Вернутся к фанфику

Назови меня своим домом

21 апреля 2026, 15:32
      Ночевать в разгромленном доме Мингю было бы неудобно и — по очевидным причинам — небезопасно, а привычная идея Сынгвана с дешевым мотелем оказалась отвергнутой сразу же после озвучивания.       — И когда ты в последний раз спал на хорошей кровати? — снисходительно интересуется Мингю, вынуждая Сынгвана в очередной раз за день крайне тяжело вздохнуть.       — Хорошие кровати в хороших отелях, где хорошее отношение к порядку и, следовательно, обязательная регистрация каждого постояльца в базе данных, — как ребенку объясняет Сынгван. — С тем же успехом мы могли бы просто вернуться в твой дом и провести ночь там — нас найдут одинаково быстро.       Как же тяжело иметь дело с людьми после целого года одиночества… Особенно если они глупые. Сынгван мог бы уже свернуться калачиком где-нибудь в неприметном местечке за гроши, если бы не… К слову, он мог бы уже и обосновываться в каком-нибудь милом городке с новым корейским паспортом, если бы не!       А вместо этого он медленно, но верно замерзает в чужой толстовке на ступеньках закрытого театра, выслушивая лекцию про опасности и непрактичность дешевых мотелей.       — Ладно, умник, и где же нам тогда ночевать? — не выдерживает Сынгван, переступая с ноги на ногу, чтобы разогнать по телу горячую кровь — единственное, чем он может попытаться согреться в опускающемся на улицы ночном холоде.       Мингю, не выказывающий никакого дискомфорта в связи с понизившейся температурой, обеспокоенно хмурится и замечает:       — Где-то, где ты сможешь нормально выспаться и поесть, не трясясь от ужаса в ожидании неминуемого обнаружения. Твой истощенный организм уже даже с обычной терморегуляцией не справляется.       — Эй! Я просто… с юга, понятно? — еще не привыкнув показывать свою уязвимость, спешит оправдаться Сынгван.       — Между севером и югом нашей страны не такая большая разница в температурах, — фыркает Мингю. — Я надел кофту с длинным рукавом исключительно ради маскировки — я мог бы прямо сейчас снять ее и комфортно чувствовать себя в обычной футболке. Ты пробыл на улице от силы десять минут и уже дрожишь в достаточно теплой толстовке — это не норма, Сынгван. Я готов поспорить на что угодно, что за год до этого ты, живя и работая в Сеуле — куда более северном городе, чем твой родной Чеджу — не замерзал настолько в это же время года.       Сынгван недовольно дуется, неспособный оспорить приведенные аргументы. Не хватало ему сталкера, который буквально следит за всей его жизнью, так теперь еще и полицейского, заранее собравшего на него целое досье, терпеть.       — И где же это волшебное место? — угрюмо сдается он.       Мингю достает из кармана ключи — Сынгван видел, как он забрал их у Сокмина перед уходом — и демонстративно трясет ими в воздухе.       — В одной из наших конспиративных квартир. Хотя правильнее назвать ее конспиративной квартирой отдела, в котором работает Сокмин — что делает ее обнаружение еще более затруднительным, — объясняет Мингю с плохо скрываемой гордостью пса, который сам принес хозяину тапки и очень хочет, чтобы его похвалили.       — И зачем тогда мы все это обсуждаем, если у тебя уже есть решение? — раздраженно шипит Сынгван, растирая замерзающие ладони.       — Прости. Я хотел… немного покрасоваться на фоне плохих вариантов, — неловко признается Мингю с виноватой улыбкой. — Знаешь, как герой, который находит выход из ситуации в самый кульминационный момент.       Он неторопливо обхватывает руки Сынгвана своими, давая возможность вырваться в любой момент, и тянет их к себе, прижимая к теплой шее. От неожиданности Сынгван замирает на месте, растерянный ощущением тепла, распространяющегося не только по холодной коже его рук, но и по внутренностям, которые весь последний год ощущались острыми кусками льда.       — Мне жаль, что тебе пришлось мерзнуть в ожидании, пока я достаточно самоутвержусь из-за такой глупости, — самоуничижительно фыркает Мингю, спустя некоторое время отпуская одну руку Сынгвана, а вторую — засовывая в карман своей кофты. — Пойдем.       Сынгван послушно следует за ним, позволяя в очередной раз переплести их пальцы и стараясь не думать о причинах.       — Почему вообще у Сокмина были на руках ключи от конспиративной квартиры? — смущенно меняет тему он.       — Потому что она в шаговой доступности от театра, а Сокмин в дни своих выступлений заканчивает слишком поздно, чтобы у него оставалось желание ехать через весь город домой. Считай это бессовестным злоупотреблением служебным положением, — сразу хватается за возможность наговорить на друга Мингю.       Сынгван не сдерживает смешка, наблюдая за чужой ехидной ухмылкой.       — Разве в районе таких квартир не много камер? Чтобы полиция могла следить за обстановкой и все такое, — задумчиво уточняет он.       — Все зависит от назначения места, — спешит успокоить его Мингю. — Порой в работе нужны точки «без лишнего внимания», и эта квартира — одна из них. Поверь, Сокмин не стал бы регулярно спать в рабочем пространстве, которое рассчитано на слежение. Он, конечно, любит внимание — не зря выступает в театре — но не настолько.       Сынгван просто кивает, показывая, что принял к сведению, и Мингю сосредотачивается на дороге, прокладывая им наиболее скрытый от глаз путь. Он заметно спешит, и Сынгвану требуется до смешного много времени, чтобы осознать очевидное — причина в нем самом. И в его проблеме с замерзанием — Мингю несколько раз меняет сторону, чтобы по очереди греть в своих карманах ладони Сынгвана, не прекращая движение.       Горящее под маской лицо Сынгвана тоже невольно помогает согреться.       Они оказываются на месте спустя полчаса брождений по проулкам, и для спокойствия Сынгвана Мингю первым делом проверяет все комнаты квартиры на лишнее присутствие. Все немногочисленные комнаты квартиры, как быстро подмечает Сынгван, удрученно осматривая единственную спальню с единственной — конечно же — кроватью. По крайней мере, она двуспальная, поэтому, возможно, компрометирующих ситуаций со случайными объятиями во сне получится избежать. Мингю, неловко краснеющий рядом с ним, вероятно, думает о том же самом.       — Эта квартира… редко используется для круглосуточного проживания нескольких человек, — пытается оправдаться он, смущенно разглядывая пол. — Я могу… постелить себе на полу.       Сынгван фыркает и закатывает глаза.       — Давай-ка мы оставим кровать тому, кто действительно сможет на ней поспать, — снисходительно отвечает он. — Не думаю, что она понадобится мне дольше, чем на пару часов, и, если тебя не смутит другое тело рядом на это непродолжительно время, мы можем лечь вместе — после я просто уйду на кухню или… куда-нибудь, в общем, чтобы не мешать тебе спокойно спать.       Мингю поднимает на него хмурый взгляд.       — Что в выражении «нормально выспаться в безопасном месте» тебе было непонятно?       — Я не смогу, даже если очень захочу, — устало объясняет Сынгван. — Нигде не может быть абсолютно безопасно — я отлично усвоил это за последний год. Мой организм просто не позволит мне расслабиться полностью, понимаешь? Тревога никогда не исчезает — она лишь затихает и скрывается на время, продолжая безраздельно существовать внутри меня ночью и днем, где бы я ни был.       — Здесь железная дверь, Сынгван, — настойчиво напоминает Мингю. — С засовом изнутри — помимо кучи замков — который человеку снаружи никак не взломать и не сломать. Окна на седьмом этаже без соседских окон, балконов, карнизов, деревьев — и далее по списку — в физической доступности.       Он поворачивается к Сынгвану и мягко кладет руки ему на плечи, слегка сжимая и обращая на себя чужой утопающий в сомнениях взгляд.       — Если только он не увлекается промышленным альпинизмом, ему не попасть внутрь, даже если он нас выследит, Сынгван, — уверяет Мингю. — А на самый крайний случай у меня есть пистолет. Думаю, ты можешь позволить себе довериться мне и впервые за долгое время поспать спокойно. Пожалуйста?       Сынгван, сам того не замечая, в напряженных размышлениях прикусывает губу, чем сразу отвлекает Мингю от своих глаз и после небольшой заминки вынуждает его смущенно отвести взгляд в сторону.       — Полагаю, за этот день я доверился тебе уже столько раз, что еще один роли не сыграет, — наконец соглашается Сынгван, вызывая на чужом лице радостную улыбку. — Я попробую, но не жалуйся потом, если я помешаю тебе спать.       — Не буду, — обещает довольный Мингю. — Располагайся, а я пока приготовлю тебе поздний ужин.       — Ты… что? — растерянно переспрашивает Сынгван, наблюдая за чересчур, по его мнению, восторженным идеей готовки человеком.       — Приготовлю ужин, — невозмутимо повторяет Мингю. — В шкафу есть запасная одежда и полотенца, в ванной — все необходимое, если решишь принять душ.       — Я… — все еще пытается осмыслить услышанное Сынгван. — Я не голоден, поэтому…       — Я уверен, что ты не завтракал, а на обед ты съел лишь один несчастный салат в том кафе, — многозначительно вскинув бровь, перебивает его Мингю.       — Но я его съел, не так ли? — настаивает Сынгван. — Этого достаточно и…       — Этого недостаточно, — замечает Мингю тоном строгой матери, добавляя после с нескрываемым беспокойством: — Твой организм очень ослаблен, Сынгван. Ты плохо питаешься — если это вообще можно назвать питанием — практически не спишь и находишься в постоянном стрессе. Не удивлюсь, если проблема с терморегуляцией не единственная. Вероятно, тебя также преследуют постоянные головные боли, вечная слабость и внезапные головокружения. Тебе трудно сосредоточиться, настроение скачет, а иммунитет ослаблен — поправь меня, если я ошибаюсь, но, думаю, ты хватаешь каждую простуду и болеешь дольше обычного. Наверняка еще и плохо лечишься, избегая аптек и больниц без крайней необходимости.       От удивления Сынгван не сразу находится с ответом — Мингю попал во все.       — Я не утверждаю, что один полноценный ужин исправит положение — видит бог, тебе предстоит довольно продолжительное восстановление — но он может стать началом, если… если ты позволишь мне позаботиться о тебе, — с умоляющим взглядом убеждает Мингю. — Долго в таком состоянии организм просто не выдержит, Сынгван. Организм или… ты сам.       — Думаешь, что я могу покончить с собой? — бесстрастно уточняет Сынгван, скрывая за наигранным спокойствием тот факт, что он и сам так думает.       На самом деле весь прошлый год он ощущал себя буквально в шаге от отчаянного решения. Не то чтобы один ужин что-либо глобально поменяет в этом, но…       — Я… — неловко мнется на месте Мингю, пытаясь, вероятно, подобрать наиболее тактичные и неосуждающие слова.       …но, если это успокоит одного большого неуклюжего пса, то Сынгван, пожалуй, может пойти ему на встречу.       — Нам придется идти в магазин? — со вздохом сдается Сынгван.       — Нет, здесь достаточно продуктов, — заметно оживляется Мингю. — У тебя есть какие-нибудь предпочтения? Любимая и нелюбимая еда? Аллергия?       — Тебе не нужно готовить для меня, — смущенно отмахивается Сынгван. — Я найду, чем перекусить, после душа. Не жди меня, поужинай сам и иди спать.       Кажется, сама эта идея ранит Мингю прямо в сердце. Он раздосадованно вскидывается и с отчаянием ребенка, который пытается убедить родителей, что он достаточно взрослый для самостоятельного похода в магазин, выпаливает на одном дыхании:       — Это будет очень вкусно, обещаю! И быстро! И я правда хорош в этом — я безумно люблю готовить и делаю это так часто, что… Пожалуйста, Сынгван, — Мингю прерывается, чтобы вдохнуть и на выдохе признается куда более робко и тихо — и куда более отчаянно: — Я очень… очень сильно хочу за тобой поухаживать. Позволь мне?..       Сынгван чувствует, как его сердце пропускает удар, и резко отворачивается от Мингю, направляясь к шкафу и пряча крайнее смятение на своем пылающем лице.       — Ладно, делай, что хочешь! — с преувеличенным раздражением бросает он за спину, после чего хватает первые попавшиеся одежду и полотенце и скрывается за дверью в ванную.       Только оказавшись наедине с самим собой, Сынгван переводит дыхание и задумывается над собственной реакцией. Мингю не сделал ничего… выдающегося, но сердце Сынгвана, неожиданно пропустившее удар от чужих слов, после забилось с такой скоростью, что теперь ему требуется несколько минут на возвращение к прежнему спокойному ритму. Конечно, Сынгван привык к подобным скачкам, но обычно их вызывают преследующие его испуг, тревога и паника. Никогда еще ускоренное сердцебиение не было столь… приятно волнительным и мягко согревающим изнутри.       Никогда еще у Сынгвана не просили разрешения приготовить ему ужин. Что-то настолько незначительное и не требующее отдельного внимания, как его отказ от чужих лишних усилий, приводит на ум только две привычных реакции: согласие ничего не делать и пренебрежение его словами «ради его же блага» вроде: «Не говори глупостей, я все равно сделаю это для тебя».       А Мингю сказал: «Пожалуйста, позволь мне».       Словно он не может так легко сдаться, но при этом презирает саму идею сделать что-либо — даже такую мелочь, как приготовление ужина — против чужой воли, если это не связано с его работой.       Словно только сам Сынгван может принимать какие-либо решения в отношении себя.       Это… новая для него концепция даже до появления больного ублюдка — про «после» и говорить смысла нет, ведь шраму на груди Сынгвана не нужны никакие слова, чтобы продемонстрировать полное отсутствие какого-либо согласия в его жизни за последний год.       Когда Сынгван успокаивается и перестает краснеть от одной лишь мысли о смущающе учтивом поведении Мингю — невольные воспоминания о прямо противоположном поведении преследующего его психа прекрасно помогают охладить пыл — он хватается за толстовку и тянет вверх, после чего резко морщится и озадаченно замирает на месте.       На собственном горьком опыте Сынгван узнал о том, насколько плоха идея контакта проточной воды со свежей раной — воспалившиеся ненавистные буквы на его коже заживали мучительно долго — поэтому он бегло осматривает комнату на наличие пленки или пакета, но так ничего и не находит. Не раздумывая, Сынгван распахивает дверь обратно в комнату и… застывает, роняя все вещи из своих рук прямо на пол.       Мингю, переодевшийся в серые спортивные штаны — слова богу — но не успевший надеть обычную черную футболку — господи помилуй — точно так же застывает с неловко сжатой в руке одеждой и абсолютно голым подтянутым торсом.       Сынгван отчаянно надеется, что привычные кошмары перевесят данный образ в его снах.       — Что-то случилось? — Мингю слегка хмурится, обеспокоенный — конечно же — его внезапным возвращением.       Сынгван так быстро поднимает свой взгляд выше, старательно сосредотачиваясь на чужом лице и полностью игнорируя упавшие вещи — словно так и планировалось — что причина его заминки, должно быть, становится до боли очевидна. Это подтверждают стремительно розовеющие скулы Мингю, выразительный блеск его глаз и губа, закушенная ради сдерживания глупой ухмылки.       Сынгван буквально кипит внутри от осознания, что он даже ударить заслуженно этого паршивца не сможет, если хоть одно дразнящее слово покинет его самодовольный рот, ведь для этого придется подойти, а Мингю натягивать свою чертову футболку так и не спешит.       Мингю, к слову, ничего не говорит, но Сынгван решает все-таки ударить его позже за слишком торжествующий взгляд.       — Мне нужно что-нибудь для защиты повязки от воды, — всеми силами игнорируя неоднозначную атмосферу, выдавливает из себя Сынгван.       Мингю сразу становится серьезным, бросая сочувствующий взгляд на чужое плечо.       — Прости, я совсем забыл, — раскаивается он, быстро натягивая футболку и направляясь к выходу из спальни. — Здесь точно должна быть пищевая пленка — Сокмин любит готовить не меньше меня. Я принесу и помогу тебе с ней.       — Нет! — в панике выпаливает Сынгван, заставляя Мингю замереть на месте от неожиданности. — Просто… принеси, ладно? — нервно просит он, чувствуя, как от искреннего замешательства на чужом лице по его венам растекается жгучий стыд. — Я сам сделаю все остальное.       — Но тебе будет больно снимать толстовку в одиночку, — расстроенно замечает Мингю.       — Я справлюсь, — настаивает Сынгван. — Рана в любом случае будет болеть еще какое-то время, пока не заживет — я не могу вообще не двигать рукой.       Мингю вздыхает.       — Я захвачу обезболивающее, — сдается он. — Но повязку все равно придется менять после душа, Сынгван. Это сделать самому будет куда сложнее, чем просто снять одежду и намотать пленку.       — С этим проблем нет, — легко соглашается Сынгван, успокоенный победой в отстаивании своей неприкосновенности. — Я просто надену футболку с коротким рукавом, и ты сможешь помочь мне с повязкой.       Так он и делает. Конечно, заботливо принесенным таблеткам требуется время, чтобы подействовать, и поэтому Сынгвану приходится с силой сжимать зубы для сдерживания неловких болезненных звуков, пока он самостоятельно снимает злополучную толстовку и обматывает руку пленкой, но это позволяет ему сохранить остатки собственного достоинства, которое было безжалостно разбито на осколки в ночь получения отвратительного клейма.       Сынгван отправляется на кухню — тревожно проверяя по пути все закрытые жалюзи на окнах — в простых штанах и футболке, идентичных тем, в которые переоделся Мингю — с той лишь разницей, что на нем они висят, все время норовя соскочить полностью, а не привлекательно обтягивают каждую ярко выраженную мышцу, как у некоторых. Возможно, было бы куда справедливее оставлять в конспиративной квартире комплекты одежды разного размера, а не одного единственного, идеально подходящего только всяким там потомкам Аполлона.       Раздраженный постоянно соскальзывающей с плеча тканью — и своими мыслями о чужой фигуре — а также измученный трудностями принятия душа с больной рукой, Сынгван следует за аппетитным ароматом и на ходу пытается высушить волосы полотенцем, используя только здоровую конечность. Получается так себе.       Мингю мягко фыркает, когда замечает его в дверях, и великодушно бросается на помощь, но в последний момент, уже протягивая руку, вдруг неуверенно останавливается, словно что-то вспомнив.       — Я… — также неуверенно обращается он. — Можно мне… прикоснуться к твоей голове? Чтобы помочь высушить волосы?       Сынгван поднимает на Мингю растерянный взгляд из-под полотенца, не понимая, зачем вообще спрашивать о такой мелочи, и только спустя мгновение до него доходит.       Прикоснуться к голове. От одной лишь мысли об этом по телу Сынгвана проносится мелкая дрожь, заставляющая его тяжело сглотнуть от мгновенного напряжения в горле. Сон давно стал для него территорией абсолютного ужаса из-за преследующих его кошмаров, но порой куда страшнее Сынгвану проснуться и почувствовать фантомные поглаживания по голове.       С другой стороны, мысль о том, что Мингю заметил его триггер и не только запомнил, но и отнесся к нему с уважением, пробуждает внутри Сынгвана что-то очень мягкое, теплое и отчаянно желающее заменить ужасную ассоциацию чем-то новым.       Сынгван с трудом переводит дыхание и коротко кивает, зажмуривая глаза до белых пятен под веками и буквально превращаясь в оголенный комок нервов. Ему требуются все доступные силы, чтобы не отшатнуться и остаться на месте, когда Мингю делает осторожный шаг ближе, но побороть резкое вздрагивание от первого прикосновения к голове не получается совсем. К счастью, Мингю никак не комментирует его реакцию и лишь бережно обхватывает полотенце руками, начиная нежными массирующими движениями высушивать волосы.       — Знаешь, я нашел здесь кунжутное масло, и при жарке оно… — в какой-то момент принимается отвлеченно болтать Мингю.       Сынгван концентрируется на его голосе, практически не вслушиваясь в слова, и сам не замечает, как невольно расслабляется. Когда Мингю заканчивает — попутно рассказав о всех прелестях местной кухни — он просто отходит, предусмотрительно оставляя полотенце на месте. Сынгван сам снимает его спустя несколько мгновений, которые требуются ему, чтобы собраться с духом и наконец открыть глаза.       Он пересекается взглядами с Мингю и отчетливо видит, как расширяются чужие глаза, после чего на смуглом лице растекается краска. Сынгван растерянно наблюдает за тем, как Мингю напряженно вздыхает и с отчаянием возводит глаза в потолок.       — Что такое? — неуверенно спрашивает Сынгван, сжимая в руках полотенце и переступая с ноги на ногу.       — Ничего! — поспешно отвечает Мингю, отворачиваясь и с преувеличенной резвостью направляясь к столу. — Думаю, сначала лучше поужинать, а потом уже…       — Мингю! — требовательно перебивает его Сынгван, тревожно хмурясь.       Видимо, что-то в его голосе вынуждает Мингю неловко застыть без движения, взявшись руками за спинку ближайшего стула, и крайне смущенно признаться:       — Правда ничего, ты просто… выглядишь мило.       — Что?.. — в замешательстве выдыхает Сынгван, а после бросает непонимающий взгляд на стеклянную дверцу одного из кухонных шкафов.       Увиденное в отражении мгновенно заставляет покраснеть и его самого — все же предательски соскользнувшая с его плеча футболка и чересчур пушистые после полотенца волосы создали незабываемую картину. Сынгван сразу бросается поправлять одежду и приглаживать непослушные пряди, но достаточно быстро сдается, когда слышит мягкий смешок.       Мингю наблюдает за его бесполезными стараниями с такой ласковой улыбкой, что у Сынгвана тоскливо тянет где-то в груди. Звук отодвигаемого стула привлекает его внимание, а многозначительное ожидание Мингю, до сих пор обхватывающего спинку руками, буквально бросает Сынгвана в жар от осознания, что за ним ухаживают.       Он был абсолютно уверен, что Мингю выразился метафорически, не имея в виду в самом деле… настоящие ухаживания.       Не доверяя собственному голосу, Сынгван молча опускается на предложенное место, пока Мингю любезно забирает забытое полотенце из его рук. Но, конечно, в итоге он все равно не выдерживает и возмущенно — смущенно — бормочет:       — Могли бы и предусмотреть одежду более маленького размера…       Мингю весело фыркает, занимая соседний стул.       — Эта квартира, как ты мог понять, закреплена за Сокмином, а он всегда был приверженцем идеологии «лучше больше, чем меньше». Больше еды в конспиративной квартире, не предназначенной для долгого проживания — лучше объесться, чем голодать — больше эмоций в любой ситуации, не требующей этого — лучше донести свою мысль вообще до всех окружающих, чем ни до кого — больше размеры для запасной одежды, хотя можно подготовить несколько разных — лучше обмотаться большой, чем натягивать маленькую.       Сынгван закатывает глаза.       — Прерогативы высоких широких придурков… — недовольно ворчит он. — Золотая середина просто существует.       — Ну, я в любом случае выше и шире него, — словно бы невзначай вставляет Мингю.       Сынгвану требуется одно невыносимо долгое мгновение, чтобы понять — Мингю сейчас очень старательно расправляет свой павлиний хвост, чтобы закрыть им возможного соперника, всплывшего в разговоре. Это так смешит Сынгвана, что он забывает о своем недовольстве и сосредотачивается на еде.       — Ты приготовил все это за время, пока я мылся? — ошарашенно уточняет Сынгван, наконец осматривая заставленный блюдами стол. — Во-первых, как? Во-вторых, зачем?.. Мы физически не съедим столько, Мингю. Ты уверен, что не придерживаешься той же идеологии, что и твой друг? — дразнит он, наблюдая за смущенным Мингю.       — Возможно, я… немного переборщил со своим желанием впечатлить тебя, — немного преуменьшает Мингю.       Сынгван насмешливо хмыкает, чувствуя, как в очередной раз обжигает его щеки, и приступает к еде. Вот только он замирает с палочками в руке после первого же укуса, сильно пугая этим Мингю, ожидающего его реакцию.       — Что-то не так? — обеспокоенно уточняет Мингю, откладывая собственные столовые приборы в сторону. — Тебе не нравится? Ты можешь не есть это, я просто…       — Это… — заторможенно перебивает его Сынгван, — очень вкусно.       Мингю растерянно смотрит в ответ, не понимая.       — Тебе необязательно щадить мои чувства, Сынгван, правда, я…       Это сразу приводит Сынгвана в себя, вызывая раздраженное фырканье.       — С чего бы мне щадить твои чувства? Не жди от меня никакого особого отношения только потому, что ты мне нравишься, ясно? И если я говорю, что это очень вкусно, значит, это очень вкусно, глупый следователь Ким.       На мгновение Мингю опешивает, а после вдруг растягивает губы в самодовольной ухмылке.       — Я тебе нравлюсь, — едва ли не светясь от радости, он вычленяет из всего сказанного только самое главное.       — Нет, я тебя ненавижу, — мелочно отказывается от своих слов смущенный Сынгван.       Мингю не обращает внимания на его оборонительные фразочки и лишь спрашивает с любопытством:       — Если это вкусно, то почему ты… так отреагировал?       — Просто успел забыть о том, какой еда может быть, — неохотно признается Сынгван, не отрывая взгляда от своей тарелки. — Вкус достаточно быстро становится второстепенным в вопросах выживания.       Он не смотрит на Мингю, не желая видеть жалость на чужом лице.       — Я был бы только рад готовить для тебя каждый день, — просто отвечает Мингю, проницательно обходя стороной неприятную тему.       От переизбытка чувств Сынгван с силой прикусывает губу.       — Спасибо, — тихо, но искренне выдавливает он из себя.       — Съешь хотя бы половину всего — и мы в расчете, — дразняще отмахивается от его благодарностей Мингю.       Сынгван в шоке вскидывает голову.       — Это невозможно! — в ужасе выпаливает он под довольный смех Мингю.       Это настолько невозможно, что в конце концов Сынгвану не хватает сил даже просто доесть свою порцию. Мингю никак не комментирует это, хоть и смотрит с беспокойством. Сынгван прекрасно понимает, что ест нездорово мало, но ничего не может с собой поделать — вероятно, его просто вырвет, если он попробует съесть больше. Организм слишком привык к небольшим порциям — часто в спешке или и вовсе на ходу — чтобы теперь вместить в себя то количество еды, которое необходимо среднестатическому взрослому человеку в день.       Сынгван окидывает взглядом то, сколько съел Мингю, и думает, что он тоже далек от среднестатического взрослого человека… только по противоположной части шкалы. И как только этот паршивец сохраняет свою фигуру?       Видимо, Мингю замечает его многозначительный взгляд и сразу пытается неловко оправдаться:       — Растущий организм, понимаешь…       Сынгван весело фыркает.       — Выглядит так, будто на самом деле ты пытался впечатлить не меня. Тяжело приходится, когда нужен второй человек, чтобы бы ты мог спокойно готовить себе целый шведский стол и при этом не выглядеть так, будто у тебя свидание с самим собой, да?       Мингю, краснея, подхватывает его фырканье и демонстративно сбегает от разговора, напоминая о необходимости срочно, вот прямо сейчас поменять повязку на плече Сынгвана.       Этим они и занимаются следующие пятнадцать минут, в течении которых Сынгван не перестает дразнить свою жертву. Конечно, он позволяет себе это лишь потому, что на самом деле Мингю совершенно все равно на чужие безобидные подколки и сам он только рад детским шуткам Сынгвана, слушая каждую с мягкой улыбкой на губах.       — Мне нравится твой смех, — в какой-то момент вдруг произносит Мингю, сосредоточенно накладывая новую повязку.       Сынгван, мгновенно заразившись краской с чужого лица, пытается вспомнить, когда вообще он смеялся в последний раз, и не может. Наверное, в прошлой жизни — так он теперь называет все, что было до появления его личного монстра. Сынгван уверен, что больше туда никогда не вернется. Даже если однажды вдруг станет свободен.       Та жизнь была для того, другого Сынгвана. И его больше нет. Вряд ли его родные захотят видеть то, во что он превратился за этот год. Сынгван даже не представляет, что они думают о нем в данный момент. Что он бросил их ради развлечений? Попал в секту? Погиб?       Сынгван не сдерживает горького смешка. Вероятно, они правы в последнем. Нынешний Сынгван едва ли сможет, как прежде, беззаботно проводить с ними время, помогая родителям, веселясь с сестрами и играя с племянниками. Любая мысль рядом с ними теперь будет омрачена бесконечным потоком тревог, которые буквально вросли в разум Сынгвана. Даже смерть психа не освободит его от всего пережитого, не заберет с собой вечный страх навредить окружающим одним своим присутствием. Сынгван будет чувствовать вину каждый раз, когда решится увидеться со своей семьей, уверенный, что подвергает их опасности — сколько еще на планете больных людей, которые могут идти по его следу?       А нынешний Сынгван так сильно устал чувствовать вину, что эгоистично предпочтет не видеться с ними совсем.       Так сильно устал, что…       Он бросает на улыбающегося Мингю задумчивый взгляд. Этот человек не знает прошлого Сынгвана, он знаком только с нынешним — угрюмым, запуганным, сломленным. Он никогда не слышал, как смеялся Сынгван раньше. Но он услышал жалкое подобие смеха — единственное, на что сейчас способен Сынгван — и сказал: «Мне нравится». Мингю, такой светлый, добрый и заботливый, посмотрел на него, колючего и шипящего, и отчаянно попросил: «Позволь мне поухаживать за тобой». Словно Сынгван… нынешний Сынгван… действительно стоит того, чтобы за ним ухаживали.              Знакомство с Мингю было большой ошибкой. Сынгван осознает это так же прекрасно, как и то, что обратного пути уже нет. Если с Мингю что-нибудь случится…       Сынгван слишком сильно устал чувствовать вину. Так сильно, что если Мингю пострадает — Сынгван не сможет больше этого терпеть. Мертвые не чувствуют себя виноватыми.       Звучит… освобождающе.       — Идем спать? — немного застенчиво спрашивает Мингю, не подозревая о мрачных мыслях в чужой голове.       Сынгван просто кивает. Мингю следует за ним в молчаливой поддержке, пока Сынгван нервно проверяет двери и окна, и не задает вопросов, когда слышит просьбу передвинуть кровать как можно дальше от всех входов в комнату. Он позволяет Сынгвану выбрать сторону и предлагает положить между ними запасную подушку, если его беспокоит близость. Сынгван отказывается, уверенный, что в любом случае проснется достаточно скоро.       Он закрывает глаза и не может подавить предательскую дрожь от того, что вообще позволяет себе сделать это в столь непроверенном временем месте. Сынгван пытается успокоиться, выравнивая дыхание и мысленно убеждая себя, что здесь безопасно, но получается плохо.       — Сынгван, — тихо зовет его Мингю, вытаскивая из плена нарастающей паники.       — Прости, я… — Сынгван не открывает глаз, слишком стыдясь смотреть на человека, которому он мешает спать. — Я сейчас успокоюсь. Или лучше… лучше я просто постелю себе на полу и…       Он уже приподнимается на локтях, чтобы встать, когда слышит одновременно мягкое и настойчивое:       — Сынгван, посмотри на меня, пожалуйста.       Сынгван делает нервный вдох, задерживает дыхание и смотрит, ожидая худшего. Мингю лежит на своем месте и протягивает ему руку. Сынгван растерянно хмурится.       — Я просто не хотел напугать тебя прикосновением без зрительного контакта, — объясняет Мингю, в ожидании приглашающе покачивая рукой в воздухе. — Давай.       Сынгван неуверенно кладет свою ладонь поверх чужой, не понимая, что конкретно от него требуется. Мингю просто пожимает его руку и опускает ее на кровать, оставляя в теплой хватке своей.       — Я здесь, Сынгван. Мой пистолет в тумбочке у кровати — мне потребуется не больше пары секунд, чтобы достать его. Что бы ни случилось, я защищу тебя. Ты веришь мне?       Сынгван выдыхает.       — Я верю.       — Я присмотрю за тобой, пока ты засыпаешь, — обещает Мингю. — Попробуй хоть немного расслабиться и отдохнуть.       Сынгван опускается обратно на подушку и чувствует, как его отвыкшее от тепла сердце буквально сгорает. Мингю успокаивающе гладит тыльную сторону его ладони большим пальцем, намеренный держать руку Сынгвана всю ночь.       Разве может Сынгван… позволить кому-то причинить вред этому человеку? Конечно, смерть в итоге освободит его от вины, но… это просто очередной побег, не так ли? Сынгван бежит уже очень долго. А Мингю стоит того, чтобы наконец перестать убегать. Стоит того, чтобы хоть раз предпринять что-то прежде, чем вообще придется испытывать это отвратительное чувство. Да, Сынгван мало что способен сделать для его защиты — у него нет оружия, сильного тела и навыков полицейского — и все же он обладает одним полезным преимуществом.       Преимуществом, которое вместе с его наконец приобретенной — спустя столько времени… он продержался действительно долго, не так ли? — готовностью умереть, создает идеальное решение.       Мингю наверняка планирует посадить этого ублюдка в тюрьму. Во-первых, у него вряд ли получится, а во-вторых… это, к сожалению, никогда не будет гарантом спокойствия. Сынгван хотел бы, чтобы тюрьмы действительно было достаточно, но он не продержался бы целый год, если бы был настолько наивным, чтобы верить в подобное.       Это не решит проблему, не подарит им спасение и свободу.       А вот его идеальное решение — подарит.       Если Сынгван изъявит желание, его личный сталкер легко позволит ему подобраться достаточно близко, чтобы можно было забрать его с собой прямиком в самый ад. Сынгван едва ли может представить, как убивает кого-то, но если создать ситуацию, в которой нужно лишь, скажем, оказаться рядом в момент собственной смерти — он справится. Например, утянуть кого-то за собой с большой высоты должно быть ему вполне по силам, не так ли?       Почему Сынгван не может просто столкнуть ублюдка и остаться в живых? Все еще не настолько наивен.       Как только Сынгван подойдет достаточно близко, в него вцепятся руками и зубами. Ему не позволят сделать даже один самостоятельный шаг в сторону. Поэтому останется только шагнуть в бездну вместе.       И может быть… может быть, Сынгвана посчитают мучеником, а не самоубийцей или — и того хуже — убийцей, и тогда он не отправится в ад с этим монстром. Что, конечно, совершенно не важно, ведь главное, что Мингю, в безопасности прожив всю свою жизнь, точно никогда не попадет в это место.       Он засыпает, успокоенный чужим присутствием и мыслями о возможном освобождении, но, верный собственным предсказаниям, вскакивает с кровати уже спустя пару часов, обливаясь холодным потом и задыхаясь от ужаса.       Мертвые лица любезно напомнили Сынгвану о том, что он уже убийца, а значит: переживать о своей дальнейшей участи совершенно не стоит — ворота вверх не откроются для него, как бы отчаянно он не стучал.       Ворота вниз ждут его, гостеприимно распахнув настежь все свои двери.       Сынгван не помнит, где он, не видит из-за темноты — и наворачивающихся на глаза слез — выход из комнаты и просто нащупывает трясущейся рукой ближайшую стену, чтобы сползти по ней на пол и тихо заплакать, уткнувшись в колени.       Он давно не плакал из-за кошмаров. Сидел по полночи, уставившись в стену, бежал по ночному городу, пока не откажут ноги и легкие, напивался, от отчаяния наплевав на все меры предосторожности — но не плакал.       Может быть, в этот раз Сынгван, позволивший себе немного расслабиться из-за чужой заботы, слишком поверил в возможность хотя бы одной спокойной ночи, и потому привычное разочарование оказалось ему непосильным. Он не замечает ничего вокруг, сжавшись в дрожащий комок, словно это может укрыть его от преследующих образов из сна: яростно обвиняющего его в своей смерти Сынчоля, со слезами делящегося своими несбыточными мечтами о жизни после университета Субина, убивающейся от горя на могиле единственного сына женщины… безостановочно следующего за ним монстра, который, стоит лишь замешкаться, схватит, нежно погладит по голове и безжалостно вонзит в тело нож, чтобы оставить личную подпись на коже.       — …ван, — в какой-то момент доносится до Сынгвана словно сквозь толщу воды. — Сынгван-а… Кван-и, все хорошо… Я здесь, я с тобой, слышишь?.. Ты больше не один и тебе не нужно прятаться в дальний угол, милый. Иди ко мне.       Сынгван чувствует мягкое прикосновение к своим плечам, которое тянет его в сторону и прижимает к чему-то теплому. Он с трудом осознает, что сидит на чьих-то коленях, пока большие сильные руки бережно обнимают его, пряча и защищая от всего мира.       — Смотри, что у меня есть, — спокойно продолжает голос. — Я так спешил к тебе, что споткнулся о твой приоткрытый рюкзак — прости, пожалуйста — и только представь мое удивление, когда из него выпало это. Он и правда тебе понравился, да?       Сжатых в напряжении рук Сынгвана касается что-то мягкое, и это немного возвращает его в сознание. Только сейчас он понимает, что в комнате достаточно светло благодаря включенной прикроватной лампе, и поэтому он легко может разглядеть… игрушку.       Плюшевый щенок в полицейской форме, которого Сынгван… по-детски запихнул в свой рюкзак ради борьбы с повышенной тревожностью, стыдливо обещая себе вернуть его хозяину позже.       — Он… — хрипло выдавливает из себя Сынгван, разжимая ладони и осторожно обхватывая ими игрушечного пса, — похож на тебя.       Мингю, в отличии от прошлого раза, не спорит и лишь мягко фыркает ему в макушку.       — Я зову его следователь Гав, — смущенно признается он.       — Ты дал имя игрушке? — находит в себе силы подразнить его Сынгван.       — Эй, кто из нас двоих таскал эту игрушку в своем рюкзаке? — шутливо защищается Мингю.       — Прости, — Сынгван шмыгает носом. — Я верну…       Мингю давит на плюшевого щенка рукой, прижимая его к груди Сынгвана.       — Нет, лучше оставь его себе, — с улыбкой просит он, добавляя прежде, чем Сынгван начнет отказываться: — Я хотел бы, чтобы он был с тобой. Мне будет спокойнее, если в твоем окружении появится еще один преданный следователь.       Сынгван не сдерживает тихого смешка сквозь редкие слезы и обнимает игрушку, устало прижимаясь головой к теплой груди Мингю и невольно вслушиваясь в успокаивающий стук чужого сердца.       — Ты глупый сентиментальный подросток в теле взрослого, — наигранно ворчит он.       — Ладно, а ты взрослый в теле подростка, который обнимает игрушку, — возвращает ему подколку Мингю.       — Эй, у меня не тело подростка, — слабо возмущается Сынгван с раздраженной улыбкой.       — Да-да, конечно, скажи это своему весу, — Мингю победно усмехается, в доказательство своего аргумента легко поднимаясь на ноги с Сынгваном в руках.       Он относит Сынгвана обратно на кровать под смущенное:       — Это не я мало вешу, это ты много… качаешься. Сила есть, ума не надо, да? Глупый качок.       — Еще скажи, что тебе не нравится этот глупый качок, — самодовольно ухмыляется Мингю, глядя на Сынгвана сверху вниз. — Как-будто я не видел, как ты смотрел на его глупое накачанное тело, когда вышел из ванной.       В шоке от столь бесстыдного заявления Сынгван на мгновение даже забывает о кошмаре и резко отворачивается от Мингю, пряча в подушках свое стремительно краснеющее лицо.       — Я тебя ненавижу, — угрюмо бормочет он.       — Ты повторяешься, детка, — невозмутимо отвечает Мингю, обходя кровать и плавно опускаясь на свое место.       Сынгван бросает на него злостный — по плану — взгляд, но сразу понимает, что план не удался, когда видит в ответ мягкую усмешку, прежде чем Мингю выключает свет.       Вместе с темнотой возвращаются призраки.       Сынгван сжимает игрушку и делает тихий судорожный вдох, который, видимо, все же слышит Мингю, потому что дальше звучит понимающее:       — Включить?       Сынгван отказывается, не желая сдаваться собственным страхам. Но и не переставая дрожать.       — Обнять? — ненавязчиво предлагает Мингю следующим.       — Я… — Сынгван неловко прочищает горло и едва слышно просит: — Да, пожалуйста.       Мингю не нужно повторять дважды — он движется вперед уже на первом неуверенном «я». Сынгван с облегчением выдыхает, когда вновь прижимается к чужой груди и слышит тот же звук, заглушающий обвиняющие голоса в его голове.       — Мне жаль, что я тебя разбудил, — искренне раскаивается он.       — Мне не жаль, — легко отвечает Мингю. — Я только рад. Не причине, по которой ты меня разбудил, конечно, а тому, что это позволило мне быть рядом с тобой в трудный момент. Я бы очень расстроился, если бы проспал все, лишь на утро узнав, как ты страдал тут в одиночку. Или, зная тебя, и не узнав вовсе.       Сынгван благоразумно не говорит ему, что он прав. Привычки делиться своими кошмарами у Сынгвана нет — вероятно, потому что раньше делиться было попросту не с кем. Но он мог бы… попробовать. В конце концов, Мингю уже даже прикасался к его голове.       — Они приходят ко мне каждую ночь, — устало начинает Сынгван.       — Кто? — негромко уточняет Мингю, расслабляюще гладя его по спине.       — Все, кто погиб по моей вине, — безэмоционально объясняет Сынгван. — Иногда и он — тоже. Думаю, они еще вернутся сегодня — слишком уж безмятежно я прожил этот день. Обычно им такое очень не нравится. Я должен страдать, понимаешь, чтобы искупить…       — Ты не должен и тебе нечего искупать, — уверенно прерывает его Мингю, сжимая в своих объятиях. — Ни в чьей смерти не было твоей вины — виноват только псих, преследующий тебя, и я готов не спать всю ночь, чтобы прогонять призраков, мешающих спать тебе, ведь они явно ошиблись адресом.       — Но если бы они не познакомились со мной…       — Тогда сталкер мог бы появиться у любого другого их знакомого — это абсолютная случайность.       — Это не случайность, если я сам сделал что-то, что привлекло его ко мне, и…       — Да, тебя абсолютно точно нужно покарать за то, как ты очаровываешь людей — я и сам попался на эту удочку. Полагаю, ты делаешь это специально — выискиваешь себе психически нестабильных жертв и невинно хлопаешь перед ними своими глазками до тех пор, пока они не оказываются полностью покорены и одержимы тобой. Страшное оружие — с таким определенно нельзя расхаживать на свободе. Мне арестовать тебя?       Тихая перепалка заканчивается взаимным фырканьем.       — Ты дурак, — заявляет Сынгван, сдаваясь.       — Я не против побыть им, если это поможет тебе услышать, как звучат твои заявления со стороны, — невозмутимо соглашается Мингю.       — Значит, утверждаешь, что мои заявления глупые, — Сынгван отстраняется, чтобы посмотреть в лицо Мингю с выразительно вскинутой бровью.       — Утверждаю, что не позволю несправедливо обвинять тебя даже тебе самому, — Мингю отзеркаливает выражение его лица, легко отвечая на вызов. — А что-либо глупое из такого очаровательного рта выходить просто не может — разве что слегка неточное, заплутавшее в лабиринте самообмана. Но не волнуйся, я здесь как раз для того, чтобы вывести тебя оттуда.       — Это будет сложно, — вздыхает Сынгван, вновь прижимаясь к чужому телу.       — Я не боюсь сложностей, — не сомневаясь, отмахивается Мингю, обнимая его.       — А чего боишься? — со слабой усмешкой интересуется Сынгван.       — Больших жуков, — со всей серьезностью признается Мингю.       Сынгван не сдерживает веселую улыбку.       — Ты дурак, — повторяет он.       — Вполне возможно, — не спорит ухмыляющийся Мингю. — Но кто хуже: дурак или тот, кому этот дурак понравился? Я вот выбираю только гениев.       — Тогда тебе стоит приглядеться к ублюдку, который преследует меня, — Сынгван закатывает глаза. — Он тот еще больной гений.       — Боюсь, я слишком далек от его идеального типажа, — хмыкает Мингю. — К тому же, мне больше нравятся гении, которые могут целый год успешно скрываться от такого ублюдка.       — Как-будто это моя заслуга… — угрюмо замечает Сынгван. — Мне просто позволяли это делать. Больше не позволят.       — Никакое позволение больше и не нужно, — твердо заявляет Мингю. — Теперь мы будем диктовать правила, а не он.       Сынгван так привык все время быть только «я», что после уверенного «мы» он едва сдерживает себя, чтобы не разрыдаться вновь.       — Я бы посмотрел, как именно ты собираешься это делать, — тихо подкалывает он слегка дрожащим голосом, пряча разбитое выражение лица в чужой груди.       — Ты посмотришь, — мягко обещает Мингю, прекрасно все понимая. — Но сначала нужно поспать.       Сынгван невольно напрягается.       — Если…       — Если кошмары вернутся, я буду здесь, чтобы отпугнуть их, Сынгван, — предугадывает чужие слова Мингю. — Но они не вернутся. В остаток этой ночи ты можешь спать спокойно. Доверься мне, пожалуйста.       Сынгван не отвечает, но заметно расслабляется, уже потеряв счет тому, в какой раз он решает довериться Мингю. Это опасная грань между большим риском и большим желанием просто положиться на кого-то другого, чтобы не справляться со всем в одиночку.       Мингю не подводит его, ведь кошмары действительно не возвращаются. Сынгван впервые за очень долгое время спит больше пары-тройки часов, а компрометирующих ситуаций с объятиями во сне избежать так и не получается. Вот только они не случайные.       Сынгван не помнит, в какой момент заснул — или потерял сознание от усталости — зато пробуждение записывается ему на подкорку буквально покадрово: первым он осознает непривычно окружающие его тепло и уют, после чувствует на своем теле чужие руки и в панике шарахается в сторону, распахивая глаза. Только те же самые руки не дают Сынгвану свалиться с кровати, хватая его за одежду и удерживая на месте. Напряженный до предела, он учащенно дышит, всматриваясь в сонные, растерянные глаза еще толком не проснувшегося Мингю.       Тот достаточно быстро оценивает ситуацию и медленно разжимает пальцы, отпуская одежду Сынгвана, которому больше не грозит падение на пол.       — Доброе утро, — хриплым ото сна голосом тихо произносит Мингю.       — Доброе… — с трудом выдавливает из себя Сынгван, постепенно приводя дыхание в норму.       Боже, какой стыд. Дважды за ночь!       — Я… — неловко начинает было он, но Мингю лишь с успокаивающей улыбкой качает головой.       — Все нормально. Я приготовлю нам завтрак.       Мингю поднимается с кровати, рассеянно проводя рукой по спутавшимся волосам и выглядя так мягко, что у Сынгвана на мгновение невыносимо щемит сердце. Он впервые за долгое время чувствует себя отдохнувшим, и все это только благодаря Мингю, который уже почти хватается за дверную ручку, хотя его пистолет все еще лежит в тумбочке у кровати, а за дверью за ночь могло появиться буквально что угодно, и…       — Стой! — испуганно выкрикивает Сынгван, заставляя Мингю замереть на месте. — Не выходи просто так. Нужно… проверить все и… возьми свой пистолет, а еще… наверное, мне лучше пойти с тобой на случай, если…       Пока он тревожно перечисляет все меры предосторожности, Мингю возвращается обратно на кровать и нежно, но уверенно обхватывает руками лицо Сынгвана.       — Кван-и, — ласково зовет он, обращая на себя все чужое внимание и вынуждая Сынгвана замолчать. — Все хорошо. Пожалуйста, пощади свое бедное сердце. Не нужно так волноваться с утра пораньше. Если тебе от этого спокойнее, то мы пойдем вместе и все проверим. Тебе не нужно уговаривать или пытаться убедить меня сделать это — я сделаю все, что ты считаешь необходимым для нашей безопасности, и даже больше, договорились?       Сынгван просто кивает, понимая, что сжавшееся от переизбытка чувств горло просто не позволит произнести что-то в ответ. Мингю улыбается и наклоняется ближе, мягко целуя его в лоб.       — Пойдем, — он вновь встает с кровати и протягивает смущенному Сынгвану руку, за которую тот берется, не задумываясь.       Другой рукой Мингю хватает свой пистолет, даря Сынгвану дополнительное успокоение, и так они наконец оказываются за дверью. Тщательная проверка всей квартиры, окон и входной двери на предмет вмешательства или непосредственного присутствия кого-то извне позволяет Сынгвану с облегчением выдохнуть. Но на всякий случай он все равно остается на кухне вместе с Мингю, пока тот готовит им завтрак.       — Насчет планов на этот день… — сосредоточенно начинает Мингю, когда они приступают к еде, но Сынгван быстро перебивает его:       — Не здесь. В квартире могло ничего не поменяться визуально, но у нас нет возможности проверить ее на наличие прослушки. Даже если нам повезло и ублюдок не смог проникнуть внутрь, это еще не значит, что у него нет других способов сбора информации. Обсудим на улице.       Сынгван продолжает есть, как ни в чем не бывало, и только спустя несколько секунд замечает, что Мингю просто смотрит на него, не притрагиваясь к собственной еде. У Сынгвана не получается определить эмоцию в чужом взгляде, и потому он лишь смущенно хмурится, опуская свой взгляд вниз и прикусывая губу.       — Если ты считаешь меня параноиком…       — Нет, — сразу опровергает Мингю, сжимая в руке палочки для еды. — Это не паранойя, это… твой способ выживания, благодаря которому ты здесь со мной, а не… где-то с ним. И я могу только бесконечно благодарить за это. Но то, насколько… буднична для тебя эта мысль, которая даже не пришла мне в голову, хотя это я здесь полицейский, каждый день работающий с преступниками… заставляет меня хотеть прямо сейчас отправиться на поиски этого выродка, чтобы свернуть ему шею собственными руками за то, во что он превратил твою жизнь.       От удивления Сынгван вновь поднимает свой взгляд вверх, смотря в печальные глаза Мингю.       — Мне не нужна твоя жалость, — неуверенно защищается он, не чувствуя никакой силы в собственных словах.       — Тогда что насчет моей любви? — совершенно серьезно предлагает Мингю.       Сынгван, совсем не ожидавший подобного ответа, застывает с открытым ртом, из которого так и не вырывается ни единого звука. Спустя мгновение он поспешно закрывает рот, чувствуя, как горят щеки, и, неловко сглотнув слюну, с наигранным раздражением возвращается к еде.       — Мы знакомы второй день, Мингю.       — Да, — легко соглашается с ним Мингю, а после с дразнящей ухмылкой вдруг добавляет: — А я уже не представляю свою дальнейшую жизнь без тебя.       — Ты!.. — возмущенно вскидывается Сынгван, когда гореть начинают еще и уши с шеей. — Твоя еда остывает, дурак!       Мингю приглушенно смеется и послушно принимается за еду, даря Сынгвану необходимую передышку.       Они не тратят много времени на сборы и вскоре покидают квартиру. С каким бы подозрением Сынгван не относился к этому месту в начале, уходя он все же испытывает легкую тоску, ведь впервые за целый год какая-то ночлежка смогла подарить ему хотя бы подобие чувства безопасности. Впрочем, вероятно, дело не в месте, а в…       — Сынгван, — настороженно окликает его Мингю, закрывая за ними входную дверь. — Ты только сильно не пугайся, ладно? Это совершенно ничего не меняет и…       Сынгван оборачивается и перестает дышать. Вся краска мгновенно сходит с лица, а кровь внутри вен леденеет, замораживая и сердце.       Нет, никакой больше чертовой тоски по этому месту. Никакого чувства безопасности. Только привычная записка на двери, словно издевка или удар под дых.       И непривычное, но ожидаемое послание вместо стандартного «Нашел»: «Я больше не играю в прятки. Мне в принципе не нужно искать тебя, ведь я и так всегда знаю, где ты. Поэтому жди в гости. Я иду за тобой, чтобы наконец-то забрать домой.»       Сынгван не уверен, действительно ли у него подкашиваются ноги или это просто кружится голова, но на всякий случай он тянется рукой в сторону, чтобы опереться о стену и избежать позорного падения. Ничего нового. Ничего неожиданного. Простое напоминание о том, где его место, на случай, если он вдруг забыл.       А Сынгван и в правду забыл. Позволил себе ненадолго отвлечься и… помечтать. О чем-то хорошем. О чем-то приятном. О чем-то несбыточном.       Он глупец, если позволил себе думать иначе. Если хотя бы на мгновение поверил, что сможет спастись. Что он не обречен на…       — Сынгван! — вырывает его из омута отчаяния Мингю.       Он хватает Сынгвана за протянутую дрожащую руку и вместо стены дарит опору в виде собственного тела, погружающего в успокаивающие объятия.       — Все хорошо, Кван-а, ничего не поменялось, слышишь? — Мингю гладит его по спине, опасаясь, видимо, касаться головы Сынгвана, пока тот в таком состоянии. — Да, он нашел это место, и я пока не знаю точно, как, но я выясню это, хорошо? В любом случае, он совершенно точно не смог попасть внутрь, а это самое главное. Он был здесь, но даже так — ты был в безопасности. Он не добрался до тебя. И не доберется. Я обещаю.       Сынгвану неловко от того, как часто Мингю приходится успокаивать его непостоянный тревожный разум. И как часто у него это получается.       — Ты же не забыл взять с собой следователя Гава, да? — тем же тоном продолжает Мингю, словно все еще говоря серьезные вещи. — В свете последних событий мы вряд ли вернемся сюда, а я не хочу, чтобы ты грустил без игруш…       — Кто это тут еще грустить без чего-то будет, а? — Сынгван вырывается и, пряча смущение за раздражением, бьет Мингю по плечу. Сильно.       Мингю шипит, потирая больное место, но выглядит крайне довольным достигнутым результатом.       Сынгван скрещивает руки на груди и, отвернувшись, возмущенно бормочет под нос:       — Конечно же, я его взял…       Мингю мягко улыбается, а после сосредотачивается на важной задаче. Он достает из рюкзака файл для бумаги и опускает в него записку с двери, не касаясь ее руками напрямую. Надежно запаковав находку и спрятав ее в рюкзак, Мингю обхватывает все еще слегка дрожащую ладонь Сынгвана и тянет за собой к выходу из здания, не обращая внимания на привычную и по-прежнему лишенную реального намерения попытку освободиться (Сынгван просто не может позволить ему тешить свое эго добровольным согласием).       — По понятным причинам я не могу начать официальное расследование, — намеренно обходя вниманием произошедшее, вновь начинает прерванный за завтраком разговор Мингю, когда они оказываются на улице. — А значит, мне нужно освободить свой график, и для этого придется зайти в участок.       — Куда по понятным причинам я не могу пойти с тобой, — Сынгван старательно делает вид, что озвученный факт совсем его не беспокоит.       Да, он определенно слишком размяк за всего один день в компании Мингю. Опасно.       — Я могу попросить Сокмина… — сразу предлагает Мингю, очевидно заметивший его беспокойство.       — Нет, — не задумываясь, отказывается Сынгван. — Нельзя привлекать к нему еще больше внимания. Он и так рискует, помогая нам. Я просто подожду тебя в людном месте — ублюдок не посмеет предпринять что-то и раскрыть себя у всех на глазах.       По лицу Мингю видно, что он далеко не так уверен в озвученном утверждении, но особого выбора у них нет в любом случае.       — Поэтому и ты в этот раз передвигайся исключительно в толпе, — продолжает Сынгван, сжимая чужую ладонь. — Никаких пустынных улочек. Плевать на камеры — очевидно, у него есть и другие способы находить нас. Пока мы не выясним, какие, будем скрываться у него на виду. Главное — не снимай капюшон. И не геройствуй.       Мингю фыркает.       — С последней частью могут быть проблемы.       Сынгван закатывает глаза.       — Проблемы точно будут, если ты заставишь меня волноваться. Проблемы насильственного характера. Потому что я ударю по твоему глупому героическому лицу со всей силы.       — Мое глупое героическое сердечко трепещет от осознания, что такой очаровательный парень может волноваться за меня, — Мингю ухмыляется.       — А будет трепетать от ужаса, когда этот очаровательный парень решит наказать тебя за лишнее волнение, — сухо предупреждает Сынгван.       Мингю это ничуть не смущает.       — Я буду послушным и приму любое наказание, как хороший мальчик.       А вот Сынгвана смущает очень даже сильно. Он возмущенно вскидывается, чтобы выдать целую гневную тираду об опасности подобной легкомысленности, но просто давится словами, когда Мингю, наблюдающий за его реакцией, соблазнительно подмигивает ему.       Сынгван быстро отворачивается, прося у бога терпения. И избавления его от привычки краснеть из-за любой мелочи. Чертов следователь Ким!       — Дурак… — едва слышно ворчит Сынгван, смотря под ноги.       — Я уже понял, что оскорбления это твой язык любви, детка, — невозмутимо добивает его довольный Мингю.       В шоке от чужой бесстыдности Сынгван на мгновение останавливается, а после вырывает руку и уносится вперед, пряча пылающее лицо, под раздраженное:       — Нет, я точно больше не могу это терпеть!..       Мингю смеется и догоняет его, моля о прощении.       Недалеко от полицейского участка они находят небольшой, но достаточно людный парк со сценой, где как раз проходит какой-то бесплатный благотворительный концерт, собравший вокруг неплохую толпу. В самом центре огороженной площадки над людьми возвышается столб с громкоговорителем наверху — Сынгван пробирается прямо к нему, чтобы у Мингю был ориентир, где потом его искать.       Они толком и не прощаются, ведь расстаются совсем ненадолго, но у Сынгвана все равно сосет под ложечкой от привычного чувства уязвимости, которое возвращается к нему сразу же, стоит Мингю скрыться с глаз. Только благодаря огромной силе воли Сынгван не достает из рюкзака игрушку, обнять которую хочется до дрожи в пальцах, потому что:       а) Взрослый человек во всем черном с плюшевой игрушкой в руках привлечет ненужное внимание.       б) Акцент на слове «взрослый». Сынгвану не нужна чертова плюшевая игрушка, чтобы успокоиться, правильно?       Музыка немного отвлекает от мрачных мыслей. Люди вокруг веселятся, танцуют и подпевают. С игровой площадки неподалеку доносится детский смех. Где-то у входа в парк звучит лай собак. Светит солнце. Обычный радостный день.       Сынгван крупно вздрагивает от каждого случайного прикосновения стоящих рядом людей. Он буквально заставляет себя не оборачиваться и не сканировать толпу испуганным взглядом. По-настоящему сильная воля ему требуется, чтобы просто остаться на месте, когда рядом проходит кто-то в очках. Сынгван сжимает зубы так сильно, что от напряжения у него сводит челюсть. На внутренней части ладоней чувствуются врезающиеся в кожу полумесяцы от ногтей.       Чувство страха уже настолько привычно, что Сынгван не помнит, каково это — не бояться. Он живет с этим чувством уже больше года. Он научился справляться с ним, по большей части сохраняя контроль над собственным телом и разумом даже в моменты паники.       То, что испытывает Сынгван сейчас… куда сильнее чувства, преследующего его целый год.       Монстр, также преследующий его… никогда еще не злился столь сильно. Даже в день, когда Сынгван спас старика, ублюдок был лишь слегка раздосадован. И то, во что в итоге вылилась эта досада, до сих пор вызывает фантомные боли в его груди.       Сынгван в ужасе от одной мысли, что с ним сделают в этот раз.       Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на музыке, и начинает дыхательную практику. Он не может позволить себе паническую атаку в подобном месте — слишком много людей и слишком мало путей для отхода.       Сынгван настолько уходит в себя, что пропускает момент, когда музыка внезапно обрывается. Только растерянные перешептывания привлекают его внимание к происходящему вокруг, и Сынгван вопросительно смотрит на сцену. Судя по замешательству на лицах музыкантов, событие явно незапланированное. Проблема с аппаратурой? Сынгван фыркает. Могли бы подготовиться и получше.       Над головой раздается механический шум.       Сынгван смотрит вверх. Теперь и громкоговоритель барахлит? Может быть, какие-то радиопомехи?       — Дорогие посетители парка, — звучит вдруг роботизированный голос, от которого по всему телу Сынгвана почему-то проносится дрожь. — Сцена заминирована.       Что?       — Время активации бомбы — пять минут. Отсчет начинается… прямо сейчас.       Словно в замедленной съемке Сынгван наблюдает за тем, как люди переглядываются друг с другом с полной растерянностью или недоверием на лицах — кто-то даже насмешливо закатывает глаза и улыбается — когда, подобно выстрелу, гремит первая точка отсчета.       Определенно не проблема с аппаратурой и радиопомехи.        Громкоговоритель разносит тиканье таймера на десятки метров вокруг, и веселье стремительно утихает.       А на смену ему не менее стремительно толпу охватывает старая добрая паника.       Все начинается с пары людей, которые первыми спешно направляются к выходу, но совсем скоро с них берут пример и все остальные. Площадка перед сценой огорожена в рамках проведения концерта, и часть паникующих бросается на ограждения, решив сократить путь к спасению, из-за чего они сталкиваются с бегущими в другом направлении и происходят первые падения на землю. Хотя все не так плохо, как могло бы быть, ведь символические ограждения действительно легко преодолеть, поэтому люди не сбиваются в большую кучу на выходе, вместо этого рассредотачиваясь по всей территории, и происходящее выглядит скорее как большая суматоха, чем опасная давка.       Все оббегают столб в центре и, следовательно, стоящего рядом с ним Сынгвана, пока тот пытается взять себя в руки.       Это просто не может быть гребанным совпадением.       Сердце стучит как сумасшедшее. Пот струится градом по коже. Голова кружится от резкого выброса адреналина, а кожа на груди болит, словно ее снова кто-то безжалостно режет ножом.       Что ему делать? Стоять на месте? Бежать с остальными? Вокруг так много людей, он ведь… в безопасности? Бомба точно фальшивка, единственная цель этой фикции — прогнать всех. Но зачем? Даже если гражданские разбегутся, скоро весь парк наполнится полицейскими — Сынгван в любом случае не будет один. Да и что это может дать? Его не похитят в общественном месте средь белого дня. Даже если никого не будет рядом в непосредственной близости, а камеры не работают. Кто-то в любом случае заметит происходящее.       Сынгван нервно оглядывается. Люди продолжают носиться вокруг — из-за неорганизованной беготни трудно рассмотреть что-либо даже в пределе пары метров.       Осознание накрывает его с головой.       Сердце пропускает удар, а в легких становится больно от слишком резкого вдоха. Пальцы немеют от ужаса. Никто не смотрит на Сынгвана.       Никто не смотрит на него, в панике спасая собственную жизнь, и даже случайно брошенные взгляды задерживаются на нем не дольше мгновения, ведь обзор постоянно перекрывает очередной пробегающий мимо.       Целью никогда не было изолировать его. Напротив, именно толпа вокруг вдруг стала идеальной средой преступления.       Преступления, которое не заметит никто, хотя оно произойдет у всех на глазах.       Даже крик Сынгвана просто сольется с криками других людей. А после никто и не вспомнит его, одетого во все черное и не привлекающего внимание.       Только Мингю. Но он ничего не сможет сделать. Он не найдет Сынгвана, как бы ни старался.       Ведь будет уже слишком поздно.       Нужно бежать… Сынгван чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Нужно бежать. Он пытается сделать шаг, хватаясь за столб, когда негнущиеся ноги вдруг подгибаются. Нужно бежать. Он заставляет свое отказывающееся функционировать тело двигаться, пробираясь в бесконечно меняющейся, словно неспокойное море, толпе. Нужно бежать! Он ускоряется, наконец переходя на бег и присоединяясь к другим паникующим.       Сынгван пытается найти самый короткий путь, сталкивается с людьми, меняет направления. В голове красным сигналом тревоги бесконечное БЕГИБЕГИБЕГИБЕГИ и ни одной связной мысли.       Он не знает, куда бежит, но как только этот вопрос рождается в замутненном паникой разуме, на смену ему тут же возникает картинка глупо улыбающегося Мингю.       Вот только у Сынгвана нет и пары секунд, чтобы насладиться мысленным образом, ведь в этот самый момент кто-то словно намеренно толкает его в спину. Едва успев выставить перед собой руки, Сынгван падает вперед, ударяясь всем телом и не сдерживая короткого вскрика от обжигающей боли в раненом плече. Он смаргивает невольные слезы и, не обращая внимания на кровоточащие ладони и сбитые колени, быстро приподнимается над землей, чтобы сделать спасительный рывок… но в последний момент его хватают за ногу и просто тащат назад.       — Нет! Отпусти! — срывающимся голосом кричит Сынгван, извиваясь и пытаясь ударить второй ногой.       У него не получается вырваться, и тогда он использует свободные конечности, чтобы оттолкнуться от земли и перевернуться на спину. Вместе с ногой проворачивается и чужое запястье, что причиняет резкую боль им обоим и вынуждает отпустить его.       Не тратя времени на разглядывание человека над собой — не так уж и много вариантов того, кто это может быть — Сынгван предпринимает еще одну отчаянную попытку подняться, но и тут терпит поражение, когда чужое тело приземляется на него сверху, придавливая своим весом.       Сынгван борется изо всех сил, пока слезы ужаса практически застилают ему обзор, но совсем скоро обе его руки оказываются в жестком захвате на животе, а ноги — надежно обездвижены чужими крепкими бедрами.       — Ну-ну, медвежонок, ты сам виноват, — негромко звучит пробирающий до костей голос. — Раньше надо было думать. А теперь уж что плакать? Даже моя любовь к твоим прекрасным слезам не смягчит твое наказание, глупышка. Но об этом потом — у нас не так много времени.       — Нет, пожалуйста… — едва слышно выдавливает из себя Сынгван скорее по привычке, чем осознанно.       Голова кружится еще сильнее, а зрение темнеет по краям, сосредотачивая весь и так скудный из-за слез обзор Сынгвана на беспросветно черных глазах, с извращенным наслаждением наблюдающих за его беспомощными трепыханиями через обжигающе холодные, несмотря на тепло солнечных лучей, блики очков. Его запястья перехватывают одной рукой, пока вторая тянется к карману, доставая оттуда… шприц.       — Нет… Нет! Не надо, не… — сквозь рыдания умоляет он, бесполезно дергаясь всем телом.       Где-то между всем этим ужасом Сынгван успевает невольно подумать о том, что Мингю все же мог удержать его запястья одной рукой. Вот только он этого не сделал.       Ублюдок зубами придерживает шприц за колпачок, в это время свободной рукой быстро засучивая вверх рукав толстовки Сынгвана. Он тянет шприц вниз, не разжимая челюсти, и тем самым освобождает иглу, выплевывая после колпачок в сторону.       — Это не больно, — с издевательской улыбкой успокаивает он. — Как комарик укусит. Больно будет потом.       Не обращая никакого внимания на срывающего голос бесконечным «нет» Сынгвана, его личный монстр заносит руку со шприцем над оголенным предплечьем и стремительно опускает вниз. Вот только в момент, когда игла пронзает бледную кожу, кто-то рядом спотыкается и налетает на них, частично сбивая тело сверху.       Большой палец ублюдка промахивается и не вводит вещество, а хватка на теле Сынгвана на мгновение ослабевает, чем он пользуется в тот же миг, вырываясь со стиснутыми зубами, пока игла все еще зажатого в чужой ладони шприца по инерции безжалостно рассекает его кожу. Сынгван вскакивает на ноги и, не оглядываясь, несется в неожиданный спасительный просвет между людьми. Не замедляясь, он перепрыгивает через уже сломанное ограждение и не перестает бежать до самой дороги, где на лету заскакивает в первый попавшийся автобус.       Сынгван тяжело дышит, пока его израненное тело трясется от адреналина, и даже не чувствует, как кровь стекает по руке, падая вниз. Лишь после испуганного восклицания девушки рядом он замечает очевидную проблему и быстро опускает засученный рукав, кроссовком вытирая несколько красных капель на полу.       — Как раз… еду в больницу, — неловко хрипит он сорванным голосом, натягивая на голову слетевший во время борьбы капюшон и прячась под ним от встревоженных взглядов.       Сынгван выходит через несколько остановок, чтобы немного пройти пешком, а после сесть на метро — пока разум находится в шоковом состоянии, тело инстинктивно двигается по привычной тактике, петляя по городу в направлении… Сынгван и сам не знает, куда именно движется.       Ответ появляется перед ним в виде дома Мингю, и Сынгван заторможенно опускается на ступеньки, бездумно смотря перед собой. Где-то в сознании мелькает мысль о том, что сегодня туда для сбора улик должен прийти Сокмин, но он не помнит, во сколько, и не знает, сколько времени сейчас. Как долго он добирался от того парка? Как долго… длилась его очередная попытка спастись?       Меньше пяти минут. Таймер еще работал, когда Сынгван убегал.       Меньше пяти минут.       Именно столько потребовалось ублюдку, чтобы превратить его в беспомощное рыдающее месиво из ужаса, отчаяния и… усталости.       Хронической, проникшей в каждую клеточку организма и уголок разума.       Сынгван снимает грязный — как и вся его одежда — каким-то чудом уцелевший рюкзак и дрожащей рукой достает плюшевого пса. Он обнимает игрушку, поджимая колени и тяжело опуская на них голову.       — Я так устал, следователь Гав, — безжизненно шепчет Сынгван, чувствуя, как тихие слезы катятся вниз по его щекам. — Я так чертовски устал.       Ему плевать на соседей Мингю и просто проходящих мимо людей, плевать, что дом за его спиной наверняка обвешан устройствами, которые уже сообщили о его присутствии больному чудовищу, и плевать на боль, которая начинает растекаться по телу, когда действие адреналина спадает.       Сынгван просто надеется, что из всех возможных вариантов Мингю найдет его первым.       И он продолжает надеяться на это, когда слышит неторопливые шаги и еще сильнее сжимается, утыкаясь в колени.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!