Глава I. Люк.

Яркая вспышка света на мгновение озаряет тёмные вихрастые тучи. Они тяжелы и влажны, и Люк не знает, от чего ему сложнее дышать – от этой влаги или от сковывающей грудь паники. Она также вцепляется в глотку стальными холодными когтями. Пальцы у Эймонда были не такими, когда он держал Люка за горло в попытке придушить годами ранее – разгорячённые после первого в жизни полёта на драконе и цепкие, жестокие пальцы. Люцерис уверен, сейчас они будут ощущаться ещё хуже, если только Вхагар не сожрёт его первой. Впрочем, глаз дяде Люк вырезал не из-за попытки придушить. Даже сейчас он помнит всепоглощающий страх, накрывший его приливом жаркой силы от осознания, что Эймонд может убить Джейса. Убить – значит, лишить брата жизни навсегда, а навсегда – это слишком долго. Маленький Люк тогда только начал осознавать, что такое смерть, целый день думал об этом во время похорон тёти Лейны. Бейла и Рейна постоянно плакали, у мамы тоже глаза стояли на мокром месте, но прикосновения её были ласковыми и утешали Люка, который, хоть и мало что понимал, однако тоже грустил. Ему было горько и от вести о том, что сир Харвин больше не вернётся – по параллели с тётей Лейной, Люк понял, что сир Харвин тоже погиб, и очень-очень не хотел верить в то, что больше его не увидит. Но у Люка всё ещё была мама с её нежными руками и мягкими губами, от которых на его пухлых щеках, лбу и носике оставались слегка влажные тёплые следы; были братья, которых Люк любил (даже когда Джейс дразнил его или когда они чуть ли не дрались за последнее миндальное пирожное); был отец, заботящийся и тоже очень любящий Люка… Рокот едва ли не закладывает уши – рёв Вхагар сливается с раскатами грома, которые сопутствуют молнии. Дело дрянь. Мало того, что Эймонд сумасшедше орёт ему про долг, звуча даже более жутко, чем уже пару лет как окончательно сломавшийся голос Джейса, когда тот рассказывал Джоффу, Эггу и Виззу страшилки, изображая самых злобных злодеев, так ещё и гроза эта… Пекло. Пекло, думает Люк, отплёвываясь и отфыркиваясь от дождя, хлещущего в лицо. Капли затекают в рот и нос, размывая зрение, бледные руки почти онемели от напряжения, вцепленные в рукоятки седла. Арракс делает манёвр, переворачиваясь в воздухе, чтобы пролететь боком между скалами, и ко всем прочим прелестям разделённого с дорогим безумным дядюшкой полёта добавляется тошнота. — Paktot! — голос Люка срывается на сдавленный кашель. Не то чтобы дракону требуются сейчас команды, он и так летит на собственной чистой воле не быть слопанным клятой старухой размером с целый замок, но Люк чувствует Арракса. Чувствует его эмоции и разделяет их, как должно драконьему всаднику, потому и пытается… помочь. Люк был бы очень рад, если бы кто-то сейчас так же помог ему самому. Эймонд смеётся. Боги, какой же больной ублюдок… и почему именно ему довелось оказаться в Штормовом Пределе одновременно с Люком?! Почему не лорду Отто, почему не сиру Кристону… почему даже не самому блядскому Эйгону?! Вероятно, Люк просто очень «везучий», а у богов на него свои планы. Боги смеются над ним, и смех их сливается со смехом одержимого им дяди где-то там, сверху, в гуще грозовых туч. Внезапный удар молнии, аккомпанируемый очередным рявканьем грома, мелькает так близко, что Люцерис невольно дёргает рукоятки седла на себя. Смех Эймонда прерывается подозрительно резко. — Daor, Arrax! Inkot! — кричит Люк Арраксу, щурясь от порывов дождя – лицо нещадно заливает, будто кто-то бьёт по нему ледяными хлыстами. Вхагар ревёт где-то сверху. Люку приходится через силу задрать голову, чтобы попытаться что-то рассмотреть – получается с трудом, однако, не заметить горящую плоть такой громадины сложно. На спине драконицы, чуть сбоку от хребта, пылает тлеющая рана, а седло её наездника… Люк с ужасом распахивает глаза, видя, что Эймонд уже совсем не восседает на Вхагар так уверенно, как ранее. На расстоянии непросто определить точно, но, кажется… дядя лежит, а не сидит. Это его шанс! Люк пользуется моментом, пока Вхагар отвлечена своей раной, которая наверняка приносит старухе боль, и натягивает поводья Арракса, но команда застревает в горле. Словно заворожённый, Люк наблюдает за тем, как явно бессознательное тело дяди выскальзывает из полусожжённого седла с разорванными цепями и летит прямо в воду. Ну и славно. Отлично. Это замечательная возможность удрать – Люк вернётся домой, к маме, в целости и сохранности, как она и заклинала его. Мама будет рада, даже несмотря на то, что с лордом Борросом Баратеоном Люцерис конкретно так её подвёл. Да кто же знал, что Эймонд сам прилетит к этому мерзкому хрычу свататься?.. Люк должен улететь. Воспользоваться возможностью, приказать Арраксу мчать в сторону Драконьего Камня как можно скорее, вырваться из стены мощного ливня и рвануть к маме, к братьям и сёстрам, к любимым миндальным пирожным… Он досадливо взрыкивает, когда совесть давит изнутри с неимоверной силой вперемешку с чем-то кипящим. И вместо этого выплёвывает иную команду: — Gūros! Сердце бьётся о грудную клетку, норовя проломить рёбра и выскочить – туда, вперёд, куда Люцерис с силой склоняется сам и направляет своего дракона, будто от этого быстрее достигнет цели. Арракс высоко трещит, разгоняясь до своего максимума, и его цепкие лапы таки успевают ухватить безвольную тушку Эймонда, предотвращая риск разбиться о воду или же утонуть впоследствии. Люк даже не уверен, жив ли дядя, но… просто не может собственноручно оставить его на верную смерть. Семеро бы побрали эту поганую совесть! Мама всегда с теплотой в голосе говорила, что у Люка очень доброе сердце, а Деймон следом добавлял короткое, но ёмкое «чересчур». Вхагар, неповоротливая глыбища, разражается огнём где-то в небе, и вся встряхивается. Люк запоздало направляет Арракса вверх и в сторону, потому что в голове всё ещё стучит набатом облегчённое «поймал-поймал-поймал». Даже резкая боль с правой стороны лица не отвлекает так, как могла бы. Он должен был бросить этого припадочного, должен был позволить ему упасть и утонуть, даже не сгорая в пламени, не познав достойную Таргариена смерть. Должен был бы – и тогда на одного врага, грозного и опасного, стало бы меньше. За что дядя боролся, на то бы и напоролся… Но Люк не делает этого и теперь пытается прорваться сквозь завесу огня Вхагар. Драконица в гневе страшна и свирепа – не зря говорят, что все драконы схожи со своими всадниками. — Sōvēs! Aderī, sōvēs! Арракс успевает проскочить вновь меж скалами, но Вхагар, видимо, осознавшая отсутствие своего всадника, выливает им вслед ещё один залп пламени. Собственный крик сливается с шипящим скулежом Арракса – огонь достаёт, обжигает, и Люк чувствует резкое жжение с той же правой стороны. Больно до того, что хочется содрать себе кожу в области века, скулы и уха. Там рана, там явно рана, которую Люк не заметил – возможно, на горячую голову попросту не прочувствовал, как кусок звена цепей Вхагар, рассыпавшихся от удара молнии, порезал его? Или это был осколок скалы от огня драконицы? Не важно. Всё это – пустое, потому что если они с Арраксом прямо сейчас не упетляют от злобной старухи, то сгорят и истерзаются о её клыки да когти полностью… В пекло Эймонда. В пекло его бешеную драконицу. Что удивительно – Вхагар не преследует их, вероятно, не почуяв дальнейшей угрозы, когда Арракс вылетает между скал. Ему явно не особо удобно держать равновесие из-за дополнительного груза в лапах, и Люк думает, что нужно перетащить Эймонда к себе, но пока что возможности не выпадает. Он всхлипывает, дрожа и подставляя рану ледяному дождю. Глаз едва открывается и тут же заливается кровью, а рана нестерпимо жжёт, пульсирует. Больно, как же больно… Приходится мужественно стиснуть зубы и терпеть, но в этом Люку помогает жар, разливающийся по венам, заставляющий сердце биться чаще, наполняющий мышцы незнамой доселе силой и бурлящей энергией. Жар испуга, жар жажды выжить, который отступает лишь при ощущении безопасности. Время сливается – Люку кажется, что он бредит от боли, потому не даёт себе отчёта в том, как скоро мрачные тучи сменяются светлыми облаками, а дождь перестаёт хлестать по лицу. А прохладные капли кажутся сейчас наоборот как никогда желанными, особенно в области ранения… Арракса то и дело заносит, но Люк, переведя немного дыхание, понимает, что останавливаться нельзя. Вхагар всё ещё может следовать за ними, а Арракс хоть и резвее, быстрее, но сейчас замедлен тяжестью Эймонда, замертво висящего в его лапах. Может быть, дядя издох? Славно-то как бы было – и Арраксу полегче, если бы его сбросить, и Люка, возможно, перестанут наконец мучить кошмары – о том, как Эймонд вырезает ему глаз самыми изощрёнными методами, и другие, более… неоднозначные. В которых Эймонд то проводит по его веку языком, прежде чем вонзить кинжал, то в полупрозрачной ночной сорочке с распущенными волосами придушивает своей узкой бледной ладонью с теми самыми жестокими длинными пальцами, рыча о том, какой он ничтожный бастард, то прокусывает уже и так порезанную губу на традиционной валирийской церемонии… связанной с волей уже почившего короля. Дедушка Визерис наверняка был бы не очень рад, узнай он о том, что его второй сын проигнорировал своё обещание, явившись к лорду Баратеону за сватаньем, но дедушка Визерис мёртв, а Эймонд… Да, его бы сбросить. Донести до берега и сбросить… Вместо этого Люк видит перед прикрытыми на миг веками злобное лицо совсем юного Эймонда. Того, за которым бегал в детстве, словно хвостик, того, которого доставал, прося почитать вместе о драконах (сам-то читать ещё не умел), того, кого дразнил с братом и старшим дядей, не понимая до конца, какую боль мог причинять Эймонду этими проказами. Видит его веснушки, недовольно поджатые губы, ненависть в оставшемся лилово-васильковом глазу и трогательно-нежные завивающиеся светлые пряди волос. Видит, как Эймонд сжимает челюсти под ещё не заострившимися скулами с по-детски пухлыми щеками, как его верхняя губа презрительно приподнимается, когда он, сжав маленькую ручку такого же маленького Люцериса в своей, цедит сквозь зубы: «Nyke kivio». А потом смотрит на короля, будто не в силах глядеть на Люка – такого же заплаканного, с опухшим сломанным носом, всё ещё шмыгающего и желающего только одного – поскорее спрятаться в объятиях мамы от всего нехорошего в мире. Воспоминания хватает, чтобы найти в себе силы. Люк изворачивается на Арраксе так, что сам грозится выпасть из седла, но таки кое-как затаскивает Эймонда к себе. Это работа не из лёгких – дядя хоть и поджар да сухощав, но высок, к тому же в своём вымокшем плаще, с мечом и парой кинжалов. Люцерис вообще поражён тому, что смог его затянуть, но Арраксу так становится явно легче, по крайней мере балансировать и держать равновесие, потому, шумно выдохнув, Люк бегло осматривает лицо Эймонда – оно бледнее обычного, губы синие, чуть приоткрытые, но кожа то и дело дёргается местами, будто от судорог. Ему требуется пара мгновений, чтобы набраться смелости и дрожащими подушечками пальцев коснуться длинной лебединой шеи Эймонда. Прижав их к нужному месту, Люк нащупывает пульс и… из его груди вырывается какое-то странное то ли бульканье, то ли поскуливание от облегчения, от которого даже собственная боль будто притупляется. Сердце дяди слабо, едва ощутимо толкается Люку в пальцы. — Как же ты достал меня, — хрипловато шепчет он, вглядываясь в бескровное лицо, будто высеченное из мрамора. — И если выживешь… опять я буду виноват, — срывается на истеричный горький смешок. — Давай, потребуй мой глаз снова. Только для этого придётся выкарабкаться, qȳbor. Уголок губ Эймонда криво дёргается от очередной судороги – кажется, будто в усмешке. Люк нервно усмехается в ответ, думая о том, что если дядя не сведёт его в могилу, то с ума – уж точно. — Issa ānogar, — произносит он издевательски, припоминая часть того, что пришлось повторить тогда за Деймоном перед воодушевлённым взглядом Визериса. — Знал бы этот старый кабан Баратеон, на кого позарился… — вздохнув, Люк устало прижимается раной к прохладным мокрым волосам дяди на макушке и с неким мстительным удовлетворением хмыкает, замечая, как они окрашиваются кроваво-розовыми разводами от собственной крови. — Naejot, Arrax… sōvēs lenton. Главное не отключиться. Главное не отключиться.