Глава VI. Происки отчаянной

Дозволь ему войти в твои края!

Свободы ищет он, которой цену

Лишь знает тот, кто умер за неё.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь I

      Очередная холодная ночь в тёмном подземелье пролетела как один миг для не сомкнувшей глаз пленницы, но наступление рассвета так и осталось для неё неопознанным, ибо в обители вечного мрака любое время суток походило одно на другое. Лихорадочно метаясь из вырубающего забытья в прерывистое пробуждение, Лена, хотя и затруднялась понять это по своему внутреннему состоянию, ни разу не заснула по-настоящему: в груди у неё бурлило столько неконтролируемой энергии, что она и не помышляла о сне. Ей не терпелось с головой окунуться в новый день, который, как она полагала, основываясь на неком подспудном предвкушении, готовил ей что-то удивительное и долгожданное, что-то, что определённо способно сделать его непохожим на все предыдущие и, возможно, даже судьбоносным. Почему-то после короткого разговора с молодой госпожой Лене стало намного легче надеяться на какое-нибудь чудо, ибо по всему выходило, что сердобольная девушка просто-напросто жалеет осиротевшую невольницу и ищет обходные пути, чтобы помочь ей. Раз уж Лена всё равно решила втереться к ней в доверие, дабы открыть себе дверь на волю, ей больше нечего терять, она могла терпеливо выждать тот самый удобный момент, благодаря которому сможет избавиться от чужой тирании навсегда.       С наслаждением разминая затёкшую спину, невольница немного сменила позу, хотя на голом полу любое положение тела причиняло ей массу неудобств, и предательски подскочила на месте, когда тяжёлая дверь темницы отомкнулась ключом и со знакомым скрипом отворилась, являя взгляду часть заветного сумрачного коридора, освещённого пылающими факелами. С никому неведомой тоской Лена вытянула шею, жаждая как можно дольше изучать благоговейным взглядом такой недостижимый для неё путь к сокровенной свободе, и уже приготовилась к тому, что через мгновение дверь снова закроется, отрезав от неё единственную надежду. На пороге появилась неизменная служанка в неброском платье со смешной шапочкой на голове, которую Лена уже успела запомнить в лицо, разве что только не знала её имени, и невозмутимо прошла внутрь камеры, неся в руках медный поднос с щедрым количеством разнообразной еды, свежеприготовленной и исходящей ароматным паром. Как бы сбитая с толку пленница ни пыталась сохранять непроницаемость в неприступном взгляде, даже у неё от таких резких перемен в замешательстве округлились глаза: не иначе, та самая аристократка что-то нашептала своей подопечной, чтобы та начала лучше заботиться об узнице и не жалеть для неё достойных условий. Всё это выглядело очень странно и непривычно, и Лена подозрительно сощурилась, отслеживая каждое взвешенное движение служанки пристальным взглядом, точно готовила себя к внезапному нападению. Однако словно не замечающая чужого испепеляющего взора девушка в самой непринуждённой манере присела на расстоянии от пленницы, немного сократив его по сравнению со всеми прошлыми визитами, и аккуратно поставила поднос на пол, после чего подняла на неё большие приветливые глаза насыщенного карего цвета, овеянные несвычной теплотой. Кажется, она даже улыбнулась, демонстрируя дружелюбный настрой, чего раньше никогда не делала, но накалённое до предела внимание Лены уже было приковано отнюдь не к ней.       Входная дверь, ведущая в коридор. Она осталась открыта.       Сердце неугомонно заколотилось где-то в горле, окрылённое внезапным всплеском адреналина, и на какой-то миг Лене почудилось, что она разучилась дышать. Вот он, тот самый единственный шанс, который ей так нужен, тот самый ключ к свободе, который лишь единожды может попасть к ней в руки. С трудом превозмогая несвоевременную слабость в размякших мышцах и стараясь нащупать внутри себя столь необходимую сейчас опору, одурманенная тихим вожделением пленница очень осторожно, всеми усилиями сдерживая подозрительную резкость в движениях, снова пошевелилась, на этот раз для того, чтобы принять подходящую позу, из которой будет удобно на всех парах рвануть прочь. Разумеется, под прицелом постороннего взгляда такое невозможно провернуть незаметно, поэтому она терпеливо дождалась, пока служанка опустит глаза на поднос, и этого мимолётного мгновения ей хватило, чтобы подобраться всем телом в предчувствии скорого побега.       — Доброго утра тебе, — ласково проговорила служанка своим воркующим голоском, бросив на Лену беглый взгляд, и затем снова уставилась на поднос, деловито поправляя на нём и без того идеально стоящую посуду. — Тебя Лена зовут, да? А я Нигяр. Если что-то понадобится, можешь обращаться ко мне, с радостью помогу, чем смогу. А пока я принесла тебе поесть.       Неожиданное проявление невиданной прежде любезности искоренило у пленницы всякие сомнения в том, что это дело рук той самой юной особы, которая, похоже, настолько прониклась их вчерашним напряжённым общением, что вообразила себе, будто они теперь лучшие подруги. Но именно теперь подобная забавляющая наивность как никогда выручала Лену: по собственной рассеянности, а может, по приказу своей молодой госпожи, Нигяр не заперла дверь в темницу, и всего лишь считанные мгновения отделяли изведённую неволей узницу от грандиозного освобождения, не имеющего права на провал. Время неумолимо утекало сквозь пальцы, Лена буквально чувствовала его стремительное таяние, поэтому больше не оставила себе ни секунды, чтобы напоследок всё как следует обдумать. Тяга к обширным просторам по ту сторону клетки, к свежему воздуху, тёплому солнцу и поющему ветру погасила всякие инстинкты, вырвалась вперёд здравого смысла и светлого разума, вздёрнула охваченную непреодолимым чаянием узницу с места, заставив отбросить прочь любые предубеждения. Едва ли осознавая, что делает, Лена порывисто бросилась на ничего не подозревающую Нигяр, даже толком не поднявшись с пола, и с размаху налетела на неё всем телом, так что испуганная служанка пронзительно вскрикнула, опрокинувшись на бок и небрежно откатившись в сторону. Удар получился на удивление сильным, на что Лена не рассчитывала, учитывая своё потрёпанное состояние, но зато она одним махом избавилась от единственного препятствия, и теперь дорога в подземелье дворца была полностью открыта. От резкого движения голова предательски закружилась, а перед глазами всё поплыло, словно разбавленные водой краски, и оглушённая собственным толчком пленница, сопротивляясь надоедливому недомоганию и упрямо игнорируя противный звон в ушах, поспешно, насколько позволяла ей минутная слабость, вскочила на ватные ноги, опасно покачнувшись. Нет, она не могла упускать ни секунды, любое промедление неизбежно грозило обернуться для неё ужасными последствиями, так что действовать нужно было быстро, не оглядываясь на содеянное. Мельком уповая на то, что звон разлетевшейся во все стороны посуды не привлёк внимание другой возможной охраны, Лена торопливо подбежала к временно лишённой чувств Нигяр и, склонившись над ней, бесцеремонно ощупала её талию в поисках связки железных ключей, которые она всегда носила с собой и на глазах узницы прятала куда-то за пояс. Наконец ловкие пальцы нащупали холодный металл, и Лена выудила из-за складок одежды ржавые ключи, а потом, с силой стиснув их в кулаке, стремглав рванула к двери, выбегая прочь из тесной камеры навстречу свободе, впервые за последние недели ставшей такой доступной.       На несколько мгновений пленница застыла посреди коридора, тщательно прислушиваясь, но снаружи не доносилось никаких посторонних звуков и криков, указывающих на то, что её собираются преследовать. Освещённый янтарными языками факелов коридор разветвлялся в разные стороны, уводя в два противоположных конца подземелья, и один из этих путей, как догадывалась Лена, вёл прямиком во дворец, куда соваться было бы в высшей степени безрассудно, а другой — наверняка к какому-то чёрному ходу, откуда можно беспрепятственно выбраться, не рискуя нарваться на стражу. Решительно развернувшись спиной к широкому проходу, из которого обычно приходила Нигяр, Лена понеслась в другую сторону, едва касаясь ногами каменного пола, и покорно следовала всем извилинам неизведанного подземелья, опасаясь куда-либо сворачивать, чтобы не заплутать в этом мрачном месте. Непрерывная цепь из факелов услужливо освещала ей путь, по высоким сырым стенам, дышащим могильным холодом, плясали причудливые тени, и запертое в стальных коронках животворящее пламя возбуждённо играло жгучими языками, когда узница пробегала мимо них, тревожа стоячий воздух. Измученное без какой-либо активности ослабевшее тело совсем скоро беззастенчиво заявило о своей усталости: в боку нещадно закололо, дыхание сбилось, вырываясь из груди частыми хрипами, мышцы ног ломило, словно в любой момент они могли подогнуться, но Лена отчаянно продолжала мчаться только вперёд, подгоняемая растущим страхом разоблачения. Её неотступно преследовало мерзкое ощущение, будто где-то позади уже вовсю несётся крупная погоня, несуществующий топот чужих целеустремлённых шагов оглушительным набатом стучал в ушах, и вскоре к горлу подкатила неуместная паника, от которой и без того затхлый воздух в подземелье стал ещё более тяжёлым. Начиная спотыкаться и судорожно хвататься ладонями за шершавые стены, Лена только ускорилась вопреки своему утомлению и внезапно резко затормозила аккурат перед низкой деревянной дверью, чуть не врезавшись в неё. Дальше прохода не было, единственный прятался за этим проёмом, и пленница тут же смекнула, что это, должно быть, и есть тот самый чёрный ход, который выведет её на свободу. Поспешно вооружившись связкой ключей, которую всё это время до рези в коже сжимала в ладони, она в исступлении принялась втыкать в замочную скважину любой попавшийся ключ, до тех пор, пока один из них идеально не вошёл в рельефное отверстие, с характерным щелчком упёршись в него по самый корпус. Шумный вздох облегчения сам собой вырвался из опалённой жаром груди Лены, и, попытавшись взять себя в руки и хоть как-то обуздать умопомрачительное возбуждение, она одним чётким движением провернула ключ в замке, мысленно молясь небесам, чтобы дверь поддалась и открылась.       Старая дверь никак не хотела отмыкаться, хотя замок, пусть и с некоторым трудом, провернулся, и на пике своего отчаяния Лена резко навалилась на неё всем своим щуплым телом, так что от удара её плеча ветхое дерево в конце концов распахнулось, а она, не устояв на ногах от силы инерции, кубарем опрокинулась на землю, выкатившись навстречу слепящему свету. Когда очередной приступ лёгкого головокружения прекратился, распластавшаяся на спине девушка обнаружила себя на невероятно мягкой, нежной траве, что игриво щекотала открытую кожу, и с чистого голубого неба на неё глядело сияющее летнее солнце, мгновенно прошившее её скованные холодом внутренности давно забытым теплом. В немом восторге вперившись застывшими глазами в представший перед ней клочок небосвода, окантованный короной из пышных крон зелёных деревьев, не верящая собственной удаче пленница какое-то время просто лежала посреди коротко подстриженной травы, жадно хватая ртом горячий воздух, а потом нервно и несмело засмеялась, искренне радуясь тому, что мучительные дни её заключения остались позади. Если бы не острая необходимость поскорее покинуть это адское место, пока её пропажи не хватились, Лена с огромным удовольствием провалялась бы вот так хоть целую вечность, просто наслаждаясь своим нерушимым единством с независимой ни от кого природой, с которой у неё с самого детства была особая связь. Увы, она по-прежнему находилась в опасности, поэтому вскоре поспешно поднялась с земли, небрежно отряхнув оставшиеся от одежды лохмотья от приставших к ним травинок, и внимательно огляделась вокруг, чтобы понять, что ей делать дальше. Судя по тому, что со всех сторон её окружали высокие толстые деревья, очевидно, высаженные здесь специально, и в нескольких шагах от неё виднелась узкая тропинка, проложенная мимо изящно подстриженных кустов, ко дворцу прилегал какой-то парк, который оставался ухоженным даже на заднем дворе, куда мало кто заходил. Убедившись, что поблизости никого нет и аллея пустует, Лена опасливо прокралась к кустам, затаившись за ними, и затем выбралась на едва заметную дорожку, что пленительно убегала куда-то вдаль, ведя то ли от дворца, то ли, наоборот, к нему. Этого пленница уже не знала, так как понятия не имела, где находился выход, и теперь ей снова приходилось решать, в какую сторону пойти сначала, чтобы наверняка не ошибиться, ибо любой просчёт мог стоить ей кропотливо добытой свободы. Тщательно всё обдумать и сделать верный выбор Лена так и не успела: на тропинку позади неё легла какая-то тень, сопроводив чьё-то непринуждённое движение, и тотчас она сорвалась с места и бросилась бежать прочь от чужого присутствия, поскольку не сомневалась, что за её спиной появился человек. Лишь один раз она бегло обернулась через плечо, и запыхавшееся сердце в её груди чуть не остановилось: там действительно кто-то был, и он, похоже, её заметил, потому что его ускользающий взгляд был направлен прямо в её сторону, точно взор опьянённого хищника, почуявшего незадачливую добычу. Испуганно вздохнув, Лена только быстрее припустила по аллее, уже не думая о том, чтобы прятаться: этот незнакомец, кем бы он ни был, точно находился на службе у этих аристократов, а значит, мог броситься за ней в погоню и догнать, ведь её собственные силы постепенно иссякали.       Исступлённо петляя по извилистой тропе, неуклюже цепляясь изодранным платьем за терновые кусты, она всё мчалась и мчалась, сама не зная куда, и каменистая дорожка, усыпанная мелкой галькой, внезапно вырулила на заросшую той же травой поляну, на которую узница вылетела, словно ужаленная, даже тогда не удосужившись замедлиться. Нервно оглянувшись, она не увидела позади себя своего преследователя, но стоило ей взметнуть ошалевшие глаза перед собой, как из груди у неё выплеснулся настоящий крик ужаса, и она чудом успела остановиться, чтобы не врезаться в выросшее на её пути страшное препятствие. Потрясение Лены было столь велико, что она едва не упала: прямо перед ней, возвышаясь до самого неба, предстало нечто гигантское и каменное, выполненное из мрамора, и в этом исчадии ада угадывались черты и повадки человека, обладающего недюжинной силой, внушительным телосложением и абсолютно пустыми глазами, лишёнными всякого выражения. Именно этот потусторонний взгляд, будто пронизывающий насквозь её душу, до дрожи испугал взвинченную девушку, так что она, совершенно потерянная и беспомощная перед этим великаном, в панике попятилась прочь, ожидая, что он вот-вот оживёт и покинет свой пост, чтобы схватить и наказать незадачливую беглянку. Порывисто отвернувшись от пугающего изваяния, Лена бросилась в другую сторону, всё ещё надеясь отыскать заветный путь в бегству, но и тут дорогу ей преградил похожий гигант с такими же стеклянными глазами и уже вооружённый луком со стрелами, из-за чего она снова дико завопила, судорожно отпрянув. Во власти неутихающего смятения она слепо металась по поляне, точно загнанный в ловушку зверь, со всех сторон окружённый охотниками, пока наконец не отыскала свободное пространство, куда можно было проскочить, прямо между этими мраморными стражами. Не медля ни мгновения, Лена ринулась туда, куда упёрлись её блуждающие глаза, затуманенные диким ужасом, но опять перед ней внезапно вырос чей-то силуэт, причём настолько неожиданно, что она в страхе отпрянула и оступилась, моментально очутившись на земле. Еле справляясь с загнанным дыханием, тщетно заглушая неуравновешенный скач встревоженного сердца, пленница вскинула перед собой одержимый жаркой погоней взгляд, который тут же наткнулся на возникшую перед ней фигуру, по росту напоминающую самого обычного человека и заслоняющую от неё бьющее в лицо солнце. Немного оправившись после испытанных волнений, Лена подозрительно прищурилась и более пристально всмотрелась в незнакомца, чтобы понять, тот ли это человек, которого она заметила в парке, но с первых же мгновений осознала, что его она видела впервые и совсем ничего в нём не узнавала.       Незнакомец подошёл ближе размеренным шагом, держа обе руки спрятанными за спиной, и тогда Лена сумела украдкой более детально изучить его образ, весь окутанный каким-то странным скрытым величием и демонстративной уверенностью. Первое, что бросилось ей в глаза, — его по-королевски гордая осанка без единого изъяна, на основе чего она тут же сделала вывод, что столкнулась с кем-то из клана этих варваров-аристократов, и уже при этой догадке ей стало не по себе, а в груди поселился щекотливый холодок. Обладатель поджарого, сильного стана, он носил на себе какой-то роскошный наряд охристого цвета, наверняка сшитый из очень дорогой ткани, разукрашенной блестящей вышивкой, и каждая крупная пуговица этого сверкающего убранства сама броско мерцала, точно огранённый алмаз. Сверху вниз на оцепеневшую девушку взирал чужой изучающий взгляд, приправленный невинным любопытством и при этом пронизанный покровительственной властностью, и больше всего её зацепили его глубокие выразительные глаза, в дневной тени кажущиеся полностью тёмными, но на самом деле пестревшие целой палитрой различных оттенков, от нежного кофейного до насыщенного бронзового. Точёные черты его складного лица, в котором угадывался изящный профиль какой-то забытой Леной национальности, гармонично застыли в выражении поразительного спокойствия, слегка оттенённые ранними морщинами, которые ничуть его не портили, а только добавляли ему серьёзной расчётливости и задумчивого томления. Дыхание у обескураженной узницы безнадёжно спёрло, и она невольно сглотнула, чуть отползая от необычайно статного незнакомца: при всём его внешнем великолепии, от него веяло какой-то тайной угрозой, и уже сам факт того, что она оказалась перед ним в столь уязвимом положении, немало настораживал её.       — Кажется, я знаю, кто ты, — раздался над головой притихшей Лены певучий бархатный голос, приправленный ледяной суровостью, и она отчего-то содрогнулась всем телом, подивившись тому, насколько цепляюще и веско звучала эта интонация. — Что, сбежать решила? А ты смелая. Это не может не вызывать уважение.       — Теперь вы убьёте меня? — сипло бросила Лена, с трудом заставив себя говорить после бешеного бега и срывающих связки криков. Вскинув голову, она с вызовом ответила на чужой непоколебимый взгляд, из последний усилий воли сопротивляясь его непреодолимому давлению.       — Мы не настолько жестоки, — снисходительно усмехнулся незнакомец, но при этом его чуть приоткрытые губы не тронула и тень улыбки. — Не я буду решать твою судьбу, однако не волнуйся: ты будешь жить.       — Не думайте, будто делаете мне одолжение, — озлобленно процедила Лена, мгновенно утратив свой прежний боевой запал. Она уже поняла, что дело проиграно, и последние силы бороться вдруг разом оставили её, грубо бросив в глухой омут беспомощного отчаяния. — Лучше умереть, чем жить такой жизнью. Я никогда не приму этого.       — Человек ко всему привыкает, — всё с той же завидной невозмутимостью произнёс аристократ, и при этих словах его глаза загадочно заблестели. — Даже к тому, с чем не может смириться. Да, твоя судьба прискорбна, но она лишь одна из многих.       Порывисто отвернувшись, он сошёл с места и стремительно направился куда-то прочь с поляны, ни разу не обернувшись. Подол его парадного одеяния дёргано колыхался у него за спиной в такт решительным шагам, а Лена, всё ещё пребывая в каком-то незыблемом трансе, бездумно провожала его стеклянным взглядом, так и не пошевелившись с тех пор как услышала от него последнее слово. Незаметно к ней сзади подошли ещё какие-то люди и грубо вцепились ей в плечи сильными руками, одним рывком, словно пушинку, вздёргивая её с травы, и впервые она не нашла в себе ни сил, ни желания сопротивляться их бесцеремонной тяге. Не встретив никакого отпора с её стороны, неизвестные настойчиво потащили её куда-то, обездвижев ей руки, а она, плохо осознавая происходящее вокруг неё, продолжала безотчётно буравить немигающим взглядом то место, где в последний раз видела осанистый силуэт, перед тем как он исчез.       «Кто он такой?»

***

      С самого утра день для Ишарет как-то не задался: словно в насмешку над своей хозяйкой, любая вещь, за какую бы она ни взялась, валилась у неё из рук, и всё у неё получалось как-то неуклюже и рассеянно, точно она ещё не до конца проснулась. Почему-то Нигяр, неизменно приходящая к ней в комнату в одно и то же время, чуть позже рассвета, чтобы помочь принарядиться, сегодня ужасно опаздывала, так что молодой госпоже пришлось самостоятельно приводить себя в порядок. Хотя ей никогда подобное занятие не составляло труда, долгое отсутствие калфы настораживало Ишарет, и всё то время, что она посвятила своему гардеробу, она не могла перестать думать о служанке, всегда отличающейся своей ответственностью. Что же всё-таки могло заставить Нигяр так задержаться? Мысленно гадая о возможной причине, Ишарет попутно вплетала в свои золотистый волосы серебристый венок, стоя перед высоким зеркалом, и критически осматривала своё отражение, силясь отыскать в собственном безупречным образе малейший изъян. Будь рядом Нигяр, она бы тотчас исправила любой недочёт, если бы только заметила его, или убедительно заверила бы госпожу ласковым тоном, что она выглядит идеально и прекрасно, под стать своему статусу. Тяжело вздохнув, Ишарет с присущей ей придирчивостью поправила покладистые светлые локоны, устроив их на осанистых плечах, и, оценив результат своего старания, осталась им вполне довольна. С самого утра в голове пульсировала заезженная мысль, что ей необходимо снова повидать Лену: после того как русская девушка неожиданно решила открыться ей и сменила непробиваемое молчание на скупое общение, Ишарет, точно заражённая некой изумительный идеей, жаждала проводить с пленницей как можно больше времени, дабы узнать её получше и приложить все усилия для её скорого вызволения. Конечно, пережившая множество лишений невольница вряд ли вот так быстро сменит гнев на милость и забудет все причинённые ей страдания, но Ишарет была готова пытаться снова и снова, пока не добьётся её доверия и не смягчит её ожесточившееся сердце своей бескорыстной добротой. Уже сейчас между юной госпожой и дерзкой рабыней установилось хрупкое взаимопонимание, и Ишарет воспринимала этот маленький прорыв как многообещающее начало чего-то большего, способного в корне изменить их дальнейшие судьбы.       Вспомнив о Лене и предстоящем визите к ней, дочь визиря не смогла сдержать тёплую улыбку. Отражённый на стеклянной поверхности силуэт повторил застенчивое движение её губ и затем ободряюще сверкнул ей такими же голубыми глазами по ту сторону зеркала, только укрепляя её веру в собственный энтузиазм. От внезапно раздавшегося позади неё треска резко распахнувшейся двери Ишарет испуганно вздрогнула, мгновенно помрачнев, и немедленно обернулась, наспех поправляя и без того ровные складки жемчужного платья, чтобы встретить раннего гостя, как подобает госпоже. Появление на пороге комнаты Нигяр, которую Ишарет сама только что ждала, вызвало в ней всплеск неподдельного изумления, ибо вид у припозднившейся калфы никак не соответствовал её всегда спокойному и уравновешенному характеру. Всеми силами сопротивляясь возникшему из ниоткуда дурному предчувствию, подстёгнутая неоправданными подозрениями девушка с немым вопросом в глазах воззрилась на вошедшую внутрь Нигяр, которая выполнила традиционный приветственный поклон со странной суетливостью, на ходу переводя взбудораженное дыхание.       — Госпожа, — прежде чем Ишарет успела о чём-либо спросить, протараторила Нигяр и вскинула на неё встревоженный взгляд, мерцающий настоящей безысходностью. — Та девушка, Лена… Она сбежала. Простите меня, ради всего святого… Я только пыталась быть с ней помягче, как Вы приказали…       — Подожди, Нигяр, — твёрдо осадила взвтнченную калфу Ишарет, лихорадочно осмысливая её слова. Услышанное повергло её в такой ступор, что она лишь чудом не лишилась дара речи. — Что значит, Лена сбежала? Куда? И как такое могло произойти?       — Её успели перехватить до того, как она покинула территорию дворца, — прерывисто выдохнув, пояснила Нигяр, и у Ишарет сразу отлегло от сердца. — Это всё моя вина… Хатидже Султан в ярости.       — Где сейчас Лена? — прерывая бессвязный поток чужих причитаний, резко спросила Ишарет, еле борясь с несвоевременным смятением.       — Она… Они с госпожой сейчас в подвале, — на миг замявшись, выдавила в ответ Нигяр, и в груди у девушки всё похолодело. — Хатидже Султан… Она намерена её выпороть за непослушание.       «Только не это».       Быстрее молнии Ишарет метнулась к двери, обогнув растерянно застывшую у неё на пути Нигяр, и вылетела из комнаты в главный зал дворца, не удостоив вниманием служанок, сопровождающих её появление учтивыми поклонами. Все её скомканные в тугой клубок мысли обратились к подвалу и тому, что могло там произойти через считанные минуты, если она не успеет проникнуть туда вовремя. Восприимчивое сердце молодой госпожи стучало так неистово и громко, точно её одолевал истинный всепоглощающий ужас, и панический страх опоздать больно кусал её за шею, не позволяя сбавить стремительный темп и остановиться даже на мгновение. Значение для Ишарет имело только одно — что беззащитное существо находится в опасности, будучи не в силах дать отпор тому, кто сильнее него, что вот-вот свершится жестокая расправа над той, кто виновата лишь в своей бессмертной тяге к утраченной свободе. С детства её учили быть мудрой и справедливой, вознаграждать и наказывать в соответствии с поступками, но представления о справедливости у отца и матери существенно разнились, так что порой казалось, что они рассуждают о совершенно не схожих между собой вещах. Но Ишарет к своим зрелым годам уже давно для себя решила, какой справедливости хочет следовать она сама, поэтому сейчас редкостная уверенность вела её вперёд, отдаваясь во всём теле колкими импульсами будоражащего трепета.       Без предупреждения ворвавшись в каморку, Ишарет так и замерла на пороге, словно издалека расслышав собственный поверхностный вздох, преисполненный глубокого потрясения. В глубине подвала, всего лишь в нескольких шагах от неё, различался стройный силуэт Хатидже, в эти мгновения поистине пугающий своим властным величием, а напротив госпожи около дальней стены находилась Лена. Ишарет тотчас узнала её благодаря щуплой фигуре, небрежно причёске и изодранной одежде, никчёмные лохмотья которой, как по чьему-то коварному замыслу, бесстыдно обнажали её худую костлявую спину с торчащими лопатками и выступающей линией чуть искривлённого позвоночника. Тонкие руки неудачливой беглянки были крепко связаны, так что на запястьях отчётливо проступали следы кровоточащих ссадин, и приподняты на уровне её груди, а толстая верёвка убегала к самому потолку, фиксируясь на стальном крючке и тем самым не позволяя узнице совершать лишних движений. Даже издалека Ишарет видела, что Лена с трудом держалась на ослабевших ногах, но взгляд её, каким она наградила новоприбывшую госпожу, всё так же горел заклятой ненавистью, на этот раз почти безрассудной и незначительно сглаженной плохо скрытым измождением. Эта неунывающая невольница даже в таких невыгодных для неё условиях не отступала от борьбы, пусть и очевидно неравной, и её боевой настрой пробудил в оплетённом смешанными чувствами сердце Ишарет заслуженное почтение, граничащее с немым восхищением. С трудом заставив себя оторвать остекленевший взгляд от Лены, молодая госпожа выцепила немигающим взором неподвижный силуэт матери, которая, настороженная её непрошеным появлением, изучающе осмотрела её с головы до ног, непонимающе сощурившись.       — Матушка? — первой оборвала затянувшееся нестройное молчание Ишарет, сделав пару заторможенных шагов по направлению к Хатидже. — Что здесь происходит? Что Вы хотите сделать с Леной?       — Она проявила вопиющую дерзость, когда попыталась сбежать, — холодно резанула Хатидже, и её непривычно низкий голос полоснул стоящий воздух подвала, точно заточенное лезвие. — Теперь ей придётся ответить за свою излишнюю смелость. За ошибки всегда наступает расплата.       — Так нельзя, — убеждённо заявила Ишарет, твёрдо выдержав испепеляющий взгляд матери, и затем с намёком на робкую мольбу всмотрелась в её неприступные глаза. — Пожалуйста, мама, пощадите её. Она не сделала ничего плохого. Не её вина, что она скучает по дому и семье и хочет вернуться к ним.       — Ничем нельзя оправдать непокорность, — решительно отрезала Хатидже, ничуть не смягчившись. — Если спускать нашим рабам с рук подобные вольности, они никогда не научатся быть верными и послушными. Запомни это, Ишарет. Только так можно добиться порядка.       Отвернувшись от дочери, Хатидже переметнула острый взор на стоящую подле неё служанку, вооружённую хлыстом, и веско кивнула ей, выжидающе сложив руки на груди. Не подумав воспротивиться, та поудобнее перехватила кнут и замахнулась им, готовясь обрушить режущую кожу на уязвимую спину пленницы, которая в ожидании неизбежного удара крепко зажмурилась. Этого Ишарет просто не могла допустить.       Ошеломлённая служанка едва сумела вовремя остановить хлыст в воздухе, когда прямо перед ней выросла Ишарет с раскинутыми в стороны руками. Вклинившись между Леной и Хатидже, она заслонила узницу своим телом и в ответ на недоумённый взгляд матери только непоколебимо сверкнула глазами, напружинив женственные плечи, словно изготовившись к обороне. Впрочем, так оно и было: чувствуя неугасаемый прилив непобедимый уверенности, Ишарет всерьёз настроилась до последнего отстаивать неприкосновенность Лены, хоть ценой собственной невредимости, и подобная неожиданная самоотверженность повергла в замешательство не только Хатидже. Затылок молодой госпоже пристально буравил знакомый пронзительный взгляд, в котором броское непонимание схлестнулось с неким совершенно новым выражением, оставшимся для Ишарет неразличимым.       — Что это ты делаешь, Ишарет? — с тайной угрозой в дрогнувшем голосе воскликнула Хатидже, и её былая властность тут же пошатнулась.       — Если хочешь добраться до неё, придётся сначала иметь дело со мной, — в тон ей процедила Ишарет, мысленно подивившись силе своего напора. Никогда прежде она не осмеливалась открыто перечить матери.       — Ты посмеешь пойти против моей воли? — гневно повысила голос Хатидже, шагнув ближе к дочери. — Не забывайся!       — Я тоже госпожа, как и ты, а значит, и моё слово имеет вес, — упрямо возразила Ишарет, не пошевелившись. — Лена — моя служанка, и её судьбу буду решать только я. Я освобождаю её от наказания.       Несколько мгновений Хатидже продолжала сверлить дочь испепеляющим взором, с очевидным усердием сдерживая себя, и будто пыталась придумать какие-нибудь слова в опровержение столь бесстрашному заявлению, явно не желая признавать чужую правоту. Ишарет, однако, всё равно не собиралась отступать, и, видимо, госпожа это всё-таки уяснила, поскольку с тихим вздохом сделала шаг назад, потупив глаза, и словно нехотя махнула рукой служанке, отдавая ей молчаливый приказ. Не веря собственному везению, Ишарет с облегчением вздохнула и наконец позволила себе расслабиться. Её властная мать, гордая своим благородным происхождением и не привыкшая перед кем-либо склонять голову, впервые признала её правоту, и именно в этот момент Ишарет, в жилах которой текла кровь великой Династии, почувствовала себя настоящей госпожой.

***

      За высокими решётчатыми окнами неуловимо стемнело, и как-то незаметно угас последний солнечный луч, уступив место всепоглощающему мраку. Нежданное наступление тихой летней ночи положило конец этому странному дню, который Ишарет провела как на иголках, особенно после из ряда вон выходящий ситуации с Леной и матерью, которая всё никак не вылезала у неё из головы, отравляя спутанные мысли беспросветным туманом глубинного непонимания. До сих пор собственный рискованный поступок Ишарет помнила очень смутно, точно всё это происходило в полудрёме, когда она едва ли могла осознавать свои действия, зато Лена осталась невредимой и никто не посмел её тронуть, что по праву можно было считать маленькой победой. Своё отношение к сделанному молодая госпожа определить затруднялась, необдуманные чувства беспорядочно теснились в её смущённой душе, исходящей неразрешимыми сомнениями, но отвлечься от них не получалось. С одной стороны, Ишарет была уверена, что поступила правильно, а с другой — её преследовало отвратное чувство вины, будто она совершила что-то недозволенное и проявила неслыханную дерзость в присутствии матери, приходящейся сестрой самому султану. Тяжело вздохнув, изведённая этими мучительными противоречиями девушка устало обмякла на узком диване, расположенном в просторном зале дворца, и с тайной тоской на поверхности голубых глаз уставилась в ближайшее окно, подперев подбородок рукой. Снаружи ничего нельзя было разглядеть, кроме расплывчатых оранжевых пятен, тихо дрожащих от мерного дуновения щадящего ветра — это зажжённые на улице факелы освещали садовую тропу, ведущую ко дворцу, отчего по каменистой дорожке крадучись сновали тусклые тени.       Мрачные раздумья Ишарет столь настойчиво поглотили её восприимчивое существо, лишив возможности оценивать происходящее вокруг, что она не сразу обратила внимание на появление в зале ещё одного посетителя, который отнюдь не преследовал цели остаться незамеченным. Внутренние ощущения в очередной раз не обманули молодую госпожу: чей-то безмятежный взгляд мягко поглаживал её затылок, и это новое чувство вынудило её медленно выпрямиться, а потом и вовсе обернуться навстречу незваному гостю. При виде стоящего неподалёку от неё отца, что непринуждённо изучал её ласковым взором, Ишарет против воли робко улыбнулась, мгновенно ощутив, как тяжкий груз на сердце становится немного легче. Тщательно отглаженный парадный кафтан по-прежнему облегал подтянутый стан Ибрагима, указывая на то, что он совсем недавно вернулся домой, несмотря на довольно позднее время, но сейчас Ишарет слишком измучилась своими проблемами, чтобы досадовать на такую мелочь. Скопировав её расслабленную улыбку, Ибрагим молча прошёл в глубь пустующего зала, настукивая каблуками сапог равномерную дробь, и приблизился к дивану, с коротким вздохом опустившись на него подле дочери. Поражающий своей редкой проницательностью, Великий визирь часто без особых усилий угадывал истинное состояние молодой госпожи, как бы ревностно она ни пыталась его скрыть, поэтому и теперь Ишарет не особо старалась напустить на себя приподнятое настроение, прекрасно зная, что отец сразу почувствует эту фальшь.       — Как прошёл твой день? — задал привычный вопрос Ибрагим, вальяжно устроившись на диване. — Чем занималась?       — Да так, ничего особенного, — едва не поперхнувшись, отмахнулась Ишарет, ответив ему самым беспечным взглядом, на какой только была способна.       — Слышал, вы с матерью сегодня немного поругались, — внезапно выдал отец тем же спокойным тоном, словно рассуждал о каких-то повседневных вещах, и чуть сощурился, внимательно глядя на дочь.       Разумеется, Ишарет было известно о пугающей способности Ибрагима узнавать всё и обо всех в кратчайшие сроки, даже то, о чём предпочитали молчать, но такая дотошная осведомлённость всё-таки застала её врасплох. В первые мгновения она не находила слов, чтобы выразить обуревающее её замешательство, и только беспомощно сверлила Ибрагима недоумённым взглядом, а тот, точно считал себя непричастным к этому, ни на долю не изменял точёному хладнокровию. Терпеливый взор его неотрывно цеплялся за вытянутое от удивления лицо дочери, как если бы он стремился что-то в нём прочесть, но при этом с его стороны Ишарет не ощущала ни давления, ни настойчивости.       — Ты знаешь? — глухо пролепетала Ишарет и снова отклонилась на спинку дивана, скованная непрошеной неловкостью.       — Такое тяжело скрыть, — просто пояснил Ибрагим, небрежно махнув рукой, и подался ближе к девушке, прямо встретив её неуверенный взор. — Значит, ты заступилась за ту невольницу и не позволила Хатидже наказать её?       — Клянусь, я не хотела вас огорчать, — с придыханием выпалила Ишарет, постепенно поддаваясь нешуточному отчаянию. Раньше она не помнила, чтобы отец на неё злился, но сейчас в предвкушении всплеска ярости с его стороны испытала неподдельный испуг. — Я просто… Не смогла позволить этому случиться. Это было бы несправедливо. Да, Лена совершила ошибку, но на её месте любой хотел бы сбежать. Ты тоже думаешь, что я поступила неправильно?       — А сама ты как считаешь? — чуть понизив голос, спросил в ответ Ибрагим, не спуская с девушки проникновенных глаз. — Ты поступила правильно?       — Я… Да, — наконец заявила Ишарет, лишь на миг подивившись твёрдости своего голоса, и отчётливо осознала, что в самом деле считает именно так. — Я не жалею о сделанном. Моя совесть спокойна, а это самое главное, верно?       — Ты умница, — внезапно тепло улыбнулся Ибрагим, окончательно смутив дочь, и наклонился к ней, мягко прильнув губами к её лбу. — Всегда будь такой же великодушной и справедливой, моё золото. Сегодня ты поступила как настоящая госпожа. Я горжусь тобой.       — Ты… Ты это серьёзно? — во власти непобедимого замешательства выдавила из себя Ишарет, не сопротивляясь действиям отца. — Я думала, ты злишься на меня. Мама ведь не смогла меня понять.       — Возможно, когда-нибудь поймёт, — ласково улыбнулся Ибрагим и выразительно подмигнул девушке, ободряюще коснувшись её плеча. — Не огорчайся. Важно лишь то, что ты действуешь в соответствии со своими убеждениями.       Неторопливо поднявшись с дивана и заправив полы роскошного кафтана, Ибрагим напоследок наградил Ишарет нежным взглядом, пригладив ладонью её волосы, и затем направился к входной двери. Приосанившись, молодая госпожа провожала его горящими неизбывной теплотой глазами, чувствуя, как успокоенное сердце тает от безмерной благодарности и ответной любви. Отец был согласен с её решением и полностью одобрял его, он гордился её поступком, а значит, она имеет полное право тоже гордиться тем, что сделала. Интересно, как бы на её месте поступил сам Ибрагим? Отчего-то Ишарет робела спрашивать у него о подобном и вряд ли бы когда-нибудь осмелилась, но неоспоримое убеждение само собой всплыло у неё в голове, и она ничуть не усомнилась в его подлинности.