5. Домой

      Я сестрицу свою ненаглядную вижу, но больше нет волос тех светлых, чёрные, склизкие они, как чешуя у мегер, меня сопровождающих. Кожа стылая, как у трупа, как у матери, у отца, когда души тела их покинули.       Холодная, далёкая, не моя больше. А глаза всё те же.       — Ты жива? — спрашиваю я, а ответ он здесь — на поверхности, я его знаю, но спросить должен, услышать.       — Живее всех мёртвых и мертвее всех живых.       Нет на ней мехов, только платье, к телу приставшее, с ней воедино ставшее.       — Зачем ты так? — На крик я сорваться не могу, только вопрошающе смотрю, а Фйола мне невинно улыбается: умерла и умерла.       Эйнстейнн уже всех потерял.       — Не по своей воле. По воле моря, — она взгляд за корабли кидает, себя руками обвивает, — по воле Ари.       — Он здесь? — Я было вскипаю, но слишком холодно мне.       — Он под водой, меня ждёт.       — А я, Фйола? Что… что со мной?       Я там, откуда не выбраться. Я там, откуда не пойти назад. Я здесь — в нигде.       — А чего ты хочешь, Эйстейнн? Хочешь с нами? — весело говорит сестрица и руку свою чешуйчатую мне протягивает.       Не её она, чужая, мегер этих, моря, но не сестры моей, не человека. Проклятья из бутылки. Заманило её, обратило. А вернуть больше нельзя. Никак. Став одним, в другое не вернёшься.       — Это новая вечная жизнь, — радуется Фйола без причины, руки над головой мокрой возвышая, ноги переставляет, крутится, а платья липкое вместе с ней поднимается. — Вечная жизнь в вечном раю.       — И в любви вечной?       Фйола шаг делает, замирает, на меня опасливо смотрит.       Ари должна была сразу выбрать, а я — не должен был за ней бежать. Остаться нужно было, я это знал. Для чего я пришёл? В пустую.       — Эйстейнн, брат мой, — Фйола, ногами шлёпая, ко мне подбирается. — Не плачь.       Руки её холодные слёзы мои невидимые стирают, а я от холода дрожу, от одиночества, от потери. Как если бы ногу мою природа себе забрала. Да и должна была, я бы тогда за Фйолой не побежал. На месте остался.       К груди ледяной сестрица меня прижимает, а там сердца уже нет. Тишина, завывания воды, клокот из глубины. Тот говорит, кто её при себе оставил.       Слёзы мои на тело её грязное падают, а с тела пар идёт, ожоги нарастают.       — Фйола… — Я отстраниться пытаюсь, чтобы больно не сделать, но сестрица не отпускает, лишь сильнее к груди своей прижимает.       — Я так хочу, чтобы остался ты, — шепчет она, а слёзы мои кожу её гореть заставляют, — но я знаю… не останешься. Ты против проклятья, ты за жизнь настоящую. Человечью. А мне можно вечностью подводную. А тебе нет. Ты всё знал. Ещё тогда, на берегу. Снова знал, а я снова пошла. И ты снова пришёл, и я снова больно тебе сделала.       — Я сам за тобой пришёл…       — И тогда тоже.       Пальцы её в моих волосах, губы — на моём лбу.       — Возвращайся домой, Эйстейнн. Это место твоё.       — Я останусь, Фйола… — Мысль покинуть её… мысль оставить — сейчас, не тогда, когда она сама ушла, — мне невыносима.       — Ты хочешь вечно жить, вечно умирая?       Мы оба ответ знаем.       Фйола меня от тела своего оттягивает.       — Возвращайся домой, — повторяет твёрдо она и в глаза мне смотрит моими глазами.       — Но как?.. Куда плыть, не знаю.       Фйола в складки платья лезет и кость острую, расписанную достаёт.       — Прочитать можешь?       — Могу…       — Тогда плыви.       — А я тебя увижу? — Рвусь к ней, а она — от меня.       — Если будешь смотреть на море в ненастную погоду.       Сказать хочу, что погода всегда такая, но это лишь значит: «Да».       Фйола на шаг отходит, и в стороне я силуэт огромный, тёмный замечаю. Волосы короткие, бородка стриженная — Ари с трофеями охотничьими на поясе Фйолу ждал. Ко мне не подходил. Ждал, принять был готов, если соглашусь. А Фйола — нет, Фйола мне согласиться не дала.       Я побежал, перед собой ничего не видя, досок кораблей не различая. Верёвки по лицу били, паруса на прощание гладили, щепки от мачт под ноги бросались, только бы я одумался, и вода — она назад звала, а я к шлюпке бежал.       Мегеры её не тронули, на берег выбраться не посмели.       Я её отвязал, в море спустил и запрыгнул, спешно оглядываясь, но Фйолы за лодками и кораблями, за сетками и мачтами не было видно, а лицо от слёз горело, от ветра — его обжигало.       На кости путь расписан. А я и не подозревал, что долго плыл, что много времени прошло. Сколько я ел, сколько я пил? Проклятие всё это?       Проклятие?       Я бумажку из мехов достаю: она вся промокла, с неё писания загадочные стёрлись и только тёмные круги остались.       Я за борт её кидаю, подальше от себя. Руки водой морской промываю и за вёсла берусь. Путь ещё долгий предстоит.       Дождь ужасный меня встречал, снег пушистый. Небо не расходилось, и только на линию горизонта невидимого я мог ориентироваться.       Еды и воды меньше становилось, сил ещё больше уходило. Но чёрная скала, видимая издалека, показалась именно тогда, когда я последнюю каплю испил.       Утёс закручивался, свирепел, но в нём опасности меньше было, чем в путешествии моём. Это место, которое говорило: «Это пути твоего конец».       Утёс, фьорд, берег родной. Шлюпку пристраиваю, привязываю. Поклажу с собой забираю, а сам к дому поднимаюсь.       Воздух словно солонее стал и цвета ярче: белее, серее, чернее, а из-за спины лучи солнца будто пробиваются.       Я оборачиваюсь: нет — ничего нет. Глубокие облака хмурятся и злятся.       Снег под ногами хрустит, ветра дуновение как прикосновение травы, а дом крепко спит. В нём нет никого, нет ничего. Промёрз. Отогревать нужно.       Но перед этим я в проходе застываю, взглядом все пожитки окидываю: свои и Фйолы. Только свои. Фйолы тут больше нет, и смотрю на кость.       Человечью кость. Её кость, которая останется со мной. Она как ключ к воспоминаниям, к напоминанию, что скоротечная жизнь — это мой выбор.       Даже если сердце болеть будет, даже если нога будет ныть. Даже если о сестре я буду плакать. Даже если рядом никого не осталась.       Фйола рядом. Всегда рядом. В вечной жизни, быть может, она и будет счастливее, чем я.       Кость я оставляю на столе, а сам за дрова берусь.       Меня долго не было, много работы предстоит.