Глава IX. Опасные игры

«... Любови первой, прежде твари сущей,

Но после вечных, и мне века нет,

Оставь надежду всяк, сюда идущий!»

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ад, песнь III

      Нежные объятия Камьяра согревали, даря желанное утешение, и окончательно потерявшей связь с реальностью Ишарет не хотелось отстраняться, терять пылкий контакт с его горячим телом, единственным источником тепла под холодными молчаливыми сводами Мраморного павильона, разрывать незримые путы их переплетённого друг с другом дыхания, овеянного взаимным влечением. Казалось, девушка очутилась в настоящем раю, блаженная улыбка не сходила с её губ, беспричинный счастливый смех рвался наружу, и прежние неизгонимые страхи вдруг превратились для неё во что-то незначимое, не достойное ни её внимания, ни её переживаний. Здесь и сейчас Камьяр находился рядом, и этого ей было более чем достаточно, чтобы ощущать себя в безопасности. Поэтому, когда ласкающие её поясницу ладони молодого бея вдруг соскользнули с её спины, а сам он неуловимо отстранился от неё, снова оставляя её одну под порывами пронизывающего осеннего ветра, она не сразу открыла глаза, а опомнилась лишь тогда, когда под одеждой проскочила первая неприятная дрожь. Непонимающе поморгав, немного обескураженная столь внезапной переменой в настроении друга Ишарет вопросительно посмотрела на него и отчего-то похолодела, наткнувшись на его непривычно бесстрастный, совершенно чужой ей взор, в котором не осталось ни следа былой теплоты и чистой любви.       — Прости меня, Ишарет, — только и произнёс он ничего не выражающим тоном, отступив от неё на несколько шагов, и именно в этот момент пронзённое отравленной стрелой сердце госпожи обречённо рухнуло куда-то вниз, образовав в её груди зияющую пустоту.       Непреодолимое смятение с такой силой обрушилось на ничего не подозревающую Ишарет, что на несколько мгновений она потеряла не только способность говорить, но и возможность хоть как-то двигаться, словно её заморозило ледяное дыхание. Плохо осознавая собственное непослушное тело, она даже с трудом могла уловить своё обрывистое дыхание, а её застывшие глаза были прикованы к Камьяру, к его равнодушному взгляду, к его изменившемуся лицу, которое точно принадлежало совсем другому человеку. Какая-то неясная пелена затрепетала перед её помутневшим взором, а горло сдавили железные когти, едва ли не вызывая у неё приступ постыдных слёз, для которых ещё даже не возникло никакого повода. Не успела Ишарет прийти в себя после испытанного замешательства, как отовсюду, выпрыгнув из своего укрытия, словно хищники из засады, на неё бросились какие-то тени, и она испуганно вскрикнула, когда множество чужих цепких рук вцепилось в неё со всех сторон, безжалостно сминая одежду. Конечно, то были вовсе не тени, а люди, из плоти и крови, просто облачённые в чёрные, как сама ночь, одежды, чтобы гарантированно остаться незамеченными в густом полумраке. Всё это время они находились здесь, беспрепятственно следили за ней, ждали лишь сигнала для подлого нападения, но действительно ли они появились здесь только сегодня? Для размышлений и догадок выдалось не самое подходящее время, так что разбуженная от кратковременного оцепенения Ишарет принялась неистово вырываться из чужой хватки, отчаянно сопротивляясь неизвестным неприятелям, и даже пыталась наносить размашистые, бьющие невпопад удары, только бы оказаться на свободе и поскорее убежать из этого места. Из охрипшего горла в наивной надежде быть услышанным вылетал громкий крик, призывающий на помощь, однако звучал он словно бы издалека и настолько жалко, что Ишарет едва не разрыдалась от осознания собственной беспомощности, какой она не ощущала никогда в своей жизни. Внезапно к лицу её поднесли какую-то едко пахнущую тряпку, горьковатый аромат мгновенно проник в её ноздри вместе с очередным надсадным вздохом, в считанные секунды окутав её беспорядочное сознание густым туманом, и тут же всё её тело безвольно обмякло, опьянённое сокрушительной слабостью, а голова у неё отяжелела, готовясь отключиться.       Последнее, что увидела Ишарет перед тем, как провалиться в бесчувственное забытьё, — колкие тёмно-янтарные глаза неподвижно стоящего на прежнем месте Камьяра, глядящие на неё решительно и броско. И даже сейчас она не могла его ненавидеть.

***

      Незамысловатая весёлая музыка наполняла стеснённое праздной толпой помещение неутихающими бодрящими переливами, со временем приедающимися особо чувствительному слуху, а в разнобой с ней то тут то там раздавались по-дерзки громкие голоса, словно стремящиеся перекричать друг друга. Басовитые возгласы подвыпивших мужчин причудливо перемежались с обольстительными воркованиями женщин, развязный смех порой вынуждал настороженно оглядываться, будто в предчувствии некой скрытой опасности. Мерзкий и при этом по-своему пленительный терпкий запах выдержанного вина настойчиво бил в ноздри, напрочь лишая обоняния, и от того даже на корне языка оседала какая-то сладкая горечь, вызывающая мгновенный прилив к горлу едкой желчи. В купе с этим опьяняющим благовонием в спёртом воздухе можно было различить ядрёные нотки женских духов, резкий запах мужского пота и совсем незначительный бледный аромат многочисленных свечей, создающих в этом порочной обители похоти и разврата угнетающе интимную атмосферу, что постепенно сгущалась вокруг впавших в греховное забвение посетителей, беспрепятственно подчиняя их податливые умы пустым развлечениям. По сравнению с овеянной чистым холодом ночью, уже воцарившейся над продолжающим свою оживлённую жизнь городом, в этих мерзко пахнущих стенах накатывали непрошенные приступы удушья, и хотелось тотчас поворотить назад, без оглядки выбежать прочь из этого неприятного места, однако приходилось, вопреки отчётливому отвращению, ставить волевые усилия выше интуитивных предчувствий.       Внутренне Ибрагим вздохнул с облегчением, заметив, что этим вечером в городском борделе находилось не так много людей: его совсем не привлекал риск присутствия свидетелей и лишних ушей, когда предстояло трудное разбирательство с самым противным для него делом. Но когда-нибудь этому нужно было положить конец, и, раз уж именно сегодня ему представился такой шанс, Великий визирь просто не мог позволить себе упустить его, тем более от этого, быть может, зависела не только его судьба. После минувшего тяжёлого разговора с повелителем днём во дворцовом саду Ибрагим предался кропотливым размышлениям, которые, впрочем, довольно быстро навели его на верную мысль, и он намертво вцепился в неё, словно голодный лев своими клыками в испуганно трепещущее тело загнанной газели. Догадка оказалась слишком очевидной, и единственное, о чём теперь жалел Ибрагим, так это о том, что сразу не призвал негодяя к ответу за все его деяния, призванные всячески испортить ему жизнь. Пересекая наводнённое праздными гуляками пространство таверны целеустремлённым шагом и не глядя по сторонам, преисполненный мрачной решимости визирь, подгоняемый зреющей в нём ненавистью, точно по наитию выхватывал одержимыми глазами мелькающие мимо него силуэты, ища среди них лишь один, невыносимо знакомый ему как по хитрым повадкам, так и по складному телосложению. Долго метаться в безуспешных поисках ему не пришлось: вскоре в глубине борделя действительно нарисовалась та самая вызывающе броская фигура, степенно и с какой-то надменной важностью восседающая за низким круглым столом на табурете в окружении игриво танцующих девушек, и от одного только вида этой омерзительной сцены Ибрагима захлестнул безудержный гнев. Этот бесстыдник с такой горделивой самоуверенностью нежился в объятиях пошлых утех, собственнически взирая на развлекающих его женщин и развязно попивая вино, будто возомнил себя не кем иным как знатным пашой, которому дозволена любая его прихоть. В ярости сжав ладони в кулаки и нацелив на своего заклятого врага испепеляющий взгляд, Ибрагим с деланной размеренностью сошёл с места, направляясь прямо к нему, и остановился аккурат напротив его стола, который оказался единственным препятствием между ними. Провожающий его выжидающим взором бывший паша даже не пошевелился при приближении главного визиря, оставшись поразительно невозмутимым, и от его непредвзятого спокойствия Ибрагим только больше возмутился, с трудом сохраняя должное самообладание.       — Паша Хазретлери, — откровенно вальяжным тоном протянул Бехрам, демонстративно отпивая из своего стакана, и, словно в насмешку, не подумал встать со своего места, чтобы поприветствовать Великого визиря поклоном. — Какая приятная встреча. Меня уведомили, что Вы придёте.       — Это твоих рук дело, не так ли? — не желая тратить драгоценное время на бесполезное притворство, напрямую спросил Ибрагим, постаравшись придать себе достаточно угрожающий и властный вид. — Ты принёс повелителю те записи?       — Почему Вас это так взволновало, паша? — с наигранным удивлением поинтересовался Бехрам, не сумев сдержать промельк торжествующей улыбки, и нарочито медленно опустил стакан на стол, проведя языком по губам. — Неужели Вам есть что скрывать от нашего государя? Как же нехорошо получилось. Если бы я знал, сперва спросил бы у Вас разрешение.       — Мне надоело играть в твои глупые игры! — разъярённо взревел вышедший из себя Ибрагим, нависая над раздражающе спокойным бывшим чиновником. В одно мгновение его обуял столь неистовый гнев, что перед глазами заколыхалась мутная пелена. — Отвечай, чего ты добиваешься! Кому ты служишь?!       — Я служу прежде всего самому себе, паша, — внезапно изменившись в лице, отчётливо изрёк Бехрам, и его пронзительные серо-карие глаза полыхнули откровенной ненавистью. — Я столько раз просил Вас восстановить меня в прежней должности, однако Вы не сочли нужным прислушаться к моим словам. Теперь я вынужден действовать иначе. Вам придётся выбирать, что для Вас важнее, паша. Вы и Ваша драгоценная должность или же безопасность близких Вам людей.       — Да как ты посмел угрожать мне?! — с трудом борясь с рвущимся наружу гневом, процедил сквозь зубы Ибрагим, порывисто склонившись над визирем и накрывая его своей тенью. — Ты и пылинки на моём кафтане не стоишь! Я Великий визирь этой могущественной империи, а ты никто, просто грязь у меня под ногами! Что бы ты ни задумал, я уничтожу тебя прежде, чем посмеешь хоть слово сказать. Я никогда не стану безвольным орудием в твоих руках!       — Вы, может быть, и нет, паша, — не стал спорить Бехрам, и внезапно его немигающий взгляд выразительно заблестел. — А что насчёт Вашей дочери?       Весь мир вокруг Ибрагима будто замер при этих словах, превратившись в один сплошной пульсирующий сгусток распирающего возбуждения, от которого бегущая по венам с немыслимой скоростью кровь упруго стучала в висках, в ушах поселялся оглушающий звон, а окоченевшее сердце раз за разом пропускало назначенный ему удар. В какой-то момент перед глазами у него всё поплыло, так что стёрлись даже ненавистные ему очертания сидящего перед ним человека, и вместо него перед замыленным внутренним взором предстал милый ему облик любимой дочери, беззаботно улыбающейся, смотрящей на него с согревающей нежностью и беззаветно доверяющей ему. Ишарет… Когда в последний раз он общался с ней, обнимал её, читал вместе с ней их любимую книгу перед отходом ко сну? Безвылазно погрязнув в собственных бесплотных наваждениях и неразрешённых проблемах, он напрочь забыл о существовании тех, кому, быть может, именно сейчас был так сильно нужен, и, как результат, Ишарет оказалась в опасности, втянутая в чужое противостояние. Не будь Ибрагим так охвачен снедающей его беспомощной злобой, его неизбежно накрыло бы мощное чувство вины, но в это мгновение, глубоко потрясённый и загнанный в угол, он не был способен ощущать что-то, кроме всепоглощающего бешенства. Быстрее, чем мозг успел осмыслить его действия, он метнулся к Бехраму, с лёгкостью снеся ногой препятствующий ему стол, и на ходу с пронзительным звоном выхватил из ножен саблю, приставив заточенное лезвие к шее врага. Жестяной кувшин с вином, а вместе с ним и стакан, беспорядочно разлетелись в разные стороны, привлекая характерным шумом совершенно ненужное внимание настороженных этим посетителей, и всё содержимое разлилось по полу насыщенной красной жидкостью, остро пахнущей крепким алкоголем. Отовсюду доносились испуганные крики, преимущественно женские, но охрана Великого визиря была наготове, чтобы в случае чего заступиться за своего господина. Сам Ибрагим не придал этому ни малейшего значения — первобытная природа спящего внутри него зверя наконец вырвалась на свободу, и теперь ничто не могло стать для него преградой.       — Что ты сделал с Ишарет, адское отродье?! — низко зарычал в лицо Бехраму Ибрагим, безжалостно прижимая обнажённое лезвие к открытой коже его горла. — Говори, пока я не перерезал тебе глотку!       — Пока ничего, паша, — с завидной невозмутимостью ответил бывший чиновник, не сдвинувшись с места, словно ему было всё равно на застывшее у его шеи оружие. — Дальше всё зависит от Вас. Либо Вы восстанавливаете меня на должности бейлер-бея Анатолии, а сами уходите с поста Великого визиря, либо Ваша дочь поплатится за Ваше упрямство своей жизнью.       — Да кто ты такой, чтобы ставить мне условия?! — увеличивая давление сабли, свирепо прошипел Ибрагим. — Я убью тебя прямо сейчас, шакал!       Оставалось лишь резко полоснуть лезвием по чужой шее, чтобы без труда вспороть податливую плоть глотки и разом оборвать ненавистную жизнь, однако, едва эти вызывающие слова слетели с губ Великого визиря, как люди вокруг него, которых он по собственной наивности принял за обычных посетителей, вдруг одновременно обернулись к нему и синхронно обнажили собственные сабли, направив их прямо на пашу. Ошеломлённый и вместе с тем раздосадованный таким положением дел, Ибрагим сразу смекнул, что его самым подлым образом обвели вокруг пальца: разумеется, Бехрам не стал бы столь наплевательски относиться к своей безопасности и уж точно не держался бы с такой редкостной своенравностью, если бы не был уверен, что за его спиной находится множество охраны. Снова этот хитрый лис предусмотрел каждый свой шаг и загнал своего врага в безвыходный тупик: против целой толпы его решительно настроенных людей Ибрагим вместе со своими двумя стражниками просто не сумел бы выстоять и одержать верх в этой неравной борьбе. Лихорадочно оглядываясь, каждую секунду опасаясь подлого удара со спины, скованный нешуточным замешательством визирь поневоле ослабил давление на горло неприятеля, а преданные солдаты с оружиями наголо уже обступили его, готовясь защищать даже от неисчислимого количества врагов.       — Мне достаточно только подать знак, и мои люди вмиг растерзают и тебя, и твою ничтожную охрану, — с нескрываемой угрозой в стальном голосе процедил Бехрам, не сводя с паши расчётливого взгляда. — Выбора у тебя нет. Даю тебе срок до завтрашнего Совета. Либо ты сделаешь то, что я хочу, либо твоя дочь умрёт.       Немыслимое потрясение вперемешку с настоящим страхом и бессильной ненавистью заставило Ибрагима заторможенно отступить, опуская обнажённое оружие, и резко спрятать саблю в ножны, хотя невыносимо хотелось прямо сейчас пронзить лезвием беззащитную грудь бывшего чиновника, упивающегося мгновениями своего торжества. Здравый разум всё-таки поборол необузданные чувства, отгородив его от совершения роковой ошибки, и, не сказав больше ни слова, главный визирь порывисто отвернулся, тщетно пытаясь возобладать над собственными эмоциями. Не опускающие своих мечей стражи пристроились позади него, ни на миг не изменяя отточенной бдительности, и под их прикрытием не удостоивший никого вокруг взглядом Ибрагим стремительно прошёл к входной двери, затылком чувствуя, как спину ему прожигает чужой беззастенчивый взгляд, полный откровенного ликования и мстительного наслаждения.       «Сегодня ты победил. Но не забывай: я Ибрагим паша Хазретлери, Великий визирь Османской империи, и я не прощаю своих врагов. Настанет такой день, когда ты ответишь передо мной за всё. И этот день гораздо ближе, чем ты думаешь».

***

      Стремительно переступив порог своего дворца, Ибрагим, не обратив никакого внимания на ждущих его у дверей служанок, готовых снять с него верхнюю одежду, тут же ворвался внутрь главного зала, с оглушительным треском распахнув деревянные двери. Время неумолимо приближалось к поздней ночи и, казалось, нарочно играло против визиря, который как никогда нуждался хотя бы в паре тех бесценных минут, способных дать ему чуть больше времени на размышления, чтобы принять верное решение. Даже во время бешеного галопа верхом на коне от самого Стамбула Ибрагим так и не выделил себе ни мгновения для каких-нибудь раздумий над обрушившейся на него так неожиданно проблемой: все его лихорадочно зудящие мысли вертелись лишь вокруг Ишарет, подпитанные самым настоящим страхом и жутким предчувствием того, что он мог уже опоздать. Только сегодня утром его дочь уехала в Топкапы, однако сам паша так и не встретил её в резиденции падишаха, и ему даже предполагать не хотелось, какую ужасную вещь мог сотворить с ней этот изверг Бехрам. Бесцеремонно ввалившись в пустующий зал, Ибрагим сперва никого не увидел, бегло обшарив его смятенным взглядом, и только потом, приглядевшись более внимательно, обнаружил застывший у дальней стены щуплый силуэт, который мгновенно узнал и почему-то испытал прилив ничтожного, но такого желанного облегчения. Немало ошарашенная странной суетливостью визиря, для которого такое взвинченное поведение было совсем не свойственно, напрочь позабывшая о своих делах Селин молча замерла на месте, вперив в него непонимающий взгляд, а в руках у неё трепещущим огоньком мерцала длинная спичка, какой она до этого зажигала окрестные свечи в позолоченных канделябрах. В её немигающем взоре невысказанный вопрос смешивался с дурным предубеждением, ибо невозможно было скрыть ту пугающую бледность, накрывшую лицо паши, и те искромётные всплески плохо скрытой тревоги в его потемневших глазах. Всё же мельком обрадовавшись тому, что наткнулся именно на неё, Ибрагим резко сошёл с места, направляясь прямо к ней.       — Ишарет где? — не тратя слов на лишние церемонии, нетерпеливо выпалил он, остановившись перед обескураженной девушкой.       — Она… Наверно, она ещё в Топкапы, — с промедлением выдавила Селин, на миг отведя взгляд, но визирю совсем не понравилась просквозившая в её дрогнувшем голосе неуверенность, которая вряд ли была связана с её растерянностью.       — Она уже давно должна была вернуться! — сорвавшись на возбуждённый крик, бросил ей в лицо Ибрагим, и та невольно отпрянула, окончательно смутившись. — Сегодня днём я ездил во дворец, но мы не встретились, значит, в то время она уже уехала! Говори, где она?!       — Я не знаю, паша, — неотрывно посмотрев прямо ему в глаза, ровным голосом ответила Селин, и внезапно Ибрагим отчётливо понял, что она не лгала. — Но что случилось? Ради Аллаха, расскажите. Я же вижу, Вы сам не свой от тревоги.       Прерывисто вздохнув, Ибрагим отвернулся от девушки, не удостоив её ответом, и принялся мерить взволнованными шагами пространство зала, бесцельно блуждая то в одну, то в другую сторону и нервно подёргивая пальцами бороду. Как он мог поведать Селин правду, как мог так напугать её и в двух словах рассказать о том, что длилось несколько лет? Даже если она поразительно быстро вникнет в суть дела и поймёт, какая опасность угрожает её госпоже, вряд ли она сумеет представить себе весь масштаб трагедии, к которой способно привести бездействие главного визиря, ставшего безвольной марионеткой в чужих руках. Не двигаясь и не произнося ни слова, Селин пристально наблюдала за хаотичными передвижениями Ибрагима, то ли не осмеливаясь прерывать его мыслительный процесс, то ли чувствуя, что никакие речи его не утешат, и на какое-то время, тщетно пытаясь распланировать свой следующий шаг, Ибрагим забыл о её существовании и вспомнил только тогда, когда случайно наткнулся на неё одержимыми глазами. В сосредоточенном взоре русской девушки не таилось ни подспудного ожидания, ни прежнего вопрошающего нетерпения, только смиренная готовность исполнить любой его приказ и хоть как-то помочь ему. Внезапно Ибрагим испытал острое, почти непреодолимое желание поделиться с ней своими неразрешимыми опасениями, внести примитивную ясность в это запутанное дело, дабы не обрекать преданную служанку на бессмысленные гадания и ненужные ей переживания и самому, пусть и совсем немного, но освободиться от тяготеющего его груза, который всё ощутимее гнул его плечи к земле.       — Ишарет в опасности, Селин, — наконец глухо произнёс Ибрагим, с неподдельным беспокойством воззрившись на девушку. — Боюсь, я не смогу объяснить тебе всего, но это очень серьёзно. Мне важно знать, где она и с кем. Прошу тебя, если тебе что-то известно, не молчи об этом. Скажи всё, как есть.       — Я действительно должна кое-что рассказать Вам, паша, — немного помолчав, несколько неуверенно изрекла Селин, но уже мгновением позже её серо-зелёным глазам вернулся прежний незабвенный блеск внутренней решимости. — Теперь я понимаю, что нам не следовало скрывать это от Вас и нужно было признаться во всём сразу. В общем, уже на протяжении нескольких месяцев Ишарет… Тайно встречается с Камьяр-беем, сыном Бехрама паши. Они… Они любят друг друга. И сегодня… Ишарет вовсе не ездила в Топкапы, паша. На самом деле, она отправилась на очередную встречу с Камьяром.       «Ну конечно! И как я сразу не понял этого?!»       Всё напряжённое донельзя тело Ибрагима словно прошиб насквозь молниеносный разряд, и тотчас его бросило сначала в удушливый жар, а потом в сковывающий озноб, так что на долю мгновения он перестал чувствовать собственные пальцы. Разумеется, теперь весь пазл сошёлся, все потаённые планы и замыслы оказались раскрыты, и подлые намерения Бехрама лежали перед ним как на ладони, расцветя пышным цветом и уже не оставляя сомнений в своей жестокости. И как только Ибрагим мог быть настолько слеп?! Если бы он только проявлял должное внимание к своей дочери, если бы не оставил её в одну, когда она больше всего в нём нуждалась, если бы по-прежнему был для неё тем, кому она может без страха доверить всё на свете! Неприкаянное чувство жгучей вины с такой силой обрушилось на разбитого этим обречённым осознанием Ибрагима, что один лишь ничтожный шаг отделял его от того, чтобы не сорваться на полный беспомощного отчаяния крик.       — О Аллах, — безотчётно, ни к кому не обращаясь, выдохнул потрясённый до глубины души визирь, с трудом сохраняя ясность сознания. — Что же я натворил!       Тут же он сорвался с места, стремглав бросившись обратно к двери, и молча наблюдающая за ним Селин не предприняла никаких попыток остановить его, даже ничего не крикнула ему вслед, хотя, почему-то паша подозревал это, ей безумно хотелось понять хоть что-то во всём происходящем. Однако больше Ибрагим не мог позволить себе терять время, ибо отныне жизнь Ишарет зависела лишь от него, и он не собирался добровольно отдавать её в руки бесчестного разбойника, посмевшего столь низко использовать беззащитную девочку в своих целях. Непоколебимая решимость била в нём безудержным ключом, подпитывая его необходимыми силами, страждущая справедливого возмездия душа неистово рвалась навстречу заклятому врагу, каждая наполненная жарко пульсирующей кровью жила натянулась до предела, словно у разъярённого хищника, предвкушающего смертельную схватку. Ибрагим знал, где искать виновника всех его бед, знал, кто гарантированно ответит на все его вопросы, как только его припрут к стенке, и уж точно знал, что в это время он, к собственному большому несчастью, потерял былую бдительность и избавился от страха, позволив себе расслабиться.       «Держись, Ишарет. Я спасу тебя, чего бы мне это ни стоило, пусть даже мне придётся поплатиться собственной жизнью. Только дождись меня, умоляю. Дождись, и впредь я никогда больше тебя не оставлю. Клянусь».