3. Воспоминания и месяц

Три года назад…

— Фел, ты куда? Фел? — голос Маринетт звенел тревогой, будто она чувствовала: он уходит не просто из комнаты. Феликс резко остановился на пороге. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Несколько секунд — и он всё-таки обернулся. Но не сразу посмотрел на неё. Только потом, через силу, медленно поднял взгляд. — Во-первых… — начал он, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожал, — хватит. Просто… хватит называть меня Фел. Меня зовут Феликс. Не “Фел”, не “Фелик”, не “милашка Фел”, как ты это иногда шутишь. Я не нуждаюсь сейчас в уменьшительно-ласкательных формах. Я не нуждаюсь в утешении. Маринетт стояла посреди комнаты, будто потерялась. В глазах — непонимание и боль. Она только хотела… быть рядом. Просто рядом. — Я думала… — прошептала она, — я думала, ты хочешь, чтобы я поддержала тебя. Он усмехнулся, горько и совсем не по-доброму. — Поддержала? — он сделал шаг вперёд. — Твоя поддержка не помогает. Она — не магия. Она не оживит то, что уже разрушено. Он вздохнул, уже тише: — Если ты действительно хочешь мне помочь… Уйди. Просто уйди. — Феликс… — её голос стал тише, будто на грани. — У меня умер отец, Маринетт. Не просто кто-то. Отец. И ты говоришь: «держись», «я рядом», «всё будет хорошо». Но ничего не будет хорошо. Ни сегодня, ни через неделю. Я даже не знаю, кто я теперь. И если ты хочешь помочь, дай мне возможность разобраться с этим самому. Без чужих глаз. Без сочувствия. Без тебя… сейчас. Он отвернулся и ушёл. Без хлопка двери. Без сцены. Просто вышел — так, как люди уходят из чужих жизней. А Маринетт осталась в тишине. В ней было так много слов, но ни одно из них не спасло бы этот момент.

***

POV Феликс

Настоящее время

Мне действительно стало лучше. Я начинаю различать очертания. Свет и тень уже не просто сливаются в серое месиво — у них снова появились границы. Пространство вокруг оживает, хоть и смутно. Это, безусловно, прогресс. Намного лучше, чем пару недель назад, когда всё было окутано полной тьмой. Врачи осторожны, но оптимистичны. Они говорят, зрение должно вернуться. Постепенно. И если бы кто-то сказал мне это месяц назад, я бы воспринял это как единственную и настоящую победу. Я бы ждал, отсчитывал часы, цеплялся за каждую надежду, как за спасательный круг. Но сейчас… всё иначе. Я осознал: видеть — не самое важное. Теперь, каждое утро, я жду не света. Я жду её голоса. Её шагов. Тихого, почти неслышного «доброе утро», которое звучит, как что-то очень личное. Не обязанность, не дежурная вежливость — а часть чего-то большего, сокровенного. Я не знаю, кто она. Она не говорит своего имени. Только читает. Разные книги, но всегда с таким вниманием, будто каждый абзац важен. Я мог бы поклясться, что её голос — это музыка, которую я когда-то слышал. Где-то в прошлом. Или, может быть, во сне. Он кажется странно знакомым… слишком живым, чтобы быть выдумкой. Но я не могу вспомнить. Иногда мне кажется, что моё подсознание играет со мной. Что оно само выбрало этот голос в качестве спасения, нарисовало из памяти тот, кто когда-то был рядом. И всё же я не хочу спрашивать. Не хочу разрушить это хрупкое, почти волшебное ощущение покоя. Да, я снова начинаю работать. Некоторые деловые встречи возобновились. Удивительно, как много можно сделать даже в темноте — когда ты всё ещё умеешь слышать и думать. У меня приходят помощники, есть видеосвязь. Всё налаживается. Мама заглядывает всё чаще. Адриан приезжает, старается шутить, как раньше. Один раз заходил дядя Габриэль — мы говорили недолго, он всё такой же… словно мир вокруг него всегда под контролем, даже если рушится. Но изо всех, каждый день приходит только она. Та, чей голос стал моим якорем. Моим постоянством. Моим ориентиром в этом неведении. И с каждым днём я боюсь только одного: Что если моё зрение вернётся — она уйдёт. Что, может быть, пока я слеп — я нужен ей. А как только смогу снова смотреть — она станет чужой. Исчезнет. Перестанет быть этой тенью с ангельским голосом. И, что самое странное… Я начинаю бояться возвращения зрения. Я боюсь потерять её. Сегодня она пришла позже обычного. Я уже начал думать, что не придёт. И впервые — испугался. Но потом дверь открылась, и вместе с тихим щелчком я услышал её дыхание. Ровное. Тёплое. Она здесь. — Добрый вечер, — сказала она, и я сжал пальцы, будто от этих слов можно было сохранить спокойствие. Я хотел бы сказать что-то в ответ… красивое. Умное. Вместо этого — только: — Ты опоздала. Она хихикнула. — Простите, месье. Пробки. И кофе был слишком горячим. Я тоже усмехнулся. Я не знаю, как она это делает, но рядом с ней даже собственная беспомощность не ощущается как приговор. Скорее — как пауза между главами. Она начала читать. Я знал эту книгу наизусть — я специально просил перечитать. Просто чтобы услышать, как она говорит определённые фразы. Особенно диалоги. Там, где героиня спорит с героем, — в её голосе всегда появляется почти невидимая улыбка. Я знаю, она улыбается. Я её не вижу, но… чувствую. Но сегодня… я её прервал. — Эй… — сказал я негромко. — Да? — она остановилась. — А давай… сегодня не читать? Небольшая пауза. — Не читать? А что делать? — Послушаем музыку. Вместе. Просто… музыку. Я вдруг понял, что скучаю по ней. Но не по классике. Что-то… настоящее. Современное. Живое. Она не ответила сразу. А потом… — У тебя есть любимая песня? — Раньше была. Но я уже не помню её толком. Вроде бы там были струнные. Или нет… ударные. Это глупо. Я больше помню, что чувствовал, чем мелодию. Но, может, ты включишь что-нибудь? Что тебе нравится. — Хорошо. Только не суди строго. У меня эклектичный вкус. И она включила. Первый аккорд — мягкий, почти акварельный. Потом голос певицы. Лёгкий бит. И я замер. — Это… красиво. — Это корейская группа. Старинная песня. Мне кажется, она тебе подойдёт. — Она звучит, как весна. Как воспоминание, которого не было. — Вот и мне так кажется, — сказала она. И в её голосе… было что-то ещё. Почти боль. Почти надежда. Я не знаю, как объяснить, но я чувствовал: она не просто включила случайный трек. Эта музыка значила что-то. Для неё. Может быть… и для нас. Я лежал, слушая, как играет песня. Я не видел её, но представлял — как она сидит рядом, как закрывает глаза, как покачивает ногой в такт. Как… она улыбается. — Ты когда-нибудь пела? — спросил я вдруг. — Иногда. Когда думаю, что меня никто не слышит. — А я бы хотел услышать. Когда-нибудь. Не сейчас. Просто… если вдруг. — Хорошо. Если вдруг. И мы замолчали. Но тишина не была неловкой. Она была… правильной. Почти музыкальной.

***

POV Маринетт

О нет. Нет-нет-нет, Карл, только не это. Только не снова. Я ведь клялась себе. Клялась под подушкой, в автобусе, в очереди за кофе — где угодно, лишь бы отрезать это чувство. Я доказала себе, что разлюбила его. Раз и навсегда. Что я теперь умная, взрослая, холодная. Что больше он мне — никто. А теперь я стою у двери палаты и… улыбаюсь, как дура. Отлично, Маринетт. Браво. Аплодисменты. И вот он — как всегда со своим фирменным ледяным, аристократичным «Ты опоздала». Да ты серьёзно?! Я тебе книги читаю, чай ношу, выдыхаю, когда ты теряешься в себе, — а ты такой: «Ты. Опоздала». Нет, ну вы это слышали?! Сначала я хотела швырнуть книжку в стену. Потом в него. Потом в себя — драматично, в духе опер. Но вместо этого я… села. Как хорошая девочка. С нотками раздражения в голосе, конечно. Но всё равно села. И да, он теперь слушает музыку. Гениально. Раньше я мечтала, чтобы он хоть раз сказал: «а давай не читать, а просто что-нибудь сделаем вместе». И что теперь? Теперь я включаю песню, которую слушала, когда плакала из-за него в первый раз. И он говорит: — Она звучит, как весна. Как воспоминание, которого не было. Ты звучишь, как проблема, от которой я уже пять лет бегу, дружочек. И всё же… Он говорит это так. Тихо. Настояще. Словно больше не играет в маски. И что я чувствую? Ненависть. Ненависть к Адриану , который втянул меня в это волонтёрство по старой дружбе. Ненависть к себе — за то, что согласилась. Ненависть к нему — за то, что теперь он… не просто тот самый напыщенный индюк из прошлого, а… человек. Ранимый. Живой. И, чёрт побери, привлекательный. Каждый день, пока я читаю, он слушает. А я думаю: ну всё, вот ещё одна встреча — и всё. Конец. И на следующий день я снова иду туда. Как на иглу. Как на исповедь. Как в безумие. Я не хочу влюбляться в него снова. Но, кажется, поздно.

***

POV Маринетт

Воспоминание. Танец под дождём

Это было не запланировано. Конечно же, не запланировано. С ним никогда ничего нельзя было предсказать. Мы вышли из музея — он тогда водил меня на закрытую выставку архитектуры, словно хотел сказать: «Смотри, это мой мир». И я смотрела. С замиранием сердца. Он ходил мимо макетов, будто это храмы. А я смотрела не на здания, а на него. И когда мы вышли… Небо сорвалось. Сначала одинокая капля на щеке. Потом вторая — на рукаве. Потом всё небо, как будто решило вылить на нас всё, что держало внутри. — Зонта нет, — сказала я, смеясь, подставляя лицо дождю. — И слава богу, — ответил он. Спокойно, с тем особенным выражением лица, когда он выглядел… счастливым. По-настоящему. Я обернулась, чтобы спрятаться под козырёк, но он схватил меня за руку. — Феликс, ты что…? Он ничего не ответил. Просто сделал шаг вперёд — в самую гущу дождя. И резко притянул меня к себе. — Ты с ума сошёл? — Абсолютно. И в этот момент заиграла музыка. Где-то из ближайшего кафе. Едва слышная, сквозь шум дождя. Но достаточно отчётливая, чтобы уловить ритм. — Потанцуем? — Ты не умеешь танцевать, — сказала я, запинаясь, потому что сердце стучало громче капель. — Я умею держать тебя за талию. Этого достаточно, — усмехнулся он. Его волосы прилипли ко лбу, рубашка промокла до нитки, но он… сиял. И мы начали танцевать. Прямо посреди улицы. Среди луж. Среди равнодушных прохожих, что спешили спрятаться. Он вел меня неуклюже, немного смешно — но я ни разу не оступилась. Потому что он держал меня — крепко, уверенно. Как будто знал, что делает. Я смеялась, как в кино. Он смотрел на меня так, как будто видел мир впервые. И, пожалуй, это был единственный момент, когда я подумала: “Я могла бы полюбить его. Навсегда.” И, возможно, уже тогда — любила.