3. Деревяный город

      Долго туман вязкий не рассеивается. Не хочет, не желает. В путь опасный провожает. А под водой бурной тело чёрное мегеры пестрит. Вперёд ведёт, за борт шлюпки не рискуя хвататься.       Вёсла тяжёлые я отпустил. Вода сама меня ведёт. Из мешка я мясо достаю, руки свои оголяю, чувствую холод страшный, пронизывающий, съедающий.       Быстро ем, запиваю, меха обратно надеваю и к коленям прижимаюсь, даже не смотря вперёд. Вода сама меня отведёт. Мегера путь держать будет, даже если голову свою рыбью не покажет.       А где же сестрица? Точно ли её течение увело? Туда ли направило проклятье? Я не знаю и на бумажку у сердца только положиться могу.       — Спи, человек. — Проклятье мне шептать продолжает. — Путь долгий, нелёгкий. Много нужно повидать, много нужно разорвать.       — Что разорвать? — Голову я поднимаю, словно проклятье передо мной сидит.       Дымка мутная передо мной рассеивается, и вода капризничает, шлюпку в руках своих направляя.       — Что люди рвут? — В ответ проклятье спрашивает, а я губы мну и в рукав утыкаюсь. — Себя и других, глупый братец. Себя и других.       Оно затихает, и один я остаюсь, головы не поднимая.       Сжавшись комком, на дне самом сплю, а под крики истошные птиц глаза открываю. Не надо мной они, вдалеке вьются. Бакланы дерзкие, несуразные, других готовые проглотить, а за ними города очертания растут.       Я в воду смотрю, не одна мегера там, десяток целый: вместе плывут, хвостами длинными дёргая, а вода сама меня подталкивает, пока в берег деревянный я не упираюсь.       Не город это, кладбище убитых кораблей: их целый остров, друг на друга накинуты, разбиты, паруса рванные вьются, мачты торчат… и кладбище это высится надо мной, как гора.       Я на неё ступить могу. Мегеры ждут, из воды тихой, серой на меня глядят, плавниками своими махая.       Неловко, но на берег деревянный я перебираясь. Лодку страшно оставлять, и за собой её тяну. Ноге моей больной ничего не нравится: не опорной быть, не тянущей.       Шлюпка тяжёлая, мокрая, с вещами моими, а я чуть не кричу, когда топор мысленный рубит мне кости. На колени я падаю, а шлюпка в воду обратно. Мегеры её окружают, за борта хватаются.       — Руки убрали! — кричу я, от боли и злости. — Помощь мне ваша не нужна! Уйдите! И чем больнее, тем я злее.       Верёвку на плечо, а сам — вперёд. Нога стонет, кряхтит, вопит: Эйстейнн, хватит! Сестра твоя тут! Не нужна будет лодка!       А назад как возвращаться, глупая нога?       Я её тяну и тяну, пока она на берег не выходит. От воды подальше её прячу, а потом ногу растираю и плачу. Так больно, так остро. Не топор это, дубина, кувалда. Бревно толщиной в три мужика. А мегеры смотрят из воды, шипят, а я их рукой прогоняю, хоть и далеко они от меня, а потом слёзы, сопли утираю.       Дальше идти надо, Фйолу искать. Только чуток отдохнуть, пока нога не пройдёт.       Я сижу, прижавшись к шлюпке, обнимаю себя, как Фйола обнимала меня и прощение бесконечно просила, а я повторял, что никто не виноват.       Не бывает виноватых, когда дело — случайность.       Я глаза слезливые поднимаю. Город этот ходит, он не стоит на месте. Не из камня, а из дерева. Его плавно раскачивает вода, длинные верёвки откуда-то сверху спускаются, ветер неясными коридорами плутает, а я сказку чужую вспоминаю.       Давно это было, до ноги ещё. Моряк в наши края заявился. Настоящий самый. И не похож ни на кого из нас был: загорелый, узкоглазый… О странных вещах он говорил: про солнце, которое рано встаёт и долго светит, про ярких птиц, про жаркое лето… Я тогда не верил — не видел же такого, а значит, не существует. Я больше про чудовищ верил, которых он встречал: лобстер с глазами огромными с айсберг размером; устрица с зубами акульими на поверхности моря; команда скитальцем, бесконечно живущая, и остров, без остановки движущийся.       Это он. Этот остров.       Я аккуратно поднимаюсь, на другую ногу опираюсь. Лицо вытираю и иду вперёд.       Ни души, но звуки душ здесь бегают повсюду. Я слышу их. Смеются и кричат, спорят и курят, готовят и готовятся умереть.       Я через ограды перелезаю, через стыки, которые топорщатся, где один корабль врезался в другой.       — Фйола! — кричу я в пустоту, этим душам беспечным. — Фйола! Ты здесь? Фйола? — Я за мачты держусь, за сетки хватаюсь, стоит воде подобраться. — Ари? — через силу говорю. — Ари!       Но ничего, только скрип досок протяжный и осколки смеха ушедшего.       Куда мне идти?       Что дальше будет?       Я не знаю…       Вода к ногам подступает, и я дальше иду, огибая кость за костью корабля.       Фйола рядом была всегда и сильнее меня была. Я это знаю. Это я… это я не могу о себе позаботиться, а она может… она всё может. Лучше бы сразу с Ари уплыла, чем со мной осталась…       Глупая сестрица…       Я лицо мехами тру и на колени опускаюсь. Ветер ко мне чужие души подпускает, а они рады только душу живую встретить:       — С нами оставайся!       — Зачем тебе идти?       — Зачем тебе страдать?       — Счастье своё она нашла.       — А твоё здесь.       — Здесь? — Я оглядываюсь и не вижу ничего: одна разруха и пустота.       От этого лишь страх селится в душе, от этого лишь убежать хочется быстрее.       — Конечно здесь!       — Всё для тебя одного.       — Никто не уйдёт.       — Никто не придёт.       — Никто не оставит.       — У тебя ничего нет.       — А значит, нечего терять.