Мои чувства по поводу смерти Айзека другие, не на потеху зрителям. Не легкая грусть, а слепая ярость. Публика замирает, у кого-то прямо подступает ком к горлу, и я это чувствую. Я выдерживаю еще секунду и уже мягче добавляю: — Но потом я подумала: нельзя так просто сдаваться, Айзек бы этого не хотел. Так что пошла искать воду. И... вот, как-то так. Дальше я боролась не только за себя, но и за него тоже. Цезарь хватает меня за руку, будто страшно тронут этой историей. — Как сильно, Джоанна... — шепчет он. — И как это смело с твоей стороны. Я пожимаю плечами, вытираю сухие глаза. — Ну, я ведь чувствовала, что я не одна там, на арене. Я знала, что за нас кто-то болеет. Что Айзека запомнили, и по нему кто-то тоже горюет. На этот раз свиста нет, но овации оглушительные. Я слышу откуда-то из толпы сдавленные всхлипы, грустно улыбаюсь. Наверное, ни один трибут за всю историю Игр не устраивал такой спектакль из финального интервью — зачем? На первых да, притворяются многие: кто старается казаться опаснее, кто скрывает свои истинные способности. Победители же обычно немногословны. Все сражаются с демонами внутри головы и не особо стремятся общаться с публикой. А у меня на кон сейчас поставлено даже больше, чем было на старте, и я, кажется, прекрасно справляюсь с ролью. Но Цезарь — настоящая сволочь. Ему обязательно нужно вклиниться и все испортить: — Я знаю, что это не совсем обычное предложение, как правило, интервью победителя — это только его триумф. Но что если… Он снова замирает, оглядывает публику. Его глаза хитро поблескивают. — Ведь Джоанна сказала верно: на арене трибут не один. В первую очередь, с ним всегда его ментор. Что если мы послушаем версию ментора Джоанны, а? Хотите, друзья? Толпа ревет в ответ, как по команде. Люди вскакивают с мест, кричат, аплодируют, некоторые даже начинают скандировать имя Джейми. Я чувствую, как кровь отхлынула от лица. Нет. Нет, только не это. Я даже не оборачиваюсь — знаю, что она не может отказать, придется выйти. Что она стоит сейчас где-то за моей спиной — напряженная, собранная, но при этом до дрожи хрупкая. Цезарь театрально поворачивается к краю сцены, протягивает руку: — Друзья, встречайте — ментор победительницы 71-х Игр, Джейми Роу! И все. Я сначала думаю, что ослышалась. Что он просто… ну, перепутал формат. Заговорилась я с ним, разговор вышел душевный, и Цезарь решил, что можно чуть-чуть отойти от сценария. Но потом вижу, как у него меняется выражение лица — доля секунды, но оно успевает стать… пустым. Как у человека, который просто выполняет задание. Мои ладони моментально становятся мокрыми. Цезарь знает, что делает. И кто-то — я даже знаю кто — сказал ему это сделать. Может, команда была такая: «Если в течение тридцати наносекунд в Джоанну не влюбится весь зал — покажи ей, что она не справилась». Все усилия, вся работа, которую я проделала за последние десять минут бесполезны. Потому что как только она поднимается на сцену, зал снова взрывается. Овации проходят через меня, как ток. Я сделала все, что могла, но какая разница? Меня загнали в ловушку. Теперь я могу орать, брыкаться, скандалить, плакать прямо на сцене — и это все равно будет частью шоу. Чьего-то тщательно прописанного сценария. Джейми выходит неторопливо. Слишком медленно, будто идет по доске, перекинутой через пропасть. Свет выхватывает ее лицо, и зрители видят то, что я уже заметила раньше: она похудела, осунулась, стала почти прозрачной. Она улыбается, не мне — публике. Улыбка выходит почти извиняющаяся, неуверенная. Но мне достаточно одного взгляда, чтобы решить: она все понимает. Знает то же, что и я: над нами только что сомкнулся капкан. Цезарь не сразу продолжает, он смакует момент, обводит взглядом зал. Люди в восторге: две победительницы, ментор и подопечная, сюрприз от ведущего. Он дает публике время отреагировать, а потом делает вид, что вспомнил, зачем ее позвал: — Джейми, публика знает тебя так давно, что мы с тобой почти сроднились, да? Но связь ментора и трибута — еще сильнее. Его глаза опасно сверкают. Это точно отрепетированный сценарий, но лицо Джейми не меняется. Глаза все такие же равнодушные и уставшие, улыбка стеклянная. — Итак, расскажи нам… — Цезарь наклоняется к ней, будто просит поделиться секретом. — Что ты почувствовала, когда узнала, что Джоанна победила? Джейми отвечает негромко, четко, будто репетировала: — Облегчение. Цезарь улыбается, но она не поддерживает эту улыбку. Он, конечно, ждет продолжения, но она молчит. И в этой тишине весь зал вдруг чувствует — что-то здесь не так. Но Цезарь быстро берет ситуацию в свои руки: — Облегчение — и все? Ооо, нет, тут явно есть еще какая-то сильная эмоция. Это ведь твой первый трибут, который победил. Когда она сражалась с Эриком и Афиной… Душераздирающий был момент, правда, друзья? Ты верила, что она справится? Джейми поднимает голову. — Я знала, что будет драться до последнего. Остальное… не от нее зависело. Но я верила, что справится, конечно. — Ты ведь тоже победительница, Джейми. Ты знаешь, каково это — вернуться с арены. Что бы ты сказала сейчас своей подопечной? Прямо здесь, одним предложением. Не о победе — о том, что будет дальше. Вот здесь Джейми действительно делает длинную паузу. В зале устанавливается гробовая тишина, зрители готовы ловить каждое ее слово. Я пытаюсь удержать бесстрастную маску — будто мне плевать, что она скажет. Потом она подносит микрофон к губам: — Я бы сказала, что теперь ей придется быть сильнее, чем когда-либо. Цезарь театрально качает головой: — Сильные женщины — гордость Панема! Друзья, поаплодируем! Он забирает у нее микрофон, объявляя, что сейчас покажут фильм — самые яркие фрагменты Игр. Шутит, что Джейми это уже видела, так что может немного набраться сил после хорошо проделанной работы. Она склоняет голову, делает полшага назад, и только я замечаю, как у нее дрожат пальцы. Свет гаснет. На экране загораются первые кадры: торжественная музыка, логотип Капитолийского телевидения. Потом — привычное вступление: Жатва, лица трибутов, поезд. Я к этому готова. Но когда показывают Седьмой, внутри все равно что-то подрагивает. Вот Айзек поднимается на сцену, выглядит растерянным, но улыбается. Он в вагоне, он тренируется, ест. А потом — его смерть. Я вжимаюсь в спинку кресла. На экране показывают, как он бежит от кого-то, прячется за камнями. Он пытается что-то соорудить, ловушку, наверное. Потом — резкий шум, обвал. Склон осыпается. Айзек срывается вниз. Даже не успевает вскрикнуть. Просто падает и неудачно ударяется виском. Значит, вот как он погиб. Просто воля случая. А потом начинается история про меня — главную героиню. Вот я на арене. Вот прячусь, пью воду, крадусь, ползу, подволакивая сломанную ногу. Меня показывают умной, быстрой, безжалостной. Как я легко расправляюсь с парнем из Восьмого, как бросаю мертвую союзницу в яме, даже не попрощавшись с ней нормально. Родник вырезали почти полностью. Осталась только пара секунд, где я пью воду из ладоней. Никаких сцен с камнями, никаких намеков на подсказку. Парашюты не показывают вообще: вот у меня есть рана на бедре, а вот я шагаю нормально. Джейми нет ни в кадре, ни за кадром. В этой истории у меня нет ментора. В кадре я изобретательная, несгибаемая, бесчувственная. И очень одинокая. Дальше — драки, драки, драки. Все сцены, где я сражаюсь, вставлены подряд, без пауз: как будто все, что я делала, — это убивала. Капитолийская публи­ка в восторге: я — их новая героиня, воительница, практически профи, просто родилась не в том дистрикте. Дальше все как в тумане. Президент Сноу водружает мне на голову корону, публично поздравляет с победой. Я представляю, как вцепляюсь ему в лицо и выдавливаю глаза, а потом насмерть забиваю его чем-то тяжелым. Он, судя по его выражению, знает, что у меня на уме. Глаза торжествующе поблескивают: знают, что я этого не сделаю. Что он меня только что сломал. *** Еще час, и на очереди остается одно — праздничный банкет во дворце президента. Меня окружают спонсоры, чиновники, всякие важные персоны. Я что-то на автомате отвечаю, смеюсь над глупыми шутками, но взглядом пытаюсь поймать Джейми. Где она? Она стоит в углу, возле колонны, вымученно улыбается какой-то женщине. Я освобождаюсь от цепкой хватки Лукреция Балтуса, не обращая внимания на его возмущение и недоумение. Лечу к ней. Оттираю женщину плечом. — Извините, можно я украду ее на минутку? Не дожидаясь ответа, тащу Джейми в сторону. Она не сопротивляется, идет за мной — медленно, волоча ноги. Мы выходим на террасу, там прохладно, но омерзительно резко пахнет лавандой. Я едва могу это терпеть. Джейми опирается о перила, будто ей трудно стоять. — Что ты творишь, — шепчет она. — Ты не должна была подходить ко мне. — Мне плевать. Она качает головой. Смотрит вниз, в сад, где блестит декоративный фонтан. — Ты… Ты поняла, что происходит? — спрашиваю я. — Поняла, что это подстава? — Конечно, — тихо отвечает она. — Он пообещал мне, что оставит тебя в покое, если я буду хорошей. Если сделаю все как надо. Я сделала. Почему все так? Джейми молчит. Потом поворачивается ко мне. — Потому что его обещания ничего не стоят, так было всегда. Он никогда не обещает — он дает понять. Разницу ты чувствуешь, только когда уже поздно. Ее глаза блестят. Я тоже еле сдерживаю слезы, вспышку ярости, желание закричать на нее, на него, на весь этот чертов дворец. — Что теперь? — выдавливаю я. Джейми поднимает на меня взгляд. Это глупо, на уровне книжки про Арахну, но я вижу в ее глазах быструю хронику всего, что было: наша встреча в поезде. Ее шутки. Мое сопротивление, попытки ее подколоть. Потом — как я стала замечать, какая она красивая. Как мы впервые поцеловались. Как она смеялась над моими шутками. Как мы касались друг друга. Кадры проносятся перед глазами, как скоростной поезд. Я вцепляюсь в ее руку, мне плевать, что кто-то может войти. Прижимаюсь к ней, будто можно просто стать частью ее тела, соединиться, и никому не дать нас разлучить. Джейми не отстраняется. Она тоже вцепляется в меня, как будто мы обе падаем. Дышит часто, сжимает пальцы до боли — и только это говорит о том, что ей тоже страшно. Хотя она это скрывает лучше, чем я. — Что теперь? — повторяю я, уже почти не слыша себя. Она касается моего виска губами. — Честно? Не знаю. Хочешь совет ментора? Я не хочу совет ментора. Я хочу ее. Продолжаю хвататься пальцами за ее плечи, оставляя синяки, но она все равно добавляет: — Надо делать вид, что все хорошо. Пока так не станет на самом деле. — Давай убежим, — горячо бормочу я. — Прямо сейчас. Пусть догонят, пусть стреляют в спину, но мы… — Джоанна, — перебивает она. — Нет. Я зажмуриваюсь. — Тогда скажи хоть что-нибудь. Она молчит секунду-другую. Потом: — Я тебя люблю. Довольна? И снова эта улыбка, это лицо, которое светится от счастья, хотя никаких поводов для счастья нет. И мое светится, хотя у меня то же самое — ноль причин радоваться. Я обхватываю руками ее лицо, выдыхаю: — Спасибо, что на этот раз не стала ждать, пока я засну. А то долго пришлось бы терпеть: у меня со сном сейчас не очень. Она коротко смеется мне в губы, на секунду подхватывает на руки. — Только попробуй начать геройствовать и рисковать собой. Кстати, я найду способ держать с тобой связь. Что было дальше — и так знаете. Не заставите повторять.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!