Часть 1

— Припёрся? Блять. Бенкендорф шумно выдохнул, откидывая голову назад и ударяясь о железную дверь затылком. Бесспорно, надежды, что Миша ушёл были глупыми, но… Блять. — И я рад тебя видеть. Холодные, давно мертвые глаза смотрят в душу с такой затаённой холодной ненавистью и презрением, что Шура искренне сожалеет, что не сдох, подобно хозяйской псине, ещё два столетия назад. Толку бы больше было. Воронцов молча уходит в свою комнату, хлопая дверью и оставляя за собой лишь лёгкий, пряный аромат вина. Пил. Впрочем, неудивительно. Бенкендорф закуривает, даже не открывая форточки. Бесполезно. Эта комната – единственное место, где они постоянно пересекаются. Запах табака и алкоголя невозможно уже вывести хотя бы потому, что, каждый день приходя сюда вновь, они начнут заново. Миша откроет новую бутылку, Шура перевернёт сигарету в новой пачке, они сядут напротив и все пойдёт по накатанной. Это не изменить. И сотни лет не хватило, о чем уж говорить теперь? Он устало плюхается в кресло, притягивая ближе табуретку с пепельницей и практически опустевшей бутылкой. Красные капли подсыхают на исцарапанной древесине, и Шура без удовольствия замечает, что они другой густоты. Кровь. Неужели не смог удержаться? Впрочем, не ему судить. Бенкендорф вытер подсохшие на краю губы брызги алого, следом раскуривая уже вторую. Зачем он пришёл? Понятно же было, что ничего за день не изменилось. Зачем они вообще приходят сюда ежедневно вот уже вторую сотню лет? Подраться? Излить всю желчь и ненависть? Потрахаться? Чернышёв говорит ему сходить к психологу. А лучше к психиатру. Чернышёва Шура шлёт к черту, не желая даже слушать. Какой в этом смысл? Хотя может и есть, вот только для самого Александра. Ему вообще все это идёт: психологи, самовыражение, личные границы, двадцать первый век… А Шуре и так заебись. Ему в новом тысячелетии идёт лишь свободный, не скованный строгими приличиями мат да сигареты, что хоть и стали намного слабее, теперь куда удобнее и нужнее. Он не думает, как они до этого дошли, что происходит сейчас и что будет дальше. Плевать. Разберутся как-нибудь. Пальцы находят кнопку включения на старом, неизвестно как выжившем магнитофоне, и комнату медленными волнами с редкими помехами наполняет голос Бутусова. Сколько бы раз Миша не просил не включать это в его присутствии, предпочитая Арию, Бенкендорф с титаническим упрямством продолжал ставить Наутилус, регулярно получая за это по лицу. Бьёт – значит любит? Нет, они просто в музыке не сошлись. Зато сошлись упрямством. — И долго ты там сидеть собрался? Шурка натурально орёт, зная, какой эффект это произведёт, однако в следующую минуту оказывается ошаращен молчанием. Ладно. Он крепости, города и страны брал, думает, одного бессмертного ублюдка довести не сможет? Зря. Бенкендорф кидает сигарету мимо пепельницы и практически может сказать, что сделал это случайно. У двери в комнату Миши оказывается в пару мгновений. Дерево крепкое, добротное, как и петли, но Шура, не сдерживаясь, бьёт со всей силы, и уже на удар третий ему открывают. Воронцов срывается молниеносно, со всей ярость и страстью, словно давно подпаленный фитиль наконец сорвало. Шурку откидывает в стену этой взрывной волной, Миша же хватает за горло, впечатывая сильнее, чтобы не смог сбежать. Вот только Бенкендорф и не планирует этого – оба прекрасно знают. — Совсем страх потерял? — Ага. И совесть. В следующую минуту Шура уже весело ухмыляется, сплёвывая на пол кровь от разбитой губы, а Миша, замерев на миг, наблюдает. Пожалуй, будь это другой момент, будь это сотню лет назад, он бы поцеловал его, слизал кровь и окончательно разодрал кожу зубами, отпив чуть больше положенного, а потом ещё несколько дней улыбался бы, смотря на припухшие от сильного разрыва губы, но сейчас злости и отвращения хватает лишь на то, чтобы прижаться ближе, не опуская руки и прошипеть тихое: «Завались». Вторая ладонь скользит ниже, сжимает до синяков и безуспешно пытается расстягнуть ширинку, пока Бенкендорф, наконец, не помогает сам. Шурка тянет руки везде: шея, бедра, плечи. Он метается быстро, лихорадочно, словно наконец дорвался до необходимой дозы. Миша замирает лишь на миг, чтобы тихо прокомментировать. — Ёбанный наутилус. — Ёбанным в ближайшее время должен быть только я, – Шурка усмехается, разводя огонь яростных чувств лишь сильнее. — Начинай работать, принцесса. В нос ему все-таки тоже прилетает. Зато заткнулся.