Глава VII. Во тьме

Итак, вставай, сбрось трусость всю, мой свет!

В ком груз телесный не убьёт отвагу,

Из всех тот битв идёт с венцом побед.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь XXIV

      Неподвижная тьма за окном казалась неестественно мёртвой, точно замороженной изнутри и заточённой в стеклянный купол, и весь погрязший в её стоячих водах спящий мир словно перестал существовать, погребённый под толстым слоем гробового молчания. Беспрерывно текущая жизнь будто на время застыла, убаюканная чей-то вкрадчивой песней: все без исключения существа, одарённые телесной плотью и переменчивой душой, уже давно вверили свои тайные мысли высшей власти, что заставила их сомкнуть глаза вплоть до утра и посвятить ночное время своим грёзам и страхам. Короткие обрывки размеренного дыхания постепенно сплетались между собой в один огромный невидимый клубок, и при особом внимании можно было почувствовать, как всё вокруг тихо дышит в унисон, ритмично пульсирует, поддерживая застопорившуюся жизнь, как стремительно тающее тепло растекается по стенам изнутри, а потом исчезает, оставляя после себя лишь одинокий холод. Эта причудливая игра неспящего воображения порой увлекала, а порой ужасала правдоподобностью неосязаемых фантазий, так что, чтобы сбросить с себя неугодное наваждение, приходилось жмуриться, вертеть головой и зажимать пальцами набухающие виски, налитые взбодрившейся кровью. Больше не оставалось сомнений, что все эти глубинные ощущения — часть особенного мировосприятия, однако до сих пор привыкнуть к нему было тяжело, а ещё тяжелее — научиться разграничивать влияние внутреннего на внешнее, духовного на материальное, мыслимого на существующее. Даже обыденный стрекот зажжённой рядом единственной свечи иногда обретал некое причудливое, сакральное значение, начиная подражать чужому вкрадчивому шёпоту, и тогда по углам утопающей во мраке комнаты вырисовывались призрачные, навеянные разыгравшимся воображением тени, которые больше не пугали, а только забавляли своей ненатуральностью.       Медленно открыв глаза, Ишарет привычно поморгала, возвращая себе самообладание над собственным сознанием, и тотчас последние следы минувшей иллюзии начисто испарились: перед ней вновь предстала её родная комната, с тем же интерьером, а сама она обнаружила себя на ковре, сидя на коленях спиной к своей кровати, как и несколько минут назад, прежде чем окунулась в непродолжительный экстаз. В последнее время такая практика стала для неё регулярностью, почти ритуалом: по совету своего наставника Якуба эфенди каждую ночь перед сном госпожа уделяла последние мгновения бодрствования мысленной практике, чтобы поскорее научиться владеть собой и своим даром предвидения, и, к немалой радости Ишарет, у неё замечался значительный прогресс спустя около месяца постоянных тренировок. Хотя Якуба она не могла навещать настолько часто, как ей хотелось бы, она безукоризненно и точно выполняла все его предписания, следуя каждому его наставлению, и неизменно потрясала своего учителя врождёнными способностями к этому ремеслу. Не раз провидец замечал, что ему досталась на редкость одарённая и сообразительная подопечная, схватывающая всё на лету, а Ишарет всегда с большим восторгом слушала его скупую похвалу, воспринимая её, как заслуженный повод гордиться своими умениями. Разумеется, ей ещё многое предстояло усвоить, да и навыки самоконтроля пока не достигали уровня совершенства, так что девушка продолжала упорно стараться и при этом по-прежнему сохранять все эти уроки с прорицателем в тайне от своих близких: за прошедший период в ней так и не прибавилось смелости чистосердечно признаться в своей способности.       Погода выдалась умиротворённая и тихая, не вполне типичная для унылой и буйной стамбульской осени, поэтому на эту ночь Ишарет оставила одно из окон в своей комнате приоткрытым. В образовавшуюся щель беспрепятственно проникал свежий прохладный воздух, несущий с собой терпкий запах высохших листьев и приближающегося дождя, и ленивый ветер скучающе дёргал края прозрачных занавесок, словно с любопытством заглядывал внутрь к единственной неспящей душе, а потом снова скрывался за створой, разочарованный отсутствием какой-либо оживлённости. Когда белая штора в очередной раз дрогнула, привлечённая этим непринуждённым движением Ишарет обернулась на окно, несколько мгновений задумчиво посмотрела на него и опустила томный взгляд на железную миску, что стояла на полу напротив неё, наполненная водой, неподвижной и прозрачной. Только лёгкая рябь порой проносилась по стоячей поверхности, вздёрнутой степенными дуновениями бесшумного ветра, и от зеркальной глади отражался насыщенный жёлтый отблеск горящей свечи, беспрестанно мерцая, отчего казалось, будто на дне круглой чаши покоится бесценное золото. Этот медленный танец огненных бликов в пределах водной плоскости почему-то заставил молчаливо наблюдающую за ним Ишарет вспомнить об отце: сегодня он опять задерживался допоздна, и причина наверняка, как он сам её убеждал, крылась в неотложных государственных делах, бремя которых вынуждает его коротать в Топкапы всю ночь и возвращаться домой только под утро. Конечно, Ишарет верила ему, верила и сочувствовала, что в последнее время на Ибрагима навалилось столько всего, ведь ему ещё приходилось поддерживать единство семьи в отсутствие Хатидже и заботиться к одиночку о детях, однако иногда зудящая тревога, больше похожая на омерзительные подозрения, поселялась в груди недоумевающей девушки, уже давно заметившей, что Ибрагим сильно изменился. Всеми силами он старался оставаться хорошим отцом для неё и близнецов, справедливым хозяином для слуг и служанок, но в то же время его прежде открытая всему миру свободолюбивая душа точно сжалась, замкнулась в себе, затаив в недоступных недрах некую постыдную откровенность, которую он отчаянно пытался сберечь. Всё чаще Ишарет возвращалась к неутешающей мысли, что Ибрагим что-то скрывает от своей семьи, а может, ему известно нечто такое, о чём он предпочитает молчать, потому что не знает, как рассказать об этом. Неясное бремя тяготило его, причём причиной тому были вовсе не дела государства, но увы, Ишарет могла лишь заглядывать в будущее, но не читать чужие мысли. Так что ей оставалось только бессмысленно гадать, строить самые невероятные и пугающие предположения, мучиться беспочвенным волнением, не имея ни малейшей возможности хоть как-то повлиять на происходящее.       «Да, я не могу проникнуть в его мысли. Но зато мне подвластно само время. Судьба поделится со мной своими планами, если я попрошу её об этом. Так, может, именно это я и должна сделать? Заглянуть в будущее, чтобы узнать, что уготовано моему отцу? Тогда есть шанс, что я отыщу эту причину, пойму, что с ним происходит. Я должна попытаться, пока не стало слишком поздно».       Пришедшие совершенно внезапно на ум размышления подтолкнули Ишарет к вполне приемлемому решению, и в первое мгновение она восприняла эту затею с большим энтузиазмом. Возможно, её дар действительно способен ей помочь, пусть и не укажет ей верный ответ напрямую. Однако позже в памяти всплыли важные наставления Якуба, который со всей серьёзностью предупреждал её, чтобы отныне она как можно реже обращалась к своим способностям: её внутренняя сила нуждалась в покое, дабы иметь возможность совершенствоваться и расти, в противном же случае, Ишарет рисковала снова утратить над ней контроль и потеряться в собственных видениях, к объёму которых она могла оказаться на готова. Но больше всего молодую госпожу беспокоило странное поведение отца, которому она не находила объяснений, так что окончательное решение она приняла ещё тогда, когда впервые задумалась прибегнуть к своему дару, и отказываться от него не собиралась.       Сделав глубокий вздох, Ишарет прикоснулась к рельефным краям миски, пододвинув её ближе к себе, и, подражая сдержанным движениям Якуба, медленно поднесла указательный палец к воде, чуть дотронувшись до её холодной поверхности самым кончиком, чтобы только ощутить её неосязаемую текучесть и податливую гладь. Знакомый знобящий импульс тут же пронзил всю её руку от пальцев до плеча, так что кожа под ночной сорочкой покрылась мурашками, и, прикрыв глаза, девушка столь же неторопливо начертила на водном зеркале воображаемый круг, настойчиво раздвигая пальцем мягкую жидкость и пуская первые маленькие волны. Этого незатейливого движения оказалось достаточно, чтобы истончившаяся связь с реальностью резко оборвалась и Ишарет безвылазно затянуло в неизведанные глубины её подсознания, навстречу немыслимым образам и потрясающим душу видениям. Уже привычная возбуждённая тьма затрепетала перед глазами, напоминая сумрачный туман, но в какой-то момент беспросветная темень заполонила собой всё невесомое пространство вокруг Ишарет, поглотив в своём бездонном нутре даже всколыхнувшуюся воду. Ничего подобного ей прежде не доводилось видеть, и смятенное сердце обеспокоенно забилось о клетку рёбер, отдаваясь гулким стуком в налитых кровью висках, но отчасти способная справляться с этим паническим состоянием девушка усилием воли заставила себя шагнуть навстречу этой неизвестности, хотя воздуха уже едва хватало, чтобы дышать. Перед затемнённым внутренним взором забрезжили первые призрачные силуэты, но, вопреки ожиданиям Ишарет, привыкшей наблюдать в своих наваждениях лишь тени, они так и сверкали ослепительным светом, словно сотканные из самого первородного сияния — два белых пятна посреди бесконечного полотна глубочайшей тьмы. Вот их рассеянные очертания обрели чёткость, постепенно обликаясь в узнаваемые образы, и в следующий миг перед Ишарет развернулось ожесточённое противостояние, какого она никогда прежде не лицезрела: откуда-то сверху стремительной стрелой упал сверкающий сокол, широко расправив великолепные крылья, а навстречу ему в грозном прыжке устремился пышногривый лев, разевая пасть в чудовищном оскале. Затаившая дыхание девушка была готова поклясться, что ей послышался пронзительный крик хищной птицы, предвкушающей удачную охоту, и яростный рёв озлобленного зверя, настроившегося на смертоносную схватку. Миг — и порождённые светом силуэты двух животных схлестнулись между собой, однако тотчас Ишарет ослепила ярчайшая вспышка, и она резко очнулась, так и не узнав, чем же закончилась эта заведомо неравная борьба.       Она снова очутилась в своей комнате, в реальном мире, а фигуры льва и сокола бесследно растаяли, сохранившись в её памяти тревожным предупреждением. Находясь под впечатлением от увиденного, немало напуганная Ишарет какое-то время неподвижно сидела на ковре, уставившись в размытую точку перед собой немигающим взглядом, но никакие разумные толкования этого послания, даже приблизительные, её так и не посетили. Преподнесённое грядущим видение определённо несло в себе какой-то сокровенный смысл, причём далеко не добрый, но ничего не понимающей девушке оно не только не помогло разобраться с её первоначальным вопросом, но и вселило в неё ещё больше предубеждений и сомнений, что готовили плодородную почву для нешуточного страха. Если это предсказание касается Ибрагима, то что оно означает? А может, в нём говорится о чём-то совершенно ином? Голова у Ишарет кипела от переизбытка суетливых мыслей, но, чем больше она об этом думала, пытаясь прийти к разумному объяснению, тем больше запутывалась в самой себе, просто не способной трактовать столь сложные знаки.       «Якуб. Я должна встретиться с Якубом».

***

      — Я слушаю тебя, маленькая госпожа. Что привело тебя ко мне?       Неторопливый, тягучий голос Якуба уже действовал на изведённую безутешными тревогами Ишарет успокаивающе, а знакомый томлёный аромат в его скромном доме, замешанный на вязком запахе расплавленного воска и остром благовонии сухого дерева, немного усмирял натянутые до предела нервы, способствуя восстановлению утраченного самообладания. Как всегда, прорицатель, несмотря на то что совсем не ждал прихода своей подопечной раньше назначенного срока, принял её со всем гостеприимством и усадил на мягкую подушку около своего стола, попутно предложив ей отведать тёплого травяного шербета из ромашки и бергамота, однако Ишарет, слишком озадаченная своими безответными вопросами, вежливо отказалась. Крутящиеся у неё в голове всю ночь запутанные мысли подчиняли себе всё её податливое существо, лишая её не только спокойствия, но и способности рассуждать здраво, и Якуб, безусловно, как никто другой, тонко и безошибочно чувствовал истинное состояние девушки. Расположившись на своём привычном месте за рабочим столом и сцепив пальцы в замок, он с незыблемым терпением наблюдал за молодой госпожой, не пытаясь торопить её с ответом, и не сводил с неё помрачневших серых глаз, в которых уже начинали зарождаться опасливые предположения.       — Прости, что потревожила тебя, — сочла нужным извиниться Ишарет, покосившись на наставника виноватым взглядом, и прерывисто вздохнула, словно собираясь с мыслями. — Дело в том, что… Вчера я, как обычно, практиковалась в навыках самоконтроля, и… Вдруг меня посетило одно видение.       — Оно посетило тебя неожиданно, или ты сама его призвала? — чуть сощурив свои проницательные глаза, уточнил Якуб и подался навстречу девушке, пытливо наблюдая за ней.       «Ну разумеется, на что я рассчитывала? От него ничего не скроешь!»       — Я захотела его увидеть, — тихо призналась Ишарет, осознав всю бессмысленность этой недосказанности, и боязливо бросила на прорицателя пристыженный взгляд, прекрасно понимая, что у него есть все причины отчитать её. — Прости меня, я знаю, что ты запретил мне пользоваться даром в первое время. Но я больше не могла сносить эту неопределённость. Есть один человек, судьба которого меня очень волнует, и я только хотела таким образом узнать ответы на мучившие меня вопросы.       — Этот человек — твой отец, верно? — невозмутимо произнёс Якуб, выразительно покосившись на девушку, но этот вопрос вовсе не требовал с её стороны какого-то подтверждения.       — Да, — заторможенно кивнула госпожа, в который раз мысленно подивившись необычайной проницательности своего наставника. — Его странное поведение настораживает меня, и я подумала, что смогу узнать что-то об этом, если загляну в будущее. Однако… Ниспосланное мне видение только больше встревожило меня. Я увидела нечто такое, чему так и не смогла найти объяснения. Именно поэтому я пришла к тебе.       Угрюмая задумчивость на неподвижном лице Якуба всё крепла, по мере того как он внимательно слушал рассказ Ишарет, и на несколько мгновений он потупил затуманенные какой-то томной неопределённостью глаза в стол, погрузившись в неприкосновенное молчание. Из уважения к его кропотливой мыслительной работе Ишарет тоже соблюдала тишину, однако ей всё труднее становилось бороться с собственными противоречивыми чувствами, и только волевым усилием она заставляла себя неподвижно сидеть на месте. Наконец Якуб, точно получивший какое-то внутреннее доказательство своим раздумьям, поднял голову и в упор уставился на девушку выжидающим взглядом.       — Расскажи мне, что ты видела, — ровным голосом повелел он, ни разу не моргнув.       — Два силуэта, — немедленно пустилась в объяснения Ишарет, стараясь уделять внимание каждой мелкой подробности, что закрепилась в её памяти. — Они сияли ослепительно ярко посреди абсолютной тьмы. Это были зверь и птица: лев и сокол. Их обуяла взаимная ярость. Они набросились друг на друга, навострив свои когти, и на этом видение оборвалось. Я так и не узнала, к чему привело их противостояние и кто из них выжил. Ох, Якуб, я даже не знаю, что и думать! Умоляю, скажи, что это послание предвещает добро!       — Это предупреждение, — пугающе тихо проронил в ответ наставник, так и не пошевелившись, и ёкнувшее сердце Ишарет обречённо сорвалось куда-то вниз. — Я мог бы утешить тебя и сказать тебе то, что ты хочешь услышать, однако тебя, как и меня, интересует правда. О добре никто никогда не предупреждает, Ишарет.       — Тогда… Что всё это значит? — с трудом сглотнув ком в горле, выдавила обеспокоенная девушка, отчётливо ощущая, как у неё холодеют руки.       — Ничего подобного я никогда не видел, — задумчиво заметил Якуб таким непринуждённым тоном, будто говорил о чём-то вполне обыденном, и в какой-то момент Ишарет уязвило его показное хладнокровие. — Если бы это видение было мне знакомо, я смог бы истолковать тебе его смысл. Но я уже не раз говорил, что ты особенная, даже для таких, как мы с тобой. Судьба общается с тобой как-то иначе. Вероятно, если ты гадала о своём отце, послание из будущего связано именно с ним. Большего я не могу тебе сказать.       — То есть как? — изумлённо округлила глаза Ишарет, мгновенно почувствовав новый прилив удушливого отчаяния. — Если не ты, то кто, Якуб? Неужели ты хочешь сказать, что я сама должна раскрыть его смысл? Но я же совершенно ничего в этом не понимаю!       — Пока не понимаешь, — тонко поправил её прорицатель, в сдержанном жесте приподняв указательный палец. — Искусству толкования тоже нужно учиться, и я передам тебе необходимые навыки в этой сфере, когда ты будешь готова. Однако помни о том, что даже матёрые провидцы не в силах понимать каждое своё видение. Есть вещи, которые просто недоступны человеческому сознанию, и это нормально. Судьба хитра и непредсказуема и любит вводить в заблуждение тех, кто стремится познать её.       — Аллах Всемогущий, как же всё запутано! — удручённо простонала Ишарет, на миг пряча лицо в ладонях. — Толку от этого дара, если я не могу узнать то, что хочу? Почему будущее не может выражаться яснее?       — Потому что время испокон веков было сильнее человека, — невозмутимо пояснил Якуб, словно ожидал такого вопроса, и приглушённо вздохнул. — Мы нарушаем закон бытия, пытаясь постичь его систему, и расплачиваемся за это. Мудрость приходит с опытом, маленькая госпожа. Когда-нибудь и ты поймёшь, что нам подвластно далеко не всё в этом мире.       Сокрушённо вздохнув, Ишарет резко отвернулась от наставника, тщетно стараясь обуздать охватившие её возбуждённые чувства. Она пришла сюда за ответом, а в итоге у неё появилось ещё больше вопросов, вдобавок ко всему, затаившийся где-то за углом страх щедро напитался её необузданной растерянностью и теперь ощутимо возрос, не встретив никакого препятствия. Даже Якуб, вопреки всем её возвышенным надеждам, не сумел успокоить её, и вдруг Ишарет отчётливо осознала, что коварная судьба впервые подбросила ей испытание, с которым ей предстояло справляться в одиночку.

***

      Учтивый стук в двери зала Совета заведомо возвестил о появлении на пороге глашатая, что ненадолго замер со склонённой головой, ровным голосом сообщая о прибытии долгожданного гостя:       — Австрийский посол сеньор Шетти.       С готовностью выпрямившись и статно расправив плечи, восседающий в центре низкого дивана Ибрагим в повелительном жесте взмахнул рукой, молчаливо позволяя новоприбывшему посланнику войти. Находящийся по правую руку от него писарь нацелил своё перо на чистый лист пергамента, приготовившись фиксировать ход важнейших переговоров, и, за исключением него и самого Великого визиря, в помещении больше никого не было. Даже расположенное под потолком тайное окно, запечатанное позолоченной решёткой, пустовало, Ибрагим точно знал это: накануне этой решающей встречи между представителями двух государств Сулейман лично предупредил пашу о том, что не намерен принимать участие в ходе обсуждения, и полностью положился в этом деле на своего незаменимого помощника, который в последнее время и так практически взял управление империей в свои руки. Нигде больше, кроме этого зала, находясь в присутствии иностранных послов, Ибрагим столь явно и обстоятельно не ощущал сосредоточенную в его ведении непомерную власть, что с каждым годом продолжала только расти, по мере того как падишах благосклонно одаривал своего верного слугу всё новыми должностями, при этом особо акцентируя внимание на его неоспоримой неприкосновенности. По всему выходило, что доверенная ему львиная доля управления государством становилась чуть ли не безграничной, и выше того положения, что занимал Ибрагим сейчас, находился разве что трон самого султана, по собственной воле сделавшего простого выходца из Парги вторым человеком в империи. Безусловно, такое невиданное великодушие со стороны Сулеймана оказывало Ибрагиму великую честь, но если прежде каждый очередной пост вгонял его в ступор и внушал небеспочвенные опасения, то теперь это чудилось чем-то привычным и обыденным, более того, визирь воспринимал свои новые назначения с неподдельным торжеством. Чем больше росло могущество Ибрагима, тем более серьёзную и непобедимую угрозу он представлял для своих врагов, тем сильнее и влиятельнее становился он сам в мировой политике, тем более продуктивными и выгодными были сделки с враждебными государствами, готовыми любой ценой откупиться от войны с величайшей империей мира. И одержимая, смачно ублажающая окрепшее честолюбие мысль о том, что именно ему, Ибрагиму, когда-нибудь доверят вести эту победоносную войну, приятно согревала расчётливое существо паши, щедро взращивая в нём почти дерзкую смелость, искореняя какие-либо сомнения и страхи. Ему нравилось чувствовать себя важным и ценным, нравилось всячески манипулировать бесхребетными послами, наивно уповающими на его покровительство, незаметно заигрывать с ними, забавляясь их доверчивостью, и в конце концов добиваться того, чтобы они сами беспрекословно следовали любому его слову. Это тонкое искусство дипломатии всегда давалось Ибрагиму невероятно легко, и каждый раз ему удавалось получать желаемое, даже если приходилось прилагать чуть больше усилий для достижения поставленной цели.       Облачённый в традиционное европейское убранство посол незамедлительно предстал перед Великим визирем, как только ему разрешили пройти в зал, и согнулся в почтительном поклоне, провожаемый излишне пристальным взглядом паши. Властно вскинув голову, Ибрагим неторопливо прошёлся по иностранному посланнику оценивающим взором и терпеливо дождался, когда тот выпрямится и обратит на него подобострастные глаза, в которых уже таилась глупая надежда на какой-то удачный компромисс.       — Сеньор Шетти, — вальяжно проговорил Ибрагим, позволив себе холодно улыбнуться, и плавно взмахнул рукой, медленно кивнув послу. — Вы так настаивали на этой встрече, что я счёл разумным всё-таки выслушать Вас. Надеюсь, это что-то действительно важное.       — Благодарю, что согласились уделить мне время, паша Хазретлери, — услужливо улыбнувшись, чуть склонил голову сеньор. — Я здесь по приказу нашего короля. Как Вам известно, в последнее время обстановка между нашими государствами довольно напряжённая. Это внушает нам некоторые опасения.       — Выходит, ваш монарх просто-напросто испугался войны? — задал прямой вопрос Ибрагим, неприметно подавшись вперёд. Не имея привычки ходить вокруг да около, он решил сразу приступить к делу и без предупреждения ударить в самое больное место.       — Что Вы, паша, — мгновенно смутился посол, застигнутый врасплох таким заявлением, и растерянно потупил глаза. — Вы же сами утверждали, что гораздо полезнее существовать во взаимовыгодном мире, чем в состоянии вражды. Поверьте, наше государство, так же, как и османы, заинтересовано в установлении такого мира на долгосрочной перспективе.       — Вот как, — бесстрастно усмехнулся Ибрагим, немало позабавленный столь смелыми речами, и с нарочитой развязностью отклонился на спинку дивана, напустив на себя скучающий вид. — То есть Вы пришли сюда просить мира. Более того, Вы совершенно точно уверены, что Османская империя хочет этого мира, я Вас правильно понял? Судя по всему, вы уже всё решили за нас.       — Как можно, паша? — с неподдельным замешательством пролепетал сеньор, чуть попятившись. — Мы всего лишь…       Прежде чем ошеломлённый посол успел оправдаться, Ибрагим резко вскинул раскрытую ладонь, прерывая его, и тот безропотно умолк, напряжённо закусив губу. Теперь визирь отчётливо осознал, что пришла пора брать инициативу в свои руки, и с ощущением беспредельного господства не только над этим нерешительным посланником, но и над судьбой всей вражеской страны, он снова вернул себе безукоризненную осанку и смерил объятого нешуточным смятением посла суровым взглядом.       — Никакого мира не будет, пока вы не примите все выдвинутые нами условия, — с расстановкой, выделяя каждое слово, заявил Ибрагим, сверля сеньора немигающим взором.       — Мы всегда открыты к диалогу, паша Хазретлери, — предпринял ещё одну попытку Шетти, очевидно робея под прицелом бесцеремонного взгляда визиря. — Наш король готов встретиться с великим падишахом и лично обсудить с ним условия нашего сотрудничества.       — Этой встречи не состоится, сеньор Шетти, — требовательно повысил голос Ибрагим, почти физически ощутив опьяняющий прилив непревзойдённого превосходства. — Потому что быть этому миру или нет, решаю я, и только я один. И когда дело дойдёт до общения с вашим монархом, он будет общаться со мной. Ибо эта великая империя вверена мне, её судьба находится в моих руках. И поверьте, я сделаю всё, что потребуется, чтобы привести её к незабвенному могуществу.       Плохо скрытое смятение отразилось на вытянутом лице посла вместе с невольным изумлением, и он поспешно опустил голову, стремясь как-то обуздать свои чувства, однако Ибрагим успел заметить всё, что хотел, и остался невероятно доволен собой. Теперь ему не приходилось сомневаться, что его слова будут восприняты со всей серьёзностью, ведь он осмелился оперировать высшей властью самого султана, будучи его уполномоченным представителем во внешней политике. Коротко покосившись в сторону писаря, Великий визирь не без любопытства обнаружил, что и на него его решительные речи произвели смутное впечатление: обескураженно округлив глаза, он несколько мгновений в нерешительности держал перо над пергаментом, словно не зная, записывать услышанное или нет, но, встретив непоколебимый взгляд паши, послушно вернулся к работе, с некоторой настороженностью выводя арабские символы. Конечно, Ибрагим осознавал всю шаткость положения, в которое загнал себя этими дерзкими словами, но не испытывал ни доли возможных опасений: кроме этого мнительного посла и преданного интересам империи писаря, его никто больше не слышал, а значит, щекотливые подробности этого собеседования могут и вовсе не дойти до ушей Сулеймана. Визирю будет достаточно только приказать, и писарь надёжно схоронит эти бумаги в архивах, а повелителю и в голову не придёт просить на изучение записи с переговоров, ведь он привык полагаться на то, что рассказывал ему сам Ибрагим. Зато желаемый эффект снова достигнут, австрийский посол наконец понял, что с османами шутки плохи, и в прошедшей дискуссии победа явно осталась за османским пашой. Напоённый собственным триумфом, Ибрагим ликующе улыбнулся сам себе, предвкушая череду безуспешных попыток Австрии добиться этого бессмысленного мира, скорую подготовку к важному походу и очередную священную войну против неверных, и в эти мгновения он напрочь забыл о том, что даже сейчас его враги не отнюдь не дремали, а лишь ждали удобного случая, чтобы нанести ему новый удар.