Глава VIII. Испытание болью

Смех и слеза умеют выступать

За вызовом их быстро так, что тщетно

Усилья прямодушных их сдержать.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь XXI

      Нет и никогда не было на свете ничего тяжелее скорбного молчания, сдавливающего грудную клетку, мучительнее пронзительной боли, лишающей последнего рассудка, невыносимее неотвратимого осознания того, что всё уже случилось и ничего нельзя изменить. В такие моменты создавалось омерзительное впечатление, будто хитрая судьба просто беспечно играет со смертными, с их страхами и мечтами, пороками и достоинствами, провалами и достижениями, что вся отмеренная человеку ничтожная жизнь принадлежит вовсе не ему, а кому-то более сильному и мудрому, кому-то, кто способен распоряжаться всем миром. Стоит хоть раз человеку поверить в приятную иллюзию, что от него хоть что-то зависит, стоит ему даже мельком допустить заведомо ложную мысль, что он всемогущ, как высшие силы, уязвлённые подобной дерзостью, не преминут тотчас поставить его на место, причём самым жестоким образом. Они грубо толкнут его лицом в его собственные ошибки и просчёты, выскоблят со дна его испорченной души пошлые мысли и грязные тайны, отберут у него всё самое дорогое и близкое, и только тогда он поймёт, что значит по-настоящему ценить что-то. Они наблюдают и ждут, смеются и осуждают, они не упускают ни единого шанса напомнить людям о том, что они ничего не значат на этой земле. Их уроки всегда болезненны и беспощадны, каждый их очередной непредсказуемый ход сравни мощной пощёчине, каждая глубокая рана, оставленная их невидимыми клинками, кровоточит несколько лет, а то и всю оставшуюся жизнь, не позволяя забыть, отвлечься, исцелиться. И столько подобных неравных битв выпадает на тяжёлую человеческую долю, что остаётся лишь гадать, откуда в нём так много сил, терпения и рвения к жизни, чтобы выдержать всё это и не сломаться. Почему он так любит эту жизнь, если знает, что в конце его ждёт пустота.       Одурманенная горькими мыслями голова снова опасно закружилась, так что последняя вынужденная связь с реальностью оказалась под угрозой окончательного разрыва, и охваченная тайным недомоганием Ишарет усилием воли отогнала прочь злостную слабость, приказав себя держаться хотя бы ради близких. Горло с самого утра сдавливали тщательно сдерживаемые слёзы, стоя поперёк глотки удушливым комом, ничего не видящие глаза бесцельно скользили по разбросанным по туманному пространству предметам, ничего и никого не удостаивая полноценным чётким взглядом. Ей не хотелось быть здесь, разделять свою горечь с другими, не хотелось взращивать внутри себя противное чувство вины, сокровенную причину которого знала только она. Какое-то неосознанное отторжение настойчиво тянуло Ишарет подальше от бессчётного количества незнакомых ей лиц, среди которых собрались все без исключения наложницы султанского гарема, калфы, евнухи и слуги, и она как одна из госпожей занимала место в первых рядах этой притихшей толпы, внутренне содрогаясь от тяжести постороннего присутствия. На всех этих скорбно опущенных глазах сохли слёзы, отовсюду слышались приглушённые всхлипы, маленький дворик перед гаремом наводнило целое море из чёрных одеяний, но насколько искренна эта печаль, насколько правдив этот плач? Насколько их всех на самом деле трогает эта преждевременная смерть, наступившая так внезапно и в то же время так ожидаемо?       Каким-то чудом Ишарет до сих пор удавалось сохранять непроницаемое выражение лица — с момента получения ужасного известия она ни разу не ударилась в рыдания, так что глаза её оставались сухими, и оттого их жгло, словно огнём. Рядом она ощущала тёплое, удивительно надёжное плечо Хюррем Султан, также облачённой в траурный наряд, но лишь единожды бросила на неё безучастный взор, не горя желанием с кем-либо встречаться взглядами. Прелестное лицо Хасеки покраснело от беззвучного плача, влажные глаза устремились в пол, но при этом госпожа сохраняла королевскую осанку и приподнятый подбородок, так что Ишарет мельком поразилась её способности в любой ситуации не ронять достоинство. С другой стороны от Хюррем застыла Махидевран, столь же огорчённая и обескураженная, но выражение её острого лица скорее дышало мрачной задумчивостью, нежели глубоким отчаянием, и она, подобно Ишарет, не проронила ни слезинки. Точно чувствуя некое бессилие, госпожа чуть привалилась своим стройным станом к сильному плечу стоящего рядом сына, и тот с готовностью принял на себя её вес, не изменяя выверенной осанке. Хмурый взгляд Мустафы смотрел куда-то в неподвижную точку перед собой, окутанный лишь ему одному ведомыми унылыми мыслями, руки он держал спрятанными за спиной, сохраняя подтянутое тело в мертвенном оцепенении, и, как и полагается старшему наследнику и мужественному воину, никому не смел демонстрировать всю бездонность своей печали. От него исходила такая необходимая мужская поддержка, пусть и выраженная весьма скупо и сдержанно, и его молчаливого присутствия Ишарет более чем хватало, чтобы ощущать себя важной, понятой, услышанной. Неприступное одиночество чудилось единственным спасением от выматывающего напряжения, однако, с другой стороны, Ишарет отчётливо понимала, что если останется одна, то непременно сойдёт с ума от разрывающей её на части боли.       Ужаснее всего было наблюдать за истерическими метаниями сломленной горем Хатидже, что беспрерывно рыдала, лишь изредка умолкая тогда, когда у неё кончались силы, и не находила себе места, будто постоянно пребывала в лихорадочной агонии. Беспрестанно её ставшее таким хрупким и немощным тело сотрясала крупная дрожь, напоминающая нервные судороги, в красных от бесконечных слёз глазах застыла нестерпимая горечь, опасно граничащая с помешательством, и каждый раз при взгляде на неё у беспомощной перед этими страданиями Ишарет безнадёжно сжималось сердце. Даже сейчас, стоя в окружении верных служанок, среди которых находилась и Нигяр, Хатидже горестно всхлипывала, захлёбываясь новым потоком слёз, и преисполненные к ней невыразимого сострадания девушки позади неё сочувственно переглядывались, не осмеливаясь произнести ни слова в знак утешения. Отныне для разбитой этой безвозвратной потерей Хатидже не существовало никаких утешений: Ишарет осознала это в тот момент, когда из-за угла четверо евнухов вынесли обтянутый чёрным бархатом гроб, перевязанный сверху узорчатой позолоченной лентой, и в полном безмолвии медленно прошествовали по коридору, положив начало похоронной процессии. Опечаленные рабыни при виде гроба ещё ниже опускали глаза, кто-то не мог сдержать плач, а Ишарет, когда бесценная ноша, устроенная на плечах слуг, поравнялась с ней, пристально проводила её опустошённым взглядом, силясь поверить, что внутри этого роскошного короба покоится близкий ей человек, ещё совсем недавно способный жить и дышать, как и она сама.       Увы, лучшие лекари со всех уголков империи, приглашённые во дворец Сулейманом, так и не сумели найти лекарство от смертоносной болезни Валиде Султан: в конце концов великая госпожа, для многих ставшая примером для подражания и воплощением истинной красоты, тихо и незаметно скончалась во сне, и дворец после этой невосполнимой утраты погрузился в безутешный траур. Именно тогда Ишарет впервые за минувшие дни снова вспомнила свой роковой сон о белом коне, именно тогда ей открылся сакральный смысл того, что она видела, но чего не понимала и недооценивала. Белоснежный жеребец, словно спустившийся с небес ангел, увёл Валиде с собой на другую сторону реки, что будто пролегала непреодолимой границей между миром живых и обителью мёртвых. И как после такого поразительного совпадения не верить в то, что Ишарет приснилось настоящее вещее видение, а не просто кошмар, воплощающий её самые сокровенные страхи? Обжигающий озноб сокрушительной волной прокатился по позвоночнику молодой госпожи, так что она едва смогла подавить непрошенное желание вздрогнуть, и, хотя внешне она продолжала демонстрировать безответную подавленность, изнутри её разбирал вездесущий ужас, грозящийся уничтожить последние руины расшатанного самообладания.       «Почему я? И что всё это значит?»       Тем временем бережно несущие гроб евнухи уже приблизились к выходу, намереваясь покинуть территорию гарема, однако вдруг из толпы чёрной молнией вылетела Хатидже и порывисто прильнула к гробу трепещущим телом, чуть ли не повиснув на нём, принявшись полюбовно ласкать его трясущимися руками и при этом давясь безудержными слезами. Душераздирающий горестный вопль прорезал отчуждённую тишину дворца, отразившись от высоких сводов жутким эхом, и потерявшая ничтожную опору Хатидже обессиленно навалилась на гроб, судорожно поглаживая пальцами чёрный бархат и прижимаясь лбом к его твёрдой поверхности, и прерывистые рыдания обрушились на неё с удвоенной силой, подчиняя себе податливый разум. Нешуточная тревога пронзила сердце Ишарет ядовитым терновым шипом, на грани беспамятства она сорвалась с места, вознамерившись броситься к убитой страданиями матери, но чьи-то на удивление крепкие руки мягко и вместе с тем настойчиво вцепились в её плечи, удерживая на расстоянии от обезумевшей госпожи, и потом кто-то насильно притянул её к себе, так что она уткнулась носом в чужую грудь, овеянную терпким ароматом цитрусовых фруктов. Перед глазами промелькнули рыжие локоны, цепкие и одновременно аккуратные объятия не позволяли девушке пошевелиться, но какое-то время её опалённое жгучим исступлением существо ещё рвалось к такой же стенающей душе, жаждая успокоить её и самому отыскать желанное утешение. Блуждающим взглядом Ишарет наблюдала издалека, как Мустафа и Нигяр, а вместе с ними ещё несколько девушек, ревностно пытались утихомирить вышедшую из себя Хатидже, которую с огромным трудом удалось отстранить от гроба, и неутомимо хватались за её руки и плечи, а она всё продолжала дёргано вырываться и яростно кричать до хрипа в надорванном голосе, так что на открытой шее проступали набухшие вены. Никого не замечая и ничего не слыша, она с истинным неистовством звала свою покойную мать, и пронзённая насквозь этим отчаянным воем Ишарет вскоре устало закрыла налитые тёплыми слезами глаза, затихая в согревающих объятиях Хюррем Султан.

***

      Только теперь, оказавшись под крышей собственного дворца вдали от сдавливающей толпы и отупляющей амтосферы бесконечной печали, обезумевшая от беспросветного горя Хатидже, спустя несколько продолжительных и сперва безуспешных попыток настойчивого лекаря купировать приступ её умопомешательства, наконец успокоилась и перестала надрываться от бессмысленных криков. С немалым усилием обладающий недюжинным терпением врач уложил беснующуюся госпожу на диван в зале, но всё равно ему бы не удалось справиться с этой задачей без постороннего вмешательства: утихомирить сестру падишаха ему помог Ибрагим, которому уже приходилось иметь дело с неуправляемыми истериками супруги, и сейчас он с поразительной невозмутимостью восседал рядом с ней, соблюдая какую-то негласную дистанцию. Изводимая нешуточной тревогой за подорванное состояние матери Ишарет находилась тут же, так и не прислушавшись к уговорам визиря вернуться к себе в комнату, и иногда украдкой косилась на непривычно мрачного отца, чьё потемневшее от обременяющих его мыслей лицо выражало серьёзную озабоченность. Пальцами одной руки он с неосознанной нервозностью поглаживал отросшую бороду, его пушистые чёрные брови сползли к переносице, отчего отмеченную едва заметной горбинкой переносицу прочертили глубокие морщины. Было видно, что его самого одолевает изрядное волнение, однако достойная восхищения выдержка не позволяла ему потерять самообладание в присутствии дочери и дворцового лекаря, так что Ишарет, ощущающая себя так, точно внутри неё бушует настоящий ураган, невольно позавидовала стальным нервам отца. У неё самой ещё не обсохли глаза после недавних слёз, поэтому окружающее её пространство она видела, словно в рассеянном тумане, и, пребывая подле устало вытянувшейся на диване матери, она никак не могла сбросить с себя колючее напряжение, сжимающее её хрупкое тело в болезненном тонусе. Хорошо, хоть Хуриджихан и Осман не стали свидетелями эмоционального срыва Хатидже и по-прежнему находились наверху, в детской, наверняка занятые какими-нибудь непринуждёнными играми: дети вернее всего находят средство, чтобы отвлечься от горя, и часто обретают утешение в своих вымышленных забавах. Добросовестная Нигяр, не дожидаясь чьего-либо приказа, удалилась к ним в комнату, как только семья визиря вернулась с похорон, поэтому теперь Ишарет не сомневалась, что близнецы в надёжных руках. Единственной, о ком она до сих пор ничего не знала, была Лена, которую молодая госпожа так и не увидела во дворце, переступив его порог. Сейчас, впрочем, ей не хотелось забивать голову бесполезными догадками о том, куда могла запропаститься русская девушка: все её мысли занимала только Хатидже.       Умело обращаясь с инструментами, лекарь вооружился шприцом, набрал в него немного прозрачной жидкости из маленькой стеклянной баночки и одним точным движением, соблюдая аккуратность, ввёл иглу под кожу госпожи в области её предплечья, после чего промокнул место укола смоченной в спирте ваткой. Словно ничего не заметив, Хатидже даже не пошевелилась, никак не отреагировав на действия врача, и лишь ослабленно закрыла трепещущие веки, окончательно присмирев. В считанные мгновения она стала похожей на спящую: впалая грудь медленно вздымалась и опадала в такт бесшумному дыханию, ресницы больше не дрожали, по лицу расползлось отрешённое выражение беспробудного забвения. Когда лекарь, явно удовлетворённый своей работой, встал с колен и принялся упаковывать реквизит в свой чемодан, Ибрагим испустил шумный вздох облегчения, проведя ладонью по хмурому лицу.       — Что скажешь? — с какой-то усталостью в подавленном голосе осведомился он у врача, обеспокоенно покосившись на супругу.       — Я вколол госпоже успокоительное, чтобы она заснула, — непринуждённо пояснил тот, бросив на неподвижную Хатидже тронутый сочувствием взгляд. — Потребуется время, прежде чем она сможет смириться с этим потрясением. Смерть Валиде Султан сильно повлияла на неё, так что советую вам набраться терпения. Такая боль быстро не проходит.       — В таком случае, последи за ней несколько дней, — попросил Ибрагим, доверительно подавшись к лекарю. — Уверен, под твоим присмотром госпожа скорее поправится.       — Разумеется, паша Хазретлери, — понимающе кивнул лекарь и взял в руки свою сумку. — Я буду наведываться раз в пару дней и наблюдать за состоянием госпожи. Если вдруг приступ повторится, пошлите за мной, я тотчас приеду.       — Спасибо тебе, — с искренней благодарностью в подёрнутом изнурением взгляде произнёс Ибрагим и плавно указал врачу рукой на выход. — Можешь идти.       Молча поклонившись визирю и его дочери, лекарь послушно засеменил в сторону входной двери и вскоре скрылся за ней, оставив их наедине с заснувшей Хатидже. Снова беспомощно вздохнув, отклонившийся на спинку дивана Ибрагим осторожно, чтобы ненароком не разбудить супругу, прикоснулся ладонью к её макушке, зарываясь пальцами в густые каштановые волосы, и едва заметными движениями погладил лоснящиеся локоны, не сводя с госпожи опустошённого взгляда. Его разбитые чувства Ишарет более чем разделяла и тоже наблюдала за притихшей матерью с невыразимым состраданием, как никогда мучаясь от безнадёжного осознания того, что никак не может ей помочь и облегчить её ожесточённые терзания. Похоже, ей, как и Ибрагиму, оставалось только ждать и уповать на милость Аллаха, не пожалевшего больную Валиде, но ещё способного пощадить её уничтоженную непостижимым горем дочь, вполне заслуживающую после такой потери хоть немного счастья и покоя. Стоило молодой госпоже представить, что Хатидже обречена страдать от этой чудовищной боли всю оставшуюся жизнь, и её беспомощно стенающее сердце пропускало удар, а в груди появлялась удушливая теснота.       — Возвращайся к себе, Ишарет, — глухо бросил ей Ибрагим после нескольких томительных мгновений затяжного молчания. — Можешь зайти к Хуриджихан и Осману, посмотреть, как они там. Чуть позже я тоже к ним загляну.       Не сумев выдавить из себя ни слова в ответ, Ишарет, не питающая ни малейшего желания спорить, послушно поднялась с дивана, стараясь не потревожить спящую мать, и заторможенно развернулась к дальней двери зала, с трудом установившись на слабых ногах. Сохраняя неустойчивое равновесие, пребывающая в некой прострации девушка направилась медленным шагом к выходу, не отрывая от пола потухшего взгляда, и только у самого порога, когда предусмотрительная служанка с поклоном распахнула перед ней дверь, остановилась и обернулась. Отец по-прежнему сидел рядом с Хатидже, неторопливо лаская ладонью её волосы, и в безжизненных глазах его понемногу зрела муторная тоска.

***

      Как бы ни было Ибрагиму тяжело оставлять страдающую временным нервным расстройством Хатидже одну, причём на столь продолжительное время, всё же дела государства требовали его оперативного вмешательства и не могли так долго оставаться без должного надзора. Опечаленный потерей матери, Сулейман уж точно в ближайшие дни не планировал возвращаться к назревшим в империи проблемам, а это означало, что все насущные вопросы снова придётся решать его визирю, чему он был только рад: сидя в четырёх стенах, да ещё и в удушливой атмосфере постоянного траура, Ибрагим сошёл бы с ума гораздо быстрее, чем Хатидже, помутившаяся рассудком от горя. Поэтому на следующий же день, поместив ещё спящую глубоким сном супругу под бдительный присмотр служанок и доверив заботу о ней внимательной Нигяр, он, не теряя времени, быстро собрался, так что никто из домашних не заметил его спешки, и в считанные минуты покинул дворец, направившись в Топкапы навстречу новым неразрешённым делам. Задерживаться допоздна он не намеревался, всё-таки Хатидже нуждалась в его опеке, но утомлённое одним только видом постоянной скорби и слёз существо отчаянно жаждало хоть какого-то занятия, чтобы отвлечься и почувствовать себя, как прежде, важным и незаменимым.       В приёмную, что располагалась в Башне Правосудия аккурат рядом с залом для проведения Советов и других закрытых заседаний, Ибрагим прибыл довольно рано: никто из пашей и беев ещё не явился, и визирь испытал лёгкий прилив удовлетворения, предвкушая пару часов спокойной уединённой работы. Прихода Сулеймана он нисколько не ждал, ибо повелитель, ещё вчера похоронивший собственную мать, пока не оправился после этой роковой утраты, так что сегодня этот зал находился в единоличном распоряжении Ибрагима. За исключением верной стражи, всюду сопровождающей его, и окрестной охраны, стерегущей помещение Совета от незваных гостей, в приёмной царило гордое одиночество, и он, дабы поскорее приступить к выполнению своих обязанностей и пораньше закончить, немедля направился к входной двери, так и не ощутив вокруг ни намёка на постороннее присутствие.       — Ибрагим паша!       Чужой, совершенно новый для Ибрагима мужской голос врезался ему в спину, прежде чем он успел понять, что на самом деле оказался далеко не единственным ранним посетителем этого места, и на полпути он резко остановился, поспешив обернуться, пока нежданный наблюдатель не застал его врасплох. Цепкий взгляд мгновенно схватил выросший напротив него поджарый силуэт с комплекцией на славу натренированного воина, который не пробудил в немного ошеломлённом визире ни доли каких-то сокровенных воспоминаний: он по-прежнему был уверен, что беззастенчивый обладатель столь точёно слаженного тела ему совсем не знаком. А тот, похоже, его знал, и это только сильнее насторожило Ибрагима, безуспешно пытающегося угадать, кого представлял из себя этот странный посетитель. Долго допытываться ему не пришлось: окликнувший его по имени сам приблизился к нему, заставив чуткого визиря напрячься, и даже со всей прилежностью поклонился ему, причём его сдержанные движения отличались особой выверенностью и точностью, окончательно убедив Ибрагима в том, что перед ним кто-то из государственных деятелей. Бывших, судя по тому, что неброский наряд его не отличался присущей всем чиновникам строгой роскошью: поверх простой тёмно-синей рубахи, явно сшитой из не самой дорогой ткани, на покатых плечах сидел бурый замшевый кафтан, края которого были полностью расстёгнуты, а голову покрывал свёрнутый в таких же оттенках тюрбан. Не дождавшись никакой реакции со стороны главного визиря, гость так же неторопливо выпрямился и наконец явил ему своё приятное по наружности и чертам лицо, обладающее удивительной суровой привлекательностью. Лицо, которое Ибрагиму почудилось невыносимо знакомым.       — Вы что же, не узнали меня, паша? — с притворной невозмутимостью осведомился посетитель, в упор посмотрев на визиря своими по-кошачьи хитрыми серо-карими глазами, и, когда он вдруг растянул аккуратные губы в плутоватой улыбке, Ибрагима мощной искрой обожгло неминуемое узнавание.       — Бехрам паша, — с запоздалым пониманием протянул он, сам не зная почему скопировав его неуместную улыбку, и чуть вздёрнул голову, окинув чиновника оценивающим взглядом. — Конечно, узнал, как же иначе. Помнится, я велел тебе оставаться в Анатолии и там ждать от меня приказаний. Почему же, в таком случае, ты сейчас здесь?       — Зачем мне оставаться в провинции, которая мне больше не принадлежит? — всё с той же раздражающей беспечностью пожал плечами Бехрам, и даже в таком незамысловатом жесте Ибрагим за версту почуял умело скрытое издевательство. — Или Вы не рады моему приезду? В столице я наверняка буду нужнее.       — Где ты будешь нужнее, решаю только я! — внезапно повысил голос Ибрагим, в один миг взбешённый этой насмешливой невозмутимостью, но Бехрам не пошевелился и только сощурил вёрткие глаза. — Да как ты посмел появиться здесь без моего на то позволения?! Хочешь, чтобы я тебя вслед за должностью ещё и головы лишил?!       — На всё Ваша воля, великий паша, — с напускной покорностью наклонив голову, смиренно ответил бывший чиновник и стрельнул на визиря исподлобья острым взглядом, в котором таился скрытый вызов. — Вот только повелителю уже доложили о моём приезде, так что мне придётся сначала встретиться с ним. Надеюсь, Вы не станете чинить мне препятствия?       — Я тебя насквозь вижу, подлец, — с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев, процедил сквозь сжатые зубы Ибрагим и порывисто склонился к Бехраму, не сводя с него ожесточённого взора. — Что бы ты ни задумал и как бы ни пытался подлизаться к повелителю, ничего у тебя не выйдет. Я больше чем уверен, что завтра же государь отправит тебя обратно. Надеюсь, тогда я о тебе впредь даже не вспомню.       — Если повелитель прогонит меня, я, разумеется, подчинюсь его воле, — самым спокойным тоном отозвался дерзкий паша. — Но вряд ли он поступит так же с моим сыном.       Подобное неожиданное заявление снова на несколько мгновений выбило Ибрагима из колеи: он и не подозревал, что у этого шакала имеется отпрыск, наверняка такой же изворотливый и бесчестный, как его гнусный отец. При мысли о том, что теперь в его окружении будут пребывать сразу двое таких ненадёжных людей, от которых можно ожидать любой подставы, главному визирю стало тошно, и как никогда остро он пожалел, что не может прямо сейчас отправить прочь этих самозванцев, не спрашивая Сулеймана.       — Мы приехали вместе, — как ни в чём не бывало, продолжил Бехрам, явно наслаждаясь растущей растерянностью паши. — И мне бы хотелось, чтобы моего сына Вы встретили с большей любезностью. В конце концов, к моим прошлым просчётам он не имеет никакого отношения. Кстати, он жаждет познакомиться с Вами, паша. Надеюсь, Вы не откажете ему в этой чести.       — Не откажу, — резко бросил ему Ибрагим, уже не пытаясь подавить снедающую его заклятую ненависть. — А теперь прочь с глаз моих и не смей больше здесь появляться без приказа. Ты всё понял, Бехрам паша?       — Понял, паша Хазретлери, — на губах бывшего визиря мелькнула та же вальяжная улыбка. — Моё почтение.       Нарочито медленно поклонившись и при этом не опустив глаз, Бехрам отступил от Ибрагима, после чего развернулся к нему спиной и неспешно устремился в сторону выхода из приёмной, демонстративно держась так развязно и вольно, словно воображал себя независимым властителем этого места. Неотступно Ибрагим буравил его удаляющийся силуэт испепеляющим взглядом, учащённо дыша от бушующей внутри него ярости, и в бессилии стиснул ладони в кулаки, не зная, куда деться от мучившей его досады. Несвоевременное появление в столице Бехрама, одного из его давних врагов, не сулило Великому визирю ничего хорошего, и некое ужасно надоедливое, но правдивое чувство подсказывало ему, что этот плут задержится здесь надолго и наверняка предпримет не одну попытку вернуть себе утраченную должность бейлер-бея. Вот только идти на его уступки Ибрагим не собирался: он был полон решимости самым жёстким способом поставить забывшегося подчинённого на место и показать ему, что в этой огромной империи лишь он один полноправный хозяин.