flirten.

Спортзал располагался на последнем этаже двадцатичетырёхэтажного здания, почти касаясь стеклянной крышей пасмурного неба. Огромные окна открывали панораму города: стальные улицы, рекламные вывески, редкие капли дождя на стекле, отражающие тусклый свет утреннего солнца.  Здесь, на неприличной высоте, среди запаха резины, металла и пота, каждый чувствовал себя живым, даже бедная худощавая девушка в углу, борющаяся с кнопками беговой дорожки. Хирота Маки был красив чересчур — словно кто-то переборщил со всеми хорошими чертами. Светло-розовые волосы были мягкими и лёгкими, но сбивались на лбу от влаги. Плечи — широкие, словно вырезанные из мрамора, всё тело дышало силой, терпением и выносливостью. Он занимался боксом не ради славы или агрессии. Просто нравилось побеждать. И, конечно же, быть лучшим. — Ещё раз, Рики! — крикнул тренер, отступая. Маки резко шагнул вперёд, точный удар — лапа в руках тренера содрогнулась. Второй, третий — всё в ритме, без сбоев, словно тот просто танцевал. Только вместо музыки — хруст суставов, сбитое дыхание и слабое эхо музыки из динамиков, висящих под потолком. Тренировка закончилась раньше, чем Хирота устал. Так бывало часто. Он вытер лицо полотенцем и тихо хмыкнул, довольный самим собой. Победа, пусть даже над тенью — всё равно победа. В душевой пахло эвкалиптом и паром. Маки долго стоял под горячей струёй, запрокинув голову вверх. Вода стекала по плечам, по телу, оставляя после себя ощущение свежести и лёгкой пустоты — той, что бывает после хорошо проведённого боя. Он вышел, закутался в полотенце, прошёл в раздевалку. В этот час там всегда было тихо, только в соседнем шкафчике кто-то шаркал — Маки не обратил внимания.  Хирота сел, открыл свою спортивную сумку, достал одежду: тёмные джинсы, серая кофта с вычурным принтом и — новенькая шапка. Он купил её накануне — спонтанно. Просто увидел на витрине, по дороге в спортзал, и понял, что она ему подойдёт.  Простая, бело-кремовая, с маленьким логотипом посредине. В ней было что-то… уютное. И немного вызывающее.  Маки аккуратно натянул её, огляделся в зеркале — и остановился. Отражение смотрело на него с привычной лёгкой надменностью. Спокойный взгляд тёмных глаз. Плечи — идеально очерченные под тонкой тканью. Четкая линия челюсти, острые скулы, величественный нос. Волосы чуть выбивались из-под шапки. Всё выглядело… Безупречно. Он чуть наклонил голову, достал телефон, прищурился и включил заднюю камеру. Встал ближе к зеркалу, под нужным углом. Щёлк. Фото получилось отличное. Маки посмотрел на него — внезапно на губах появилась почти невидимая улыбка. Лёгкая, самодовольная. Точно такая же, как всегда после победы. Подпись появилась сама собой: «Я купил новую шапку, идёт?» Хирота не стал добавлять больше, даже смайлика. Просто отправил фото Харуа. Пальцы зависли над экраном.  Что он скажет? Наверняка напишет что-нибудь ленивое. Или глупое. Или вообще ничего не заметит. Маки убрал телефон в задний карман, лениво прислонился плечом к шкафчику. Снаружи завывало — ветер или машина где-то на парковке внизу. Хирота вдруг почувствовал себя немного уставшим. Но приятно уставшим. Всё было правильно: бой, душ, новая шапка, фото. И где-то там, на другом конце города, Харуа, который, возможно, прямо сейчас открывает сообщение. Маки закрыл глаза. Ну давай, Харуа… Только не тупи. Хлопок двери раздевалки отозвался в тишине лёгким эхом, когда Хирота резко оторвался от металлической дверцы шкафчика.  Всё — достаточно.  Сидеть здесь и смотреть на пустой чат стало невыносимо. Он быстро набросил куртку, накинул капюшон поверх новой шапки и направился к лифту, сжав телефон в руке, словно тот мог нагреться от внимания и, наконец, показать ответ. Кафе располагалось на первом этаже, рядом с входной зоной комплекса. Место было скромное, но тёплое — с живыми растениями в горшках у окон, лампами с тёплым светом под деревянным потолком, запахом корицы, кофе и горячего молока.  Маки заходил туда почти каждый раз после тренировок. Там его никто не трогал, и ещё там был шоколадный латте, который он тайком считал лучшей частью сумбурного дня. Хирота нажал кнопку лифта, дождался, вошёл — и началось. Телефон вылетел из кармана куртки в руку почти инстинктивно. Чат с Харуа. Открыто. Отправлено 17 минут назад. Никакой реакции. Он закрыл и снова открыл. Раз десять. Обновил. Переключился на другой чат, затем вернулся. Ну как так, а? В груди разлилось тихое, упрямое разочарование — словно кто-то испортил блюдо, на которое ты давно настраивался.  Маки не любил ждать. Особенно — ждать ответа от Харуа. Тот всегда был рассеянным, словно ходил по миру в каком-то своём замедленном ритме. Но иногда — в моменты, когда Рики не ждал — он вдруг писал такие вещи, от которых хотелось то ли смеяться, то ли врезать ему под рёбра от нежности. Но сейчас — тишина. Двери лифта открылись. Маки вышел и сразу направился к кассе, вдыхая тёплый, мягкий аромат кофе. — Один шоколадный латте и банановый пончик, пожалуйста, — сказал он тихо, почти как самому себе. Бариста узнал его и кивнул без лишних слов. Звякнула посуда, зажурчала кофемашина. Маки получил заказ и с подносом прошёл в угол зала — на тот самый диванчик под окном, где он сидел почти всегда. Мягкий, с вытертыми подлокотниками и видом на мокрый тротуар за стеклом. Хирота поставил латте на стол, рядом положил пончик. Присел, расправил куртку, достал телефон. И снова — в чат. На экране всё изменилось. Прочитано. Без ответа. Маки уставился на это безжалостное слово, как на холодную каплю, упавшую за шиворот. Прочитал. И ничего. Даже эмодзи. Даже «ого». Рики откинулся на спинку дивана, положил одну руку на чашку, в которой густо клубился пар с нотами какао и поджаренного сахара. Сделал глоток.  Вкус был безупречен, как всегда: густой, тёплый, чуть горький — и всё же сладкий. Пончик был мягкий, чуть тёплый, с начинкой из бананового конфи и лёгкой сахарной пудрой сверху. Маки откусил кусочек, вкуса почти не почувствовал. Харуа, ты, чёрт бы тебя побрал, хоть бы сказал что-нибудь. Шапка — не шедевр, но я же фотку ради тебя делал. Разглядывал ракурс, выбирал свет. Ты хоть плечи похвали, если на шапку плевать… Хирота откинулся, положил телефон экраном вниз. Еда была идеальной. Атмосфера — тихой, почти уютной. Но внутри — всё бурлило. Не как от злости. А как от тоски, которую не хочется признавать. И всё же Маки остался сидеть. С телефоном. С латте. С пончиком, у которого откушен только угол. Может, через пару минут он ответит. Может, уже пишет. Придурок. Но свой. Мягкий свет кафе отражался в тёмной поверхности латте, за окнами начинал моросить дождь — мелкий, упрямый, словно осень не хотела отпускать даже в июне.  В воздухе витал аромат молотого кофе, ванили и дрожжевого теста. Маки сидел в своём излюбленном углу, молча крутил ложку между пальцами и пытался уговорить себя не смотреть на экран.  Бессмысленно — Хирота и так чувствовал его вибрации. Телефон не гудел, не звенел, но вдруг, в тишине, мягко загорелся светом. Звонок. Харуа. Маки вздрогнул. Сердце подскочило — словно кто-то подтолкнул его изнутри, не сильно, но точно. Он мигом схватил телефон, не дав себе и секунды подумать, и приложил к уху. — Алло? Тут же, без всяких прелюдий, с той самой ленивой интонацией, в которой всегда пряталась искренняя наглость, раздалось: — То есть, зря я подарил тебе шоколадный протеин вместо ванильного? Ты же шкафина. Маки захлебнулся воздухом, попытался что-то сказать, но тут же низко рассмеялся, едва не подавившись глотком латте. Смех сорвался с губ неосознанно, легко, словно кто-то наконец сбил замок с груди, где скопилось раздражение, обида и сомнение.  Рики уткнулся лбом в ладонь и продолжил смеяться, мягко и глухо, словно боялся расплескать хрупкую, едва нащупанную радость. — Задуши меня этими ручищами, Хирота, — с довольным вздохом добавил Харуа, будто между прочим, с такой ленцой, словно речь шла о просьбе купить молоко или тот же пончик. Маки всё ещё смеялся, теперь уже сдавленно, облокотившись на столик. Плечи вздрагивали от смеха, голос дрожал, когда он наконец смог выдавить: — А шапка тебе как? Я вообще-то спросил, подходит ли она мне. На том конце — короткая пауза. Маки, кажется, слышал, как Харуа чешет затылок или морщит лоб, словно всерьёз пытается вспомнить. — …Там где-то была подпись? Маки молча закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Глаза щипало от смеха. Он покачал головой, уткнулся в телефон, прикрыл рот ладонью и вздохнул. — Ты невнимательная скотина, Шигета. — Но с отличным вкусом на плечи, — невозмутимо ответил Харуа. — Шапку покажешь вечером. Но сначала я куплю ванильный протеин. Маки снова улыбнулся, теперь уже мягко, по-настоящему. Внутри растаяла последняя капля глупой обиды. Всё стало на свои места. Дождь за окном, кофе, голос Харуа в телефоне — всё казалось невероятно живым, полным и правильным. — Попробуй, — сказал он тихо. И, не дожидаясь ответа, сделал ещё один глоток латте. На вкус — сладкий, густой, с оттенком чего-то большего. Чего-то, что начиналось где-то между смехом и гулкой тишиной в трубке. За окнами вовсю моросил дождь — тихий, упрямый, словно город устал от жары и теперь, наконец, дышал с облегчением.  Тротуары блестели, светофоры отражались в лужах, а прохожие, укутавшиеся в капюшоны и зонты, спешили мимо, не подозревая, что в углу тёплого зала, в мягком диванчике под лампой с жёлтым светом, сидел Маки — с полупустым стаканом шоколадного латте, наполовину съеденным пончиком и звонком, от которого у него чуть не вылетело бедное сердце. Харуа продолжал говорить — лениво, с паузами, словно лежал на полу, закинув ноги на стену, или валялся на своём диване в растянутой футболке, смотря в потолок. У него был такой голос — словно он не говорил, а растягивал слова между пальцами, игрался ими, как с дымом. И Маки всегда. Всегда попадался на это. — Вообще, если бы ты в той шапке подошёл ко мне на улице, я бы подумал, что ты альфа-самец из дорам. Такой весь: «я хладнокровный, но внутри нежный котенок», — голос Харуа слегка понизился. — Хотя внутри у тебя, по-моему, только коктейль из амбиций, шоколада и протеина. Маки усмехнулся, откинувшись на спинку дивана, закинул руку на спинку сиденья, зажав телефон между ухом и плечом. На губах играла довольная полуулыбка. — А ты, выходит, безнадёжный фанат подобной эстетики? — Ну, допустим, — не спеша ответил Харуа. — Ещё я твой бицепс лайкнул бы, если бы он был аккаунтом. — Ты бы и в директ написал, — заметил Маки. — Что-нибудь вроде: «Задуши меня — эмоционально». Харуа громко хмыкнул. — Это ты уже сделал. Когда не ответил на «доброе утро» на прошлой неделе. Маки прикусил нижнюю губу, с трудом сдерживая заливистый смех. — Так ты обижаешься, малыш? — Я не злопамятный, но помню. Особенно когда мне не присылают фотки со спортзала чаще, чем раз в месяц. — Угу, — протянул Маки. — То есть сейчас ты хочешь сказать, что я тебе должен? — Очевидно. Фото, внимание и моральную компенсацию за то, что я не заметил шапку. Я страдал плечами. — Бедняжка, — Рики протянул слова с лёгкой иронией, но с мягкостью, с которой он обращался только к Харуа. Между ними повисла лёгкая тишина. Ни давящая, ни неловкая — тишина, в которой можно было дышать. Где за стеклом капал дождь, а в трубке тихо шуршало дыхание. И вдруг, посреди всего, с тем же ленивым тоном, но чуть тише, Харуа спросил: — Ты что, со мной флиртуешь? Маки поднял бровь, удивлённо глянув на телефон, затем тихо фыркнул, рассмеявшись коротко, но тепло: — Мы три года вместе, Шигета. — Это не ответ, — тут же отозвался Харуа. — Люди и в браке забывают флиртовать. Ты вот сейчас — флиртуешь со мной, паршивец? Маки не ответил сразу. Лишь посмотрел на размякший от тепла пончик, на капли дождя, сползающие по стеклу, и тихо улыбнулся. Голос стал спокойным, уверенным, но в нём всё ещё звучала та тёплая, лёгкая насмешка, которую Харуа всегда узнавал на слух: — Если я флиртую — ты почувствуешь. Плечами, шеей и позвоночником. Будет как асфикция, только приятная. Хотя… можно и без «как».  На том конце линии повисла тишина. Затем — тихий, сдержанный смех. — Ты небезопасный человек, — сказал Харуа. — Как горячая ванна. Не знаешь, надо ли, но как влезешь, так и выходить не хочется. Маки хмыкнул, снова взял стакан, сделал последний глоток. Кофе остыл, а на душе было чертовски тепло. — Вот и сиди там, — сказал Рики. — В ванне. И не забудь — вечером шапку буду демонстрировать. Готовься. Смотреть можно будет, трогать — только если извинишься за «шкафину». — С удовольствием, — ответил Харуа. — Причём всеми доступными способами. Маки рассмеялся уже в голос — громко, искренне, так, что сосед за столиком подозрительно обернулся. Плевать. Плевать на дождь, на пустой стакан, на промокшие ботинки. Он знал, что будет дальше в его любимой жизни. И этого было достаточно. В какой-то момент всё стало слишком. Не слишком романтично. Не слишком приторно. А просто слишком внутри. Слишком близко, но далеко. Хирота резко отвёл взгляд от окна, посмотрел в стол, затем в никуда — и вдруг, словно толкнул сам себя, как боксерскую грушу, изнутри, сказал: — Люблю тебя. Не с надрывом. Не как признание, которое долго зрело, — как факт.  Ровно, спокойно. Словно говорил: «Ты дома». Словно не мог уже больше ни шутить, ни юлить, ни оттягивать. На другом конце провода наступила тишина. Долгая. Без движения. Словно время зависло между двумя точками, как клубок воздуха в горле перед первым словом. Маки не убирал телефон от уха. Он не дышал громче, не добавлял: «Шучу», «просто сказал», «забей». Рики смирно сидел, слушал мелкий дождь за стеклом, и просто ждал. Где-то там, за километры, Харуа делал вдох. Медленный, осторожный. Маки почти слышал, как шуршит его голос в горле, прежде чем появиться. И всё же, прежде чем Шигета что-то сказал, в трубке раздался короткий звук — стук, может, чашки о стол, может, колена о край дивана. А затем — тише, чем всегда: — Ты ведь знаешь, что я тоже. Голос был негромким. Почти испуганным. Почти оголённым.  Так не говорят люди, которые просто подыгрывают в шутливом флирте. Так говорят, когда понимают, что из всех слов, что были между вами — это главное. Маки медленно выдохнул. Остывший латте исчез в чашке окончательно. Внутри — наоборот: стало так много тепло, что захотелось куда-то сбежать, только чтобы не расплескать. — Ну, значит, всё в порядке, — сказал он хрипло, едва заметно улыбаясь. — Осталось только шапку обсудить. — И твои плечи. Не забудь про них, — отозвался Харуа, уже чуть увереннее. — Они… впечатляют. Прямо-таки любимые. Маки довольно прикрыл глаза. Любимые. Значит, тоже сказано не просто так. И в этом слове было всё. Всё, что не помещалось в фразе «люблю тебя», но продолжало её в каждом тёплом взгляде, каждом сообщении, каждом утреннем «не забудь поесть» и вечернем «ты снова выпил кофе, придурок?». Харуа хотел сказать ещё что-то — что-то простое, земное, может, шутливое. Но вместо этого только накрыл чашку ладонью, крепко сжал телефон в другой руке и тихо прошептал, почти в тишину: — Вернёшься — я тебя обниму. — Я уже хочу домой, — прошептал Маки. — Не из-за дождя. Из-за тебя. И это было, пожалуй, лучше любого ответа. *** ты говоришь, и словно между пальцев просыпается весна — ни признаний, ни надежды, только тёплая стена только голос — полувзглядом, только шутка — невзначай, а в ответ как будто рядом тихо дышит невстречай я смеюсь, но где-то в горле застревает короткое «люблю», ты не слышишь — слишком тонко прячешь в голосе весну шапка, кофе, свет, прохлада, смех и дождь на стеклах дня ты сказал бы — я бы сразу встал у двери без звонка но пока — внутри покоя, в трубке — стук и полдень сер, я живу не с болью, но с тобою, словно шепотом — наверх