Глава 14. Последние слова

Дождь за окном квартиры Игоря в Новосибирске стих, оставив после себя лишь мокрый блеск асфальта и тяжёлый, влажный воздух. Игорь и Маша, приехавшие из Ипинбаса на междугородном автобусе, сидели, взявшись за руки, их молчание было наполнено невысказанными чувствами и пережитым потрясением, словно они только что вышли из глубокого, тёмного тоннеля. Но это затишье было обманчивым, как тишина перед бурей. Телефон Игоря, лежавший на столе, завибрировал, его экран озарился холодным светом. На дисплее высветилось имя «О.В. Потапов, папа Даши». Игорь на мгновение замер. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он знал, что этот разговор будет тяжёлым, но он был готов. Он был готов высказать всё, что накипело у него на душе. Это был последний, решающий акт его психологического спектакля — вынесение приговора родителям Даши. — Шо надо? — коротко бросил он в трубку без всякой теплоты, словно говорил с незначительным просителем. — Игорь, это Олег Владимирович, — голос отца Даши на том конце провода звучал устало, надтреснуто. — Я… я хотел поговорить. О Даше. О… о том, что произошло. — О том, что произошло? — холодно усмехнулся Игорь. — Вы имеете в виду, о том, как ваша дочь, которую вы так «любили» и «воспитывали», приехала в Ипинбас с ножом, чтобы убить меня и Машу? Об этом вы хотите поговорить? Что говорить, если всё понятно без слов? Вы, как юрист, должны понимать, что теперь словами делу не поможешь. На том конце провода повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Олега Владимировича. — Игорь, я… Мы… Мы не знали, что всё так серьёзно, — наконец проговорил он, и его голос был полон отчаяния. — Мы думали, это просто… капризы. — Капризы?! — взорвался Игорь, не в силах сдерживать накопившуюся злость на Потапова-старшего. — Вы называете попытку убийства капризами?! Вы называете её безумие, её одержимость, её зависть, копирование моего контента, который она поливала грязью, лицемерно делая вид, что ей нравится, что ей интересно, её ненависть и ревность к Маше капризами?! Вы вообще понимаете, что вы говорите?! Вы понимаете, что вы поехавший, Олег Владимирович?! Маша сжала руку Игоря, пытаясь успокоить, и он кивнул ей с улыбкой, словно говорил: «Не волнуйся, всё под контролем, но мне нужно довести это до конца». Он был в ярости, и эта ярость требовала выхода. — Ваша дочь, Олег Владимирович, — продолжал Игорь звенящим от гнева голосом, — не просто избалованный ребёнок. Она монстр. Монстр, которого вы сами создали своей слепотой, своим безразличием, своим потаканием и идиотизмом! Вы видели, во что она превращается, но ничего не сделали! Вы просто закрывали глаза, надеясь, что всё само рассосётся! Но вы сами прекрасно знаете, что ни хера не рассосётся, потому что рассасываться уже нечему, едрить вашу мать! Вы просрали момент, когда всё должно было рассосаться! — Но она же наша дочь… — пролепетал Олег Владимирович. — Дочь?! — рассмеялся Игорь. — Она вам не дочь! Она – ваша ошибка! Ваша вина! Вы не родители, вы дерьмо! Дерьмо, которое вырастило такое же дерьмо! Вы пособники террористки, потому что вы знали, на что она способна, и ничего не сделали, чтобы её остановить! Вас должны найти и расстрелять или отдать под суд по законам военного времени, как последних преступников! — Игорь, не говори так… — в трубке послышался голос Светланы Андреевны, который был полон слёз и невыносимой вины. — Мы… мы любили её… — Любили?! — снова безумно рассмеялся Игорь. — Если бы вы её любили, вы бы её лечили! Вы бы её остановили, изолировали от общества навсегда, чтобы людям не было страшно и больно, убили её, на худой конец, чтобы мне не пришлось это делать! Вы бы не позволили ей превратиться в то, во что она превратилась! Но вам было наплевать! Вам было важнее сохранить видимость благополучной семьи, чем спасти свою собственную дочь! Да у вас не семья, мать вашу через три канавы, двадцать семь заборов и четыре огорода, а дерьмо собачье! Самое настоящее собачье дерьмо! И весь ваш род до последнего колена тоже дерьмо! Он замолчал, тяжело дыша. Его грудь вздымалась от ярости. Он высказал всё, что так долго держал в себе. — Я… я не знаю, что сказать… — прошептал Олег Владимирович. — А ничего и не надо говорить, — Игорь немного успокоился, его голос стал холодным и безразличным. — Всё уже сказано. И сделано. Ваша дочь мертва. И это – ваша вина. Вы убили её своим безразличием. А я лишь добил физически. Она это заслужила. И вы заслужили страдать, потому что вы сволочи, породившие такую же сволочь. На том конце провода раздался тихий всхлип Светланы Андреевны. — Теперь слушайте меня внимательно, — продолжил Игорь. — Я не хочу вас больше видеть. Я не хочу вас больше слышать и знать. Я хочу, чтобы вы пропали. Желательно навсегда. Вы для меня не существуете. Забудьте мой номер, забудьте моё имя. Забудьте, что я когда-то был в вашей жизни. Если вы ещё раз попытаетесь со мной связаться, я… я не знаю, что я сделаю. Но вам это точно не понравится. И вы сами будете умолять меня на коленях, чтобы я вас добил, сволочи. Обзорщик не стал дожидаться ответа. Он просто сбросил звонок, отрезая последнюю нить, связывающую его с прошлым. Игорь отложил телефон. Его руки дрожали. Он посмотрел на Машу, глаза которой были полны сочувствия и понимания. — Это было… жёстко, — тихо сказала Ефимова. — Да, любимая, — кивнул Игорь. — Но это было необходимо. Они должны были это услышать. Они должны были понять. Они должны были принять свою грёбаную вину. Какие сами, такие и сани. То есть, какие родители, такие и дети. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Это был конец. Конец его старой жизни. Конец его боли. Конец его ненависти. Он вырвал злокачественную опухоль с корнем. Он посмотрел на Машу, и на его лице появилась слабая, едва заметная улыбка. — А теперь… теперь у нас есть будущее, — сказал он. Маша улыбнулась в ответ, и её улыбка была как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Да, — сказала она, крепко сжимая руку парня. — У нас есть будущее. То будущее, в котором не будет никаких Даш и подобных тварей. Они сидели в тишине, держась за руки. За окном начинался новый день. И этот день, как они знали, будет другим. И приносил этот день не только рассвет над мокрым городом, но и чистый лист для их новой, скреплённой кровью любви.