Глава XI. Глазами неведающих

Забудь жестокость казней и размысли,

Что в судный день всё ж кончатся они;

Зато тех мук последствия исчисли!

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Чистилище, песнь X

      Сердце то обречённо сжималось, то пускалось в неуравновешенный скач, пока Ишарет с нетерпением ожидала ответа по ту сторону двери на её твёрдый, но вежливый стук. После того, как она возвестила таким образом о своём приходе, заявившись на порог чужого дома, прошло без малого несколько мгновений, но ей почудилось, что минула целая вечность, прежде чем хозяин неприметного дома, расположенного в узком переулке Стамбула, соизволил открыть ей. Вот послышался долгожданный щелчок, с каким ключ повернулся в замочной скважине, а потом дверь перед Ишарет медленно распахнулась, тонко заскрипев. Перед ней, окутанный щадящим полумраком, предстал прорицатель собственной персоной, облачённый в повседневный кафтан светлого оттенка, и его овеянные неподвижными тенями глаза воззрились ей в лицо с поразительной невозмутимостью, точно он заведомо знал о её приходе. Этот непоколебимый, всегда хладнокровный взгляд больше не удивлял Ишарет отсутствием какого-либо замешательства – это выражение было ему просто незнакомо.       – Приветствую, маленькая госпожа, – негромко, точно соблюдая какую-то негласность, произнёс Якуб, ничем не выдав ни радости, ни досады. – Какими судьбами?       – Здравствуй, Якуб, – осознав, что отступать уже поздно, выдавила из себя девушка как можно более спокойным и миролюбивым тоном. – Я… Я пришла к тебе. Позволишь войти?       Если незапланированный визит госпожи и вызвал в Якубе некое изумление, он предпочёл скрыть свои эмоции под неизменной маской каменного безразличия, так хорошо знакомого Ишарет по их многочисленным встречам в прошлом. Вместо какого-либо ответа он лишь бегло оглядел проницательным взглядом пустынную улицу позади девушки, точно желая убедиться, что их никто не видел, а потом отступил к глубь дома, безмолвно приглашая её войти. Мысленно Ишарет с облегчением перевела дух, восприняв тот факт, что провидец не прогнал её прочь, что вполне мог бы сделать, как свою маленькую победу, и поспешно проскользнула мимо него в коридор, опасаясь лишних глаз. Тут же Якуб замкнул дверь за ней, но не запер её, и развернулся к Ишарет, простирая руку в сторону главной комнаты.       – Прошу, госпожа, – с непринуждённым почтением пригласил он, даже чуть склонив голову. – Ты всегда желанный гость в моём доме.       Странно естественная учтивость Якуба, так несвойственная его независимой натуре, отзывалась в душе Ишарет подспудным огорчением: в такие моменты ей начинало казаться, что бывший наставник умело насмехается над ней, хотя его едва ли можно было упрекнуть в притворстве. Почувствовав себя неуютно, тем более под прицелом его немигающего взора, Ишарет заторможенно прошла в комнату и лишь на миг засомневалась, что поступила правильно, решившись на этот внезапный визит. Как только кровожадные страсти в городе поутихли (не без вмешательства повелителя), госпожа воспользовалась этим, чтобы навестить старого друга, несмотря на честное обещание, данное отцу. Ей не составило труда убедить саму себя в необходимости этой встречи, пусть до сих пор ощутимые упрёки совести без устали напоминали ей о нарушенном слове, и по давно изученной схеме Ишарет без труда улизнула в город, поставив в известность только Селин, которая, разумеется, заверила её, что будет молчать. Почему для Ишарет это было так важно, почему, вопреки болезненным урокам прошлого и непрощённым обидам, она по-прежнему тянулась к этому человеку и оставалась неравнодушной к его судьбе – этого госпожа не могла объяснить никаким своим чувством и никакими мнимыми целями, которых на самом деле не существовало. Она сделала это не ради какой-то выгоды, не ради себя. Но тогда ради кого? Ради Якуба? А разве он в этом нуждается? Возможно, именно это стремилась выяснить Ишарет: что он думает в действительности, какие эмоции одолевают его с тех пор, как они расстались, скучает ли он по ней или уже давно вычеркнул её из своей жизни. Что бы ни происходило между ними, этот человек не был ей чужим. И в последнее время Ишарет уже прекратила разубеждать себя в этой истине.       – Итак, чем я могу быть полезен? – раздался позади неё спокойный вопрос Якуба, который прошествовал в комнату вслед за ней.       Она обернулась; прорицатель остановился прямо перед ней, вместо того чтобы занять привычное место за своим столом, и невольно Ишарет сглотнула, ощутив в этом определённую целенаправленность. Якуб словно подозревал, что она намерена вести с ним непростой разговор, и потому демонстрировал ответную серьёзность, но именно эта почти показная отстранённость вгоняла девушку в неловкость, заставляя путаться в собственных мыслях. С чего начать? Как правильно донести до прорицателя смысл этой встречи? Смутившись от его пристального внимания, Ишарет потупила смешанный взгляд и принялась рассеянно теребить завязки дорожного плаща на своей груди.       – Я пришла поговорить с тобой, – наконец начала она, всё ещё избегая смотреть на бывшего наставника, в то время как он не спускал с неё глаз. – Возможно, ты не ждал меня. Но тем не менее впустил меня в дом. Не прогнал.       – Просто я знаю, что ты бы не пришла ко мне просто так, – слегка пожал плечами Якуб. – Однако взволнованной или обеспокоенной ты не выглядишь. Значит, ничего не случилось.       – Ты прав, – коротко ответила Ишарет на этот скрытый вопрос и осмелилась поднять на него честный взгляд. – Я поняла, что должна объясниться с тобой. Буду очень признательна, если ты меня выслушаешь. А потом поступай, как знаешь.       И снова никакого замешательства и ни одного лишнего вопроса. Провидец только молча прошёл мимо неё, из-за чего в нос ей закрался едва уловимый аромат терпкой землистой корицы и горьковатого шалфея, и приблизился к своему столу, провожаемый терпеливым взглядом девушки. Прежде чем сесть, он подобрал с пола подушку и опустил её по другую сторону стола напротив себя, после чего проницательно взглянул на госпожу и коротко кивнул ей на подготовленное для неё место. Немало удивлённая таким почтительным жестом, Ишарет спустя мгновение нерешительности всё же подступила к столу и послушно уселась на подушку, скрестив ноги перед собой, а потом на голом полу устроился и Якуб, опустившись на колени. Снова они находились напротив друг друга, как в то далёкое время, когда часто встречались в этом доме, чтобы вместе бороздить неизведанные просторы будущего, и снова у Ишарет перехватило дыхание, точно сейчас должно было состояться нечто похожее.       – Будь уверена, я выслушаю всё, что ты намерена мне сказать, – заверил её Якуб, опираясь локтями на край стола и скрещивая в замок тонкие пальцы.       – Я всё думаю о том, что произошло во время нападения на дворец, – неуверенно заговорила Ишарет, украдкой наблюдая за любыми изменениями в выражении лица прорицателя. – О том, что ты спас нас. И о том, что я по глупости решила представить тебя своему отцу. Несколько лет назад мы расстались почти как враги, и я искренне думала, что наши пути больше никогда не пересекутся. Но судьба снова свела нас. Наверно, для того, чтобы я поняла, что ты по-прежнему важен мне. Что ты сделал для меня слишком много, чтобы я вот так просто выбросила тебя из своей жизни.       – Я привык быть один, – после недолгой паузы произнёс Якуб, скосив затуманенный неясными раздумьями взгляд куда-то в сторону. – У меня нет ни семьи, ни друзей. Для таких, как мы, это даже к лучшему. И это одиночества никогда меня не тяготило. Я не нуждаюсь ни в поддержке, ни в покровительстве. И уж тем более в жалости и утешении. Когда отдаёшь всего себя грядущему, реальный мир понемногу теряет для тебя свою значимость. Не скажу, что так должно быть. Но такова моя жизнь.       – Я не понимаю, – немного ошеломлённая такой исповедью, призналась Ишарет, ощутив лёгкий прилив разочарования. – Ты хочешь сказать, что мои слова и чувства для тебя ничего не значат? Но ведь ты сам признался, что дорожишь моим доверием. И сказал моему отцу, что тебе не всё равно на мою судьбу.       – Я не отказываюсь от своих слов, – невозмутимо ответил Якуб, мимолётно вскинув брови. – Глупо было бы отрицать, что я по-своему привязан к тебе. Суть в том, что эта привязанность ошибочна для нас обоих. Да, когда-то Аллах позволил нам встретиться, но это не значит, что мы должны быть рядом друг с другом всю оставшуюся жизнь. Часто в нашу судьбу вмешиваются проходящие люди, которые появляются лишь на время, а потом исчезают, когда их роль сыграна. Для тебя я именно такой человек. Как и ты – для меня. У каждого из нас свой путь.       – Ты предлагаешь расстаться? – еле шевеля непослушным языком, выдавила Ишарет. Внутри у неё постепенно разрасталась гнетущая пустота. – Навсегда?       – Я предлагаю жить дальше, – с неожиданной мягкостью пояснил Якуб, проникновенно посмотрев в её потерянные глаза. – Учись отпускать прошлое, Ишарет. Существовать в прошлом так же пагубно, как существовать в будущем.       Казалось бы, этому тяжёлому разговору, который прошёл совсем не так, как хотела бы Ишарет, настал конец, а она всё не могла заставить себя сдвинуться с места, встать и уйти. Не могла перестать изучать застывшим взглядом чёткие морщины на этом отмеченном хронической усталостью лице, бездонные серые глаза, похожие на напоённое дождём небо, сгорбленную фигуру, лишённую благородной стати, но вечно несущую в себе несгибаемую гордость. Во власти беспробудного самозабвения она смотрела на него, будучи не в силах оторваться, и отказывалась верить, что видит его в последний раз, ибо поразительно быстро она решила для себя, что больше никогда не переступит порог этого дома. В чём-то Якуб был прав. А Ишарет лишь пыталась обогнуть эту правду, увильнуть от неё, опасаясь зацепиться за её острые углы. До последнего она тешила себя надеждой, что всё может стать таким, каким было раньше, но эта встреча расставила всё на свои места. До странности тихий ручеёк последовательно сменяющих друг друга мыслей продолжал наводнять её отстранённое сознание, и вдруг она поймала себя на том, что улыбается – почти светло, почти безмятежно. Таила ли эта улыбка за собой горечь, тоску, боль? Может быть. Но ни одно из этих чувств не могло вынудить её пожалеть о сказанном и услышанном.       Поняв, что оставаться в этом доме и дальше больше не имеет смысла, Ишарет вознамерилась подняться с подушки, но в этот самый миг входная дверь содрогнулась от требовательного, мощного стука, звук которого заставил её в растерянности оживиться. Непонятный страх стеснил ей грудь, когда она резко обернулась и вонзила в дверь взволнованный взгляд, сама толком не осознавая, что её так насторожило. Надеясь на объяснения Якуба, девушка вопросительно покосилась на него и окончательно смешалась, обнаружив, что и он, похоже, застигнут врасплох: прищуренные глаза неотрывно глядели в сторону двери, корпус выпрямился и подался вперёд, точно у почуявшего добычу льва, а по лицу пробежала тень недоумения. Тем временем стук, ещё более настойчивый и почти властный, повторился.       – Кто это может быть? – почему-то вполголоса спросила Ишарет, боясь лишний раз шевельнуться.       – Я никого не жду, – с лёгким непониманием пробормотал Якуб, а потом в одно мгновение его состояние кардинально переменилось. Его глаза вдруг расширились, точно его посетило озарение, и он порывисто развернулся к Ишарет, суетливо прошептав: – Немедленно спрячься в том шкафу. И ни звука!       – Что? – не поняла Ишарет, но сам приказной тон прорицателя против воли вздёрнул её на ноги. – Почему? Кто там?       – Просто доверься мне, – качнул головой Якуб, как бы говоря, что времени не объяснения не осталось. Впервые его взгляд выражал неподдельную тревогу – тревогу за неё. – Прошу тебя, быстрее!       Нескрываемая мольба, прозвучавшая в его голосе, окончательно избавила Ишарет от сомнений. Не долго думая, она метнулась к указанному шкафу и забралась внутрь, сразу очутившись в ворохе каких-то вещей, но предусмотрительно не закрыла створки полностью, а оставила маленькую, едва заметную щёлочку – чтобы наблюдать за происходящим. Невыразимое облегчение прошло сквозь её тело мощным импульсом, когда взвинченная девушка поняла, что успела в последний момент: едва она юркнула в надёжное укрытие, как входная дверь без позволения хозяина распахнулась, запуская внутрь незваного гостя. Пока Ишарет не могла видеть, кто это, но до неё донеслись чьи-то размеренные, пугающе уверенные шаги, словно нежданный посетитель чувствовал себя владельцем этого жилища. Через щёлку ей открывался идеальный вид на Якуба, которые поднялся на ноги и провожал вошедшего таким бесстрастным взглядом, будто на самом деле знал о его приходе или по крайней мере предполагал, что этот визит неизбежен. Боясь лишний раз пошевелиться, госпожа напряжённо ловила глазами каждое постороннее движение, но посмотреть на странного посетителя ей мешал её ограниченный обзор, поэтому приходилось довольствоваться только тем, что доносилось до её ушей. Молчание снаружи продлилось лишь несколько мгновений – ровно столько потребовалось двум негласным оппонентам, чтобы пройтись друг по другу оценивающими взглядами.       – Паша Хазретлери, – первым нарушил шаткое безмолвие Якуб, и его слова резанули Ишарет по сердцу острым кинжалом. – Чем обязан такой чести?       «Отец? Он здесь?.. Но почему? Зачем?»       Ударенная наотмашь безжалостным потрясением, Ишарет забыла как дышать и почти перестала слышать происходящее по ту сторону створок шкафа: вокруг неё раздавалось лишь её собственное загнанное дыхание, которое чудилось ей настолько громким, будто его вот-вот могли бы распознать. Огромным усилием воли она взяла себя в руки и приказала себе не впадать в панику: пусть замыслы Ибрагима были ей неведомы, в одном она чувствовала уверенность – он не станет причинять вред Якубу и ни за что не узнает, что прямо сейчас его дочь находится здесь. Увидеть отца не представлялось возможным, а между тем ей отчаянно хотелось понимать, что он чувствует, смотреть ему в лицо, считывая даже малейший промельк эмоций, ощущать его, как живого человека, а не как незримую тень, непредсказуемую и опасную. Впервые в присутствии Ибрагима госпожа оказалась во власти самого настоящего страха, впервые они словно находились по разные стороны – он явно ощущал своё превосходство, упивался своим преимуществом, а она униженно пряталась, точно чужая, и досадовала на саму себя за столь явную беспомощность.       – Якуб эфенди, – своим излюбленным тягучим тоном изрёк Ибрагим, и в его твёрдом голосе отчётливо прозвенела сталь. – Вижу, ты ждал моего визита. Предчувствие расплаты всё-таки тяготило тебя.       – Каждый рано или поздно расплачивается за свои поступки, – задумчиво произнёс прорицатель, не сдвинувшись с места. Его неподдельное хладнокровие одновременно обнадёживало и волновало Ишарет. – Лишь Аллах мне судья. А вот насчёт Вас я склонен сомневаться.       – Мне надоело слушать твои лживые речи, – с неожиданной ожесточённостью оборвал Ибрагим, так что госпожу пробила дрожь. – Никто мне не указ. И уж тем более ты – безродный бродяга, который наживается за счёт чужого доверия.       – Стало быть, Вы не признаёте над собой даже священную руку нашего справедливого падишаха? – с невинным любопытством осведомился Якуб, с деланным удивлением вскинув брови. – А между тем ему наверняка известны недовольства в народе и слухи, что распускают о Вас. Ради Вашего же блага, советую Вам остерегаться, паша. Прежде всего самого себя.       – Если кого-то и нужно остерегаться, то только тебя, подлый пёс, – с трудом сдерживая гнев, прошипел Ибрагим и подошёл ближе к столу, так что теперь Ишарет смогла увидеть его спину. – Мало того, что ты затуманил мозги моей дочери, так ты теперь кружишься над моей семьёй, словно стервятник. Один раз я уже предупредил тебя, однако ты не внял моим словам. Этим ты сам избрал свою участь.       – Вы с такой лёгкостью рассуждаете о чужой участи, – послышался леденяще тихий голос Якуба: широкоплечий силуэт Ибрагима полностью заслонила от Ишарет прорицателя. – Считаете себя творцом чужих судеб, думаете, что Вам позволено решать, кому жить, а кому умирать. Но какова же будет Ваша участь, паша? Вы никогда не задумывались об этом?       – А ты, конечно, знаешь всё о моей участи, – с откровенной насмешкой протянул Ибрагим. – Ну так давай, скажи. Скажи, что пророчат мне звёзды.       Разумеется, визирь издевался над провидцем и даже не скрывал этого. А Ишарет становилось всё труднее слушать этот разговор, пребывать в мучительном бездействии, таиться подобно лазутчице и вдыхать колкий воздух, напоённый стальным напряжением. Лишь какая-то часть здравого рассудка продолжала нашёптывать ей, что следует оставаться в тени, иначе её появление точно подпишет Якубу печальный приговор, которого он не заслуживал. За пеленой нахлынувших на неё смятенных мыслей Ишарет не сразу заметила, что возникла многообещающая пауза: Якуб не торопился отвечать на явную издёвку Ибрагима, однако госпожа достаточно хорошо знала прорицателя, чтобы понять, что он не просто молчал – он действительно обратился к своему внутреннему взору, силясь уловить призрачный голос будущего.       – Я вижу кровь, паша, – наконец изрёк Якуб каким-то потусторонним тоном, и от этих слов по спине Ишарет заструился холодный пот. – Кровь окропила белоснежный мрамор дворца. Она повсюду, её поток невозможно остановить. Это твоя кровь.       На мгновение видневшаяся сквозь щель комната покачнулась в глазах оглушённой госпожи, а статный силуэт отца расплылся перед потерявшим чёткость взглядом, словно какое-то случайное наваждение. Сердце неистово забилось где-то в горле, так что Ишарет не сомневалась, что его панический стук эхом разносится по комнате. Порывисто она отпрянула в глубь шкафа, еле сумев подавить судорожный вздох, но не посмела отвести глаз от развернувшейся перед ней сцены, точно какая-то неведомая сила препятствовала ей отвернуться, а между тем растущий страх подсказывал ей, что грядёт нечто ужасное. После роковых слов Якуба Ибрагим не произнёс ни слова, однако плечи его угрожающе напряглись, словно он изготовился к решающему броску, и в следующее мгновение всё произошло так быстро, что Ишарет успела только раз моргнуть. Одно резкое движение руки, леденящий кровь противный звук пронзённой плоти, последовавшая за этим неестественная тишина. А потом застывший взгляд оцепеневшей девушки встретился с остекленевшими глазами Якуба: завалившись всем корпусом вперёд, он едва не лёг на плечо Ибрагима, но паша небрежно, словно безвольную куклу, отстранил его от себя и оттолкнул прочь, одновременно с этим с омерзительным чавканьем выдернув из тела провидца сплошь окрашенный кровью кинжал. Крик ужаса замер на губах Ишарет, ноги подкосились от непрошенной слабости, и она в исступлении впилась зубами в собственный кулак, чтобы не разрыдаться. Воздуха стало катастрофически не хватать, в ушах стоял звон, мокрый взгляд остолбенело наблюдал за хладнокровной расправой, не в силах скрыться от столь кошмарного зрелища. Пребывая в некой прострации, Ишарет заторможенно скользнула взором по грозному облику отца, точно видела его впервые в жизни, задержалась на окровавленном оружии у него в руках, и мир будто разом потемнел для неё, погребённый под слоем сокрушительного осознания.       Не задержавшись больше ни на миг, Ибрагим резко сошёл с места и стремительно покинул чужой дом, напоследок громко хлопнув дверью. В это время Якуб неустойчиво покачнулся, медленно осел на колени и неаккуратно рухнул всем телом на собственный стол, так что несколько склянок посыпались на пол, со звоном разбившись. Едва отец удалился, как Ишарет, из последних сил превозмогая сковавшее её недомогание, выбралась из шкафа и, неуклюже спотыкаясь, бросилась к столу, упав перед ним на колени. Застилаемые слезами глаза почти ничего не видели, и несколько мгновений она просто в неверии глядела на неподвижного Якуба, страшась даже прикоснуться к нему, точно от любой неосторожности из него могло выветриться последнее дыхание жизни. Только потом она заметила, что провидец всё ещё дышал – хрипло, рвано, с явным напрягом, но дышал, и это вселило в Ишарет такую необходимую надежду. Окончательно сбросив с себя предательское оцепенение, она как можно более аккуратно коснулась плеч наставника и поспешно перевернула его на спину, ища глазами рану. На одежде в районе правого бока расплывалось тёмно-красное пятно, и девушка без промедлений вынула из-за пояса платок и с его помощью судорожно зажала дрожащими руками кровоточащую отметину, стараясь не причинять лишней боли. Внезапно Якуб дёрнулся всем телом, надсадно застонав, и Ишарет стиснула пальцами его плечо, продолжая закрывать рану насквозь пропитанным кровью платком.       – Тише, тише, – почти не слыша себя, одержимо зашептала она и дёргано огляделась, пытаясь отыскать глазами хоть что-то, что могло бы помочь. – Потерпи, сейчас я всё сделаю. Я помогу тебе. Ты только скажи, где целебные травы, я остановлю кровь, а потом рана затянется…       – Уже… Слишком поздно… – через силу выдавливая каждое слово, прохрипел Якуб, с жадностью хватая ртом воздух.       – Нет! – яростно вскричала Ишарет, вцепившись пальцами в его одежду на плече, и наружу прорвались первые рыдания, от которых голос у неё сорвался. – Держись, я не дам тебе умереть! Ты только скажи, что делать!       Неожиданно Якуб поднял напряжённую руку, но даже это простое действие далось ему с огромным трудом, и Ишарет с готовностью встрепенулась, ожидая, что сейчас провидец укажет ей на нужную склянку с каким-нибудь чудодейственным отваром. Но его похолодевшая ладонь легла на затылок девушки, мозолистые пальцы зарылись в волосы, отчего вдоль позвоночника спустился озноб, а потом он плавным, но настойчивым движением склонил её голову к себе, так что его сухие губы оказались вплотную к её уху. Горячее дыхание обожгло нежную кожу, но отстраниться Ишарет не посмела: её била неукротимая дрожь, а неизгладимое ощущение постепенно остывающего тела вселяло в неё праведный ужас. Едва слышный, слабый голос Якуба зазвучал словно у неё в сознании, каждое слово отдавалось где-то внутри отчётливым ритмом, будто умирающий нашёптывал ей какую-то молитву:       – Белый коготь пронзит небеса,       Знаменуя начало.       Отсчитай десять дней до конца —       Для Судьбы это мало.       Когда мир погрузится во тьму,       Молись, глаз не смыкая.       Он не спит, задувая свечу,       Кровь на мрамор роняя.       В эту ночь наступит расплата,       Клинок не дрогнет в руке,       Ибо тот, кто был всем когда-то,       В эту ночь станет никем…       Если прежде Ишарет ощущала мертвенный холод, то теперь её бросило в удушливый жар. Память мгновенно расставила всё по местам: она не просто узнала этот загадочный стих, но и вспомнила, что когда-то сама слышала его во сне. Но с тех пор прошло много лет, и вот теперь Якуб с поразительной точностью воспроизвёл его, точно это было какое-то пророчество, а она, чувствуя себя совершенно потерянной, просто лишилась дара речи, недоумевая, как реагировать на происходящее. Подняв на умолкнувшего прорицателя отчаянный взгляд, Ишарет уже приготовилась засыпать его вопросами, но первая же фраза застряла у неё в горле, когда она вдруг поняла, что Якуб больше не шевелился. Его голова безвольно упала набок, открытые, но совершенно безжизненные глаза смотрели сквозь пространство, грудь больше не колыхалась в такт тяжёлому дыханию, а рука небрежно рухнула с затылка девушки на стол с глухим стуком. Глядя на его бездыханное тело, Ишарет чувствовала тугой ком рыданий, норовящих выплеснуться из неё сокрушительным потоком, и лишь какая-то её оторванная от реальности часть по-прежнему не могла поверить в случившееся, не могла принять его смерть. Так она и сидела над ним, уговаривая себя узреть эту правду, и время вокруг неё словно застыло, а весь мир сузился до размеров этой комнаты, навеки лишённой своего хозяина. Плохо владея собой, Ишарет медленно склонилась над мёртвым телом Якуба и опустила голову на его опавшую грудь, ожидаемо столкнувшись лишь с всё той же гулкой пустотой. Она не могла заставить себя уйти; мучительная слабость сковала её стальными цепями, мнимая близость со старым другом внушала ложное, но такое желаемое утешение, и вскоре беспросветное болезненное забытьё с лёгкостью затянуло её в бездонный омут, положив конец всепоглощающей боли.

***

      В комнате было нестерпимо душно, словно какая-то тягучая смесь проскальзывала в лёгкие при каждом прерывистом вздохе, отравляя кровь сильнейшим недомоганием. Всё тело налилось свинцовой тяжестью, отказываясь подчиняться велениям мозга, так что очередной вынужденный шаг давался с неимоверным трудом, а подрагивающие колени норовили в любой момент подогнуться и обрушить на пол эту безвольную груду. Тошнотворная слабость никак не отступала, а напротив, только ощутимее укоренялась в потерявшем всякое понятие о реальности существе, из-за чего тому чудилось, будто всё вокруг объято жарким пламенем. Пылало лицо, горели ладони, по лбу и вискам стекал пот, и при этом мышцы сводило судорогой от странного озноба, точно вдруг вспыхнула какая-то лихорадка, заполняющая сознание мучительным помешательством. Не помня как Ишарет всё-таки благополучно добралась до своей кровати, неустойчиво покачнулась и опёрлась рукой на столб балдахина, переводя загнанное дыхание. Нехватка воздуха с каждым мгновением становилась всё явственнее, и в какой-то момент она начала задыхаться, а перед глазами у неё заплясали разноцветные пятна. Ощущение правдивости происходящего настолько притупилось внутри неё, что она даже не почувствовала никакого испуга, хотя тело её, лишённое возможности дышать, наверняка в панике искало пути к спасению, поэтому, движимая одним лишь примитивным инстинктом, она дёргано метнулась к окну, едва не упав, и резким движением распахнула его настежь, запуская внутрь потоки осеннего воздуха. Прохладный ветер ударил ей в лицо, сдувая растрёпанные локоны, и тут же её грудь с наслаждением расправилась, насыщаясь свежей порцией кислорода. Самозабвенно Ишарет сделала судорожный глубокий вздох, так что в глотке щекотливо защипало, и постепенно болезненное измождение миновало, снова позволив ей нормально дышать. По открытой шее и высоко вздымающейся груди беспрепятственно гулял осенний холод, но девушке было всё равно: она закрыла глаза и просто дышала, дышала с остервенением и страстностью, лишь бы только избавиться от омерзительного запаха крови.       Так она стояла, потеряв счёт времени. И была готова стоять до тех пор, пока последние силы окончательно не покинут её, но неожиданно чьи-то твёрдые руки продержали её обмякшее тело за плечи и настойчиво, но бережно отвели от окна, после чего её усадили на кровать. Поморгав, чтобы прогнать неугодное головокружение, Ишарет подняла глаза и наткнулась блуждающим взглядом на склонившуюся над ней Селин, чьё хмурое лицо выражало одновременно беспокойство и неодобрение. Её пальцы вцепились в плечо госпожи, словно русская девушка боялась, что та при любом неосторожном движении рискует свалиться на пол, но Ишарет, даже если бы захотела, не смогла бы выдавить из себя ни одного утешающего слова: горло её сдавил спазм, а голос не слушался.       – Высовываться в открытое окно – лучше ничего не придумала? – в своей привычной раздражённой манере проворчала Селин, тщетно пытаясь скрыть одолевающую её тревогу. – Заболеть хочешь?       В ответ на эти справедливые упрёки Ишарет только открыла рот, намереваясь хоть что-то сказать, но с губ не слетело ни единого звука, точно она вдруг онемела. Видя её безуспешные попытки, Селин лишь сильнее помрачнела и только теперь, похоже, заметила, что госпожа выглядела неважно. С предельной внимательностью подруга осмотрела девушку, силясь понять, что же с ней не так, а потом опустилась на край кровати рядом с ней, приобняв её за сжатые плечи.       – Что случилось, Ишарет? – серьёзно спросила Селин, пристально вглядываясь ей в глаза. – Ты ужасно выглядишь. Тебе плохо?       – Где… Где Ибрагим? – вот всё, на что хватило надтреснутого голоса Ишарет. Вопрос прозвучал очень тихо и столь жалко, будто исходил из уст умирающего.       – Он покинул дворец почти сразу после тебя и пока не вернулся, – с некоторым недоумением ответила Селин. – Наверняка он в Топкапы, где ему ещё быть?       «Учись отпускать прошлое, Ишарет…»       «Какова же будет Ваша участь, паша?..»       «Скажи, что пророчат мне звёзды…»       «Я вижу кровь, паша… Это твоя кровь».       «Ибо тот, кто был всем когда-то, в эту ночь станет никем…»       Страшные воспоминания неразборчивой кучей закрутились в голове Ишарет, смешанные друг с другом голоса звучали в ушах зловещим эхом, отчего каждая жила в напряжённом теле начинала дрожать. Не было никакого спасения от этого кошмара, пережитого ею наяву: ничто не могло вырвать из памяти предсмертное пророчество, последний вздох умирающего Якуба, капающую с отцовского кинжала свежую кровь и уничтожающее чувство вины за собственное бездействие. Она не только не сможет забыть – каждую ночь она будет возвращаться в этот роковой день в своих снах, снова и снова испытывать страх и потерянность, проливать тайные слёзы над несправедливой смертью близкого ей человека. Разве сумеет она когда-нибудь успокоить свою совесть, заглушить терзающую её горечь, смириться с тем, что уже ничего не исправить? Отныне эта смерть легла на её душу тёмным проклятьем. Внезапно Ишарет стало так нестерпимо больно, что она почти физически ощутила, как в груди у неё проворачивается воткнутый в плоть кинжал, что жаждал добраться до её разбитого сердца. И такой безнадёжной, бессмысленной, печальной показалась ей жизнь, что она перестала себя сдерживать. Истеричные рыдания прорвались наружу, всё тело затряслось, словно в предсмертной агонии, и в груди заклокотал пронзительный скорбный крик, который Ишарет услышала словно издалека. Обессилено уронив голову, она с силой зажмурилась, чувствуя, как по щекам одна за другой скатываются обжигающие кожу слёзы, и не воспротивилась, когда чужие руки обвили её вздрагивающие плечи, заключая в крепкие объятия.       – Чщ-щщщ, – прозвучал над ухом шелестящий голос Селин. – Ну всё, всё, успокойся. Великий Аллах, что в конце концов произошло? Это всё Якуб, да? Он сказал тебе что-то, что тебя расстроило? А я говорила, не стоит к нему ходить.       – Он… Он мёртв… – громко всхлипывая, выдавила сквозь плач Ишарет, уткнувшись лицом в грудь подруги. – Якуб… Его убили… Ибрагим… Ибрагим убил его!..       Сказав это, она разрыдалась ещё сильнее и судорожно вцепилась пальцами в платье на плечах опешившей Селин, окропляя слезами простую ткань. Недоумение и потрясение русской девушки считывались с непритворной лёгкостью, и несколько мгновений она хранила ошеломлённое молчание, точно не зная, как реагировать на подобную новость.       – Ты уверена? – осторожно уточнила она, мягко поглаживая госпожу ладонью по спине. – Разве паша способен на такое злодеяние?       – Я видела… Своими глазами видела… – прерывисто прошептала Ишарет, снова оказавшись во власти кошмарных воспоминаний. – Он пришёл в дом… Я спряталась… Они разговаривали, а потом…       У неё не хватило ни сил, ни мужества, чтобы продолжить. Новый приступ горьких рыданий обрушился на её измученное тело режущим хлыстом, и Селин неистово обняла её, словно орлица, заслоняющая крыльями своего напуганного птенца.       – Мне очень жаль, Иша, – потухшим голосом произнесла подруга, продолжая прижимать безутешную госпожу к своей груди. – Могу представить, как тебе больно. Я мало знала Якуба, но уверена, что он не заслужил такой смерти.       – Почему, Селин?.. – охрипнув от долгих рыданий, проскрипела Ишарет. – Почему отец так поступил?.. За что?..       – Это известно лишь ему и всевидящему Аллаху, – с некоторым разочарованием вздохнула Селин. – Может быть, если ты спросишь у него, он всё тебе объяснит. Должна же быть какая-то причина.       «Я не смогу спросить, – промелькнуло в отяжелевшей голове Ишарет, балансирующей на грани умопомрачительного забытья. – И не хочу спрашивать. Я хочу забыть, забыть… О Аллах, сжалься… Сделай так, чтобы я забыла об этом…»

***

      «Я вижу кровь, паша. Кровь окропила белоснежный мрамор дворца. Она повсюду, её поток невозможно остановить. Это твоя кровь».       Холодный озноб в очередной раз пробежался по всему телу, выстудив жар в груди, так что Ибрагим даже рискнул допустить мысль, что ощутимо продрог на осеннем ветру: какое-то время после того как он переступил порог Топкапы, его одолевала неукротимая дрожь. Отвердевшие мышцы то и дело сокращались, точно в предчувствии тайного нападения, а в голове творилась беспорядочная суета, навеянная шатким состоянием и крайним возбуждением. Ибрагим до сих пор не мог успокоиться, до сих пор его дыхание оставалось прерывистым и спёртым, будто всё это время он бежал без остановки, до сих пор сердце чаще положенного билось под куполом рёбер, создавая неприятное ощущение тесноты и удушения. Пока паша, упрямо игнорируя свою нервозность, пересекал коридоры дворца ускоренным целеустремлённым шагом, не глядя по сторонам и не обращая внимания на традиционные поклоны, которыми его встречали слуги, он не менее чем дважды успел предательски споткнуться, благо, в те моменты его никто не видел, и единожды точно просто замер у очередного пролёта, запамятовав, куда ему вообще нужно идти. Вконец рассердившись на самого себя за эту суеверную пугливость, Ибрагим раздражённо вздохнул в голос и с окрепнувшией резкостью в размашистых движениях продолжил свой путь, тщетно пытаясь избавиться от нависнувшего над ним беспокойства. Неужели же глупые слова этого шарлатана Якуба стали тому виной? Неужели из-за них он теперь не находит себе места, мечется среди давно изученных вдоль и поперёк коридоров подобно дикому льву в тесной клетке? Это раздосадовало, ошеломляло, выводило из себя, а сейчас Ибрагиму как никогда требовалось поскорее успокоиться: не станет же он входить в покои повелителя с видом отчаявшегося стрелка, только что упустившего желанного зверя! Как бы то ни было, с Якубом теперь покончено, он мёртв, а значит, ни Великому визирю, ни его семье впредь ничто и никто не посмеет угрожать. Ибрагим сам покончил с ним, собственными руками, пролил его кровь ради безопасности и покоя своих детей, а тому бредовому предсказанию не стоило придавать даже малейшего смысла.       «Хватит. Возьми себя в руки, паша. Якуб мёртв. Ты убил его. Убрал с дороги, как когда-то убрал Бехрама пашу. Ты сделал то, что должен был».       Но если так, почему тогда кожу у него на руках неприятно стягивает, словно на них осталась засохшая кровь? Почему всюду, куда бы он ни пошёл, его преследует омерзительный запах смерти? Почему в сумрачной пустоте дворцовых закоулков ему мерещатся эти невыносимо пронзительные, всезнающие серые глаза, из таинственных недр которых на него точно взирает сам Всевышний? Эти глаза закрылись навсегда, но их выворачивающий наизнанку взгляд всё ещё преследует его с остервенелой настойчивостью, буравит его спину, но, стоит ему обернуться, бесследно исчезает, насмехаясь над ним. Будь Ибрагим чуть более суеверным и подверженным мистическим наваждениям, он бы подумал, будто это неупокоенный дух убитого звездочёта жаждет отомстить ему за свою несвоевременную жестокую смерть, а так паша списывал эту временную паранойю на свои расстроенные нервы. Он просто нуждался в полноценном отдыхе, поэтому не планировал задерживаться во дворце надолго, тем более ему хотелось вернуться домой пораньше, чтобы Ишарет ничего не заподозрила.       Пока слуга докладывал повелителю о приходе его визиря, у Ибрагима было немного времени, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и настроиться на разговор с падишахом. Зная поразительную проницательность Сулеймана, паша почти не сомневался, что тому не составит труда выявить странное состояние друга, а потому особенно тщательно поправил свой кафтан, избавляясь даже от малейших складок, несколько раз глубоко вздохнул и пригладил волосы под тюрбаном. Наконец ему позволили войти, и Ибрагим, не давая себе времени на какие-либо сомнения, прошёл в обитель султана.       Едва переступив порог и услышав, как двери позади него затворились, паша прилежно поклонился своему господину и с некоторой поспешностью выпрямился, поднимая на него самый непринуждённый взор, на какой только был способен тогда. Сулейман восседал за своим столом, отклонившись на спинку стула, и молча взирал на Ибрагима до странности блуждающим взглядом, точно смотрел сквозь своего визиря, но в то же время видел только его. Лишь встретившись с его застывшими глазами, затянутыми некой туманной пеленой, дрогнувший паша моментально решил, что повелителю нездоровится, однако какая-то неясная сила сдавила ему глотку, не позволив произнести ни слова. Так они и смотрели друг на друга какое-то время, не рискуя нарушить давящую на уши тишину, и все эти мгновения Ибрагим безуспешно стремился прочесть хоть что-то на дне бездонных очей государя, ставших ещё более недоступными, ещё более пугающе далёкими и таинственными, чем обычно. Казалось, Сулейман спал наяву или же впал в столь глубокие раздумья, что не мог отвлечься от них, однако присущая его пристальному взору ясность никуда не делась, и лишь благодаря этой ясности Ибрагим сумел установить, что объектом подспудного внимания султана всё-таки являлся именно он. Несомненно, падишах смотрел на него, причём только на него, но смотрел по-другому, отстранённо, издалека, словно видел впервые в жизни. И вскоре под прицелом этого непостижимого взора Ибрагиму стало не по себе: подавленное волнение вновь завладело им, пробравшись ему под одежду ледяными поползновениями, мысли снова начали путаться, и вдруг нестерпимо захотелось уйти, сбежать, скрыться и от этих глаз, и от этого молчания.       – Повелитель, – сам не зная каким образом, но всё же выдавил из себя первые слова Ибрагим, когда понял, что больше не в силах выносить эту пытку. – Я пришёл отчитаться Вам о проведённых несколько дней назад переговорах с австрийскими послами. Но если…       – Позже, Ибрагим, – совершенно неожиданно перебил его Сулейман потусторонним голосом, и странная улыбка забрезжила на его плотно сжатых губах.       – Как пожелаете, – машинально отозвался визирь, окончательно сбитый с толку поведением падишаха, и обеспокоенно посмотрел на него. – Повелитель, с Вами всё в порядке?       На этот раз Сулейман ничего не сказал, а только медленно кивнул, и Ибрагиму пришлось удовлетвориться этим ответом. Опасаясь сболтнуть лишнего и проявить навязчивость, он счёл разумным не докучать ему расспросами, хотя состояние повелителя действительно не на шутку озадачило его. Содержание разговора оказалось исчерпано, поэтому Ибрагим чуть отступил к двери, давая государю понять, что намерен удалиться, но тут внезапная мысль посетила его, отчего он даже немного приободрился.       – Государь, Вы давно не приезжали в наш дворец, – заставив себя тепло улыбнуться, выпалил паша, прежде чем отринул от себя эту идею, и с тайной надеждой взглянул на неподвижного султана, с особым вниманием отслеживая его реакцию. – Почему бы Вам не навестить нас со своей семьёй? Мы будем безмерно счастливы принять Вас у себя.       – Я приеду, Ибрагим, – удивительно быстро последовал ответ Сулеймана, но в лице тот никак не изменился. Пустая, словно бы вымученная улыбка по-прежнему сковывала его губы, причиняя визирю почти физические неудобства.       – Тогда, с Вашего позволения, я покину Вас, – в нетерпении предчувствуя долгожданное облегчение, вежливо склонил голову паша: ему всё труднее удавалось совладать с собой.       И снова без единого слова Сулейман только плавно простёр руку в сторону выхода, сопроводив этот жест лёгким кивком. Взгляд его словно бы потеплел, но теплота эта чудилась Ибрагиму обманчивой, ненастоящей. Теряясь в догадках, озадаченный визирь попятился к двери, углубив поклон, и прежде чем развернуться спиной к султану, случайно зацепился глазами за какую-то папку, что лежала на краю господского стола весьма неаккуратно, как будто её содержимое только что читали. Лишь на миг Ибрагим позволили себе задержаться взглядом на этой сшивке, которую прежде в покоях повелителя не примечал и даже не помнил, чтобы приносил её, хотя обычно именно от него государь получал протоколы и документы с минувших переговоров и заседаний. Опасаясь, что Сулейман заметит его промедление, паша торопливо покинул апартаменты султана с ещё более тяжёлым чувством, нежели вошёл в них, и, пока пересекал одинокие коридоры нестройным шагом, безуспешно гнал прочь от себя тягостное ощущение, что случилось нечто, чего никак нельзя было допустить. Вот только что, и с чем оно связано? Это Ибрагим страшился даже предполагать, но уяснил одно: Сулейман что-то скрывает от него, своего соратника и близкого слуги, и эта тайна гложет его подобно быстро развивающейся болезни, высасывая из него всю жизнь. Живот у Ибрагима скрутило от обострившейся тревоги, эта неопределённость мучила его, так что хотелось застонать от собственной беспомощности, но, к несчастью, ему оставалось бесцельно изнывать в этом неведении от невозможности где-то добыть нужную ему информацию. В конце концов он решил для себя как-нибудь осторожно поговорить об этом с повелителем, когда тот осчастливит своего визиря, посетив его дворец, а до того дня – особо не задумываться об этом, дабы не обременять себя лишними заботами. Рассудив таким образом, Ибрагим более бодрым шагом углубился в коридор дворца и через несколько мгновений уже не вспоминал ни о туманном взгляде государя, ни о его многозначительном молчании.