Вернутся к фанфику
Часть 1 Та что улыбается в темноте
3 июля 2025, 17:44Pow Велма : Иногда я думаю, что Кунгсвилл держится не на архитектуре, а на запахе мокрой травы после дождя и звуке старых ботинок по утреннему асфальту.Мой день всегда начинается одинаково: чашка зелёного чая с мёдом, несколько страниц книги перед зеркалом, быстрая прическа, тёплая кофта, и дорога в школу — короткая, но достаточная, чтобы задуматься о том, как я снова проснулась без кошмаров.
Это уже само по себе — достижение.
Я иду по весеннему городу: липы вдоль тротуаров только начинают распускаться, влажный воздух пахнет землёй и цветущей сиренью. Люди спешат по своим делам, не узнавая меня. И это… приятно. Пусть моё имя мелькает на обложках романов в местных книжных, в лицо меня почти никто не узнаёт. Иногда так проще.
Как будто я нормальная. Как будто семь лет назад я не была одержима ведьмой.
Школьный день заканчивается, как и любой другой — проверка домашних, усталые взгляды подростков, запах мела, который въелся в пальцы. Я не жалуюсь. Я выбрала эту жизнь — учить, писать, дышать без страха.Моя
La Voiture Noire — моя чёрная жемчужина — ждёт меня возле школы, сверкая тёмно-синим капотом под косым светом.
Я иду медленно. Сегодня не хочется ехать сразу домой. В городском сквере играет тихая скрипка — кто-то практикуется в тени старого дуба. А дальше, возле фонтана — я замечаю её.
Чёрные волосы. Ярко-оранжевая футболка, темно-синяя кофта. Она разговаривает сама с собой.Смеётся.
В голос. По-настоящему.Одна.
Я замираю. Нет, не от страха. От… чего-то другого. Странного. Непонятного.
Она не выглядит потерянной. Не выглядит испуганной. Она будто из другого мира — как будто не замечает всей боли и серости вокруг.Это настораживает сильнее, чем любой призрак.
Я приближаюсь медленно.
— Привет. — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Девочка вздрагивает, но затем быстро улыбается — так, как будто мы давно знакомы.
— Вы — Велма Динкли, да?— Э… да. — я моргаю.
— Я знала! — она всплескивает руками. — У меня есть ваша книга.
"Мистика внутри каждого из нас". Я читала её… наверное, десять раз. Хотя, может, больше.
Я поражена. Настолько, что почти теряю дар речи.
— Ты серьёзно?..— Абсолютно! — девочка достаёт из потрёпанного рюкзака мою книгу. В мягкой обложке. Заломы на корешке. Страницы, пахнущие дождём. — Поставите автограф?
Я беру книгу из её рук. И ощущаю что-то странное… тепло. Человеческое. Настоящее.Я ставлю подпись. Не просто имя. А короткое послание:
"Тому, кто не боится тьмы. В. Д."
— Спасибо. — она прижимает книгу к груди. — Это очень важно для меня.
— А ты… — я сажусь на скамейку рядом. — Ты часто сидишь здесь?
— Почти каждый день. С тех пор как… ну… — она пожимает плечами. — Мои родители сказали, что я странная. Что моя привычка видеть хорошее во всём и игнорировать плохое их пугает. И ушли. Сказали: «ты слишком позитивная». Не выдержали, наверное.
Я долго молчу. Смотрю на неё. А внутри — тянет холодом. Тем самым, знакомым. Как в ту ночь, когда Ванда вошла в меня.Но на этот раз… этот холод — от понимания.
— Ты одна? — спрашиваю я тихо.
— Ну, я с собой. — она улыбается. — Я часто разговариваю сама с собой. Чтобы не чувствовать себя одинокой. И ещё у меня есть ваша книга. И… я не унываю. Смысла нет. Грустить — это слишком скучно.
Я не знаю, что сказать.Я — та, кто пережила одержимость, кто годами восстанавливал себя по
осколкам. А она — ребёнок. Который пережил отвержение. И… остался собой.
Это пугает. Сильнее, чем ведьмы. Сильнее, чем чудовища.
— А как тебя зовут? — спрашиваю я наконец.—
Ацуко. Ацуко Ёшида. Мне тринадцать. И я мечтаю стать мастером боевых искусств.
Я улыбаюсь.
— Ацуко… хочешь пойти со мной?
Она поднимает брови.
— То есть… жить с вами?— Да. Конечно, это не значит, что ты сразу должна звать меня мамой. Я понимаю: ты многое пережила. И, признаюсь, тот факт, что ты осталась такой светлой… пугает меня.
Но я дам тебе время. Сколько угодно.
Если когда-нибудь ты захочешь — просто скажи.
Она долго смотрит на меня. Глаза у неё — тёмно-зелёные, как лес в начале апреля.
— А если я никогда не назову вас мамой? Вы… выгоните меня?
Я качаю головой.
— Нет. Никогда. Просто буду счастлива, если ты будешь рядом. И иногда позволишь смеяться над твоими шутками. Даже если ты будешь говорить их сама себе.
Молчание.
А потом — та самая улыбка.Чистая. Без остатка.
— Тогда я согласна, Велма. Идём домой?
Я встаю. Протягиваю руку.
Весна пахнет надеждой.А в ладони моей — не камень ведьмы. А детская рука. Тёплая, живая.
Дом встретил нас тишиной. Не зловещей, не пустой — а такой, которую можно заполнить.
Я всегда считала, что тишина — это форма уважения. Молчаливое согласие между стенами и тем, кто в них живёт.Но теперь, когда в мою жизнь вошёл голос
Ацуко… мне впервые захотелось, чтобы тишина отошла в сторону. Хотя бы на время.
— Вот он. — говорю я, открывая дверь. — Мой дом.
Нет, не замок. И не особняк. Просто двухэтажный кирпичный дом в центре Кунгсвилла, с шестью окнами, садом и верандой, которая пахнет мятой после дождя.Но он — мой.
Выстраданный. Заслуженный.
Дом, который я построила из тишины, книг и времени.
— Вау. — Ацуко останавливается на пороге. — Он… красивый. И пахнет… весной?
Я улыбаюсь. Пахнет эвкалиптом. Я каждую неделю протираю подоконники маслом — от насекомых. И от воспоминаний.
— Проходи. Почувствуй себя как дома.
Она сбрасывает кроссовки, аккуратно складывает куртку на вешалку и идёт по деревянному полу босиком, будто боится потревожить что-то священное.
— А это что? — она указывает на высокую полку, доверху забитую книгами.— Рукописи. И мои любимые издания. Верхняя полка — детективы. Средняя — по биологии. Нижняя — старые журналы… и комиксы. Но об этом тсс, — я подмигиваю.
— О, у вас есть
"Тетрадь Дьявола" в первом издании! — восклицает она. — Это же классика готического триллера!
Я ошарашенно моргаю.
— Ты… читала Тетрадь Дьявола?
— Пф, я выросла на ней. Точнее… росла. Пока не ушла из дома.
И вот опять.Она говорит об одиночестве так, как будто это был просто автобус до школы.
Без боли. Без жалоб.
Но я вижу, как она невольно проводит рукой по стене, будто проверяя: здесь она, или это опять временно.
— А upstairs можно? — спрашивает она, глядя на лестницу.
— Конечно. Твоя комната — вторая слева. Там, где окно выходит на сад.
Она убегает вверх. Лёгкая. Почти невесомая.Я слышу, как скрипит пол под её шагами.
И впервые этот звук не кажется мне раздражающим.
Он — живой.
Я захожу в кухню и начинаю готовить ужин. Курицу под терияки. Не потому что надо впечатлить. А потому что… хочется.Хочется, чтобы этот дом запомнился ей не запахом лекарств, как сиротские приюты, и не плесенью, как улицы, где она жила. А чем-то настоящим.
Теплом.
Жаром от плиты.
Паром, который запотевает очки.
Она возвращается через полчаса. С книгой в руках.
— У вас такие подушки. Мягкие. Почти как облака. — говорит она, садясь за стол.— Подушки — основа комфорта. — отзываюсь я. — Ты выбрала себе постельное бельё?
— Там с совами. Они мне понравились. Они… как вы.
— Как я? — я приподнимаю бровь.
— Мудрые. Но немного грустные.
Я замолкаю. Потому что она права. И потому что в тринадцать никто не должен так метко говорить о взрослых.
За ужином она говорит почти без остановки. О фильмах. О книгах. О том, как однажды дралась с мальчиком за пачку суши. О том, как пугала крыс своим "боевым криком".Я слушаю.
И смеюсь.
Настояще.Без притворства.
— Знаешь, — говорю я, когда мы доедаем. — Я думала, что у меня будет тихий вечер. С книгой и чаем.
— Сорри, — она улыбается. — Я — как весенний шторм. Появляюсь внезапно и громко. Но зато приношу свежесть.
— Да. — я киваю. — Именно так.
Она кладёт вилку. Встает. Подходит ко мне. И вдруг… обнимает.
Не крепко.Но долго.
— Спасибо, Велма.— За что?
— За то, что дали мне место. Где я могу быть громкой. И всё равно остаться собой.
В ту ночь я не пишу.Не читаю.
Не думаю о ведьмах.
Я просто сижу у окна.И слушаю, как в соседней комнате девочка разговаривает сама с собой, разыгрывая сценку с книгой и плюшевой совой, которую нашла в своей новой постели.
И впервые за долгие годы… мне не страшно.
Проснулась я не от будильника, не от крика воробьёв за окном и даже не от собственного храпа, который с годами стал моим неизменным спутником.Я проснулась от звука. Мягкого. Едва уловимого.
Звука… смеха.
Он был такой же лёгкий, как шелест бумаги.И не мой.
Я поднялась с постели, накинула халат и пошла вниз.
Кухня — уже жила.
Ацуко стояла у стола, неуклюже намазывая тосты. Плита была включена. На ней — чайник, который вот-вот закипит.Она танцевала. Не вальс. Не сальсу. Просто что-то спонтанное, радостное,
почти детское.При этом напевала фразу, повторяя её, как мантру:
— С сегодняшнего дня… всё будет хорошо. Всё будет… по-настоящему хорошо.
Я стояла в дверях и смотрела.На мгновение мне показалось, что я вижу привидение.
Только оно не пугало.
Оно приносило свет.
— Доброе утро. — сказала я.
Она вздрогнула, будто я её застала за преступлением, но потом рассмеялась:— Ой,
Велма! Прости, я хотела тебя разбудить запахом тостов, а не танцем самурая!
— Самурая?
— Ну, это моя собственная боевая техника. Называется «танец надежды». Помогает не сойти с ума. Особенно утром.
Я прошла к столу и присела. На кухне пахло сливочным маслом, апельсинами и весной. За окном сад ещё блестел после ночной росы.
— Ты рано встала.
— Проснулась. Не могла уснуть. Был сон… не плохой, просто… странный.
— Расскажешь?
— Там была вы… и ведьма… и жаба. И я ехала на ней, как на лошади. Мы спасали мир. Потом жаба взорвалась.
Я смеялась. Честно. От души.
— Надо будет записать это. Может, это начало моего следующего романа.
— Только если я буду героиней, обещаете?
— Обещаю, — кивнула я. — И ты уже — героиня.
Завтрак мы ели молча. Но молчание было не неловким. Скорее… нужным.
Ацуко ела быстро. Почти жадно, но с благодарностью.Каждое движение — будто она боялась, что всё это исчезнет, если не успеет.
— Ты не обязана спешить. У нас впереди день.— Я просто… привыкла, что еда — это не всегда надолго.
Молча встала, наполнила ей ещё один стакан сока.Она посмотрела. И не сказала «спасибо».
Вместо этого… просто коснулась моей руки.
Быстро. Но достаточно, чтобы я почувствовала.
Я всё чаще думаю, что некоторые прикосновения громче любых слов.
Когда мы вышли из дома, на улице уже стояла настоящая весна. Воздух был наполнен запахами — травы, прогретого асфальта, сирени. Я вела её в школу пешком — не потому, что было лень заводить машину, а потому, что хотела пройти этот путь вместе.Первый путь в новую жизнь.
— Слушай, Велма… а вдруг они меня не примут?
— Кто — учителя? Учителя тебя не кусают. Если только ты не прячешься в шкафчике, как я в старшей школе.
— Нет, не учителя. Дети. Они же… видят всё.
Я остановилась.
— Посмотри на меня. — Она подняла глаза. — Если кто-то попытается сделать тебе больно — я узнаю.— А что вы сделаете?
— Я напишу о них в романе. Сделаю их злодеями. И отправлю в болото к жабе.— Той, что взрывается?
— Именно.
Она снова улыбнулась.Но я почувствовала, что часть её тревоги осталась.
Мы пришли. Я оставила её у ворот. Новая школа. Новый класс. Новая форма — слегка великовата, но она настояла не менять: «Пусть будет моё».
Когда она пошла по аллее — прямая, тонкая, с рюкзаком, болтающимся на одном плече — я вдруг почувствовала, как сжалось горло.
И дело было не в тревоге.А в гордости.
Я вернулась домой. Сделала себе чай. Открыла ноутбук.Писала полчаса. Потом стёрла. Потом просто смотрела в окно.
А в груди всё ещё звучал голос:
«С сегодняшнего дня… всё будет хорошо».
Но день ещё не кончился.И иногда… доброе утро — лишь пролог.
Время до полудня шло, как снотворное.Я пыталась писать, но мысли текли вяло. Каждая строка казалась вымученной. Как будто всё во мне — внутренне — не здесь. Не в доме, не в ноутбуке, не в тексте.
А где-то там. В школьном коридоре. Возле неё.
Я пила кофе.Я перебирала папки.
Я вымыла пол, хотя делала это два дня назад.
А потом просто сдалась.Села в машину. И поехала.
Слишком рано.
Но кому какое дело?
Школьный двор встретил меня тревожной, неестественной тишиной. Не полным отсутствием звука, а каким-то странным гулом под кожей. Как перед грозой.
Я заглушила двигатель, вышла, застегнула плащ. Весеннее солнце не грело. Оно только светило — как наблюдатель. Беспристрастный. Ранящий.
В холле пахло дезинфекцией и влажной бумагой.Стены украшали детские рисунки — яркие, неумелые, кричащие. Но среди
них один выбивался.Не рисунком — композицией.
Чёрная тушь. Белый силуэт девочки с пустыми глазами. И надпись по-французски:
«Je vois ce que les autres ignorent.»
Я вижу то, что другие игнорируют.
Меня пробрало.Слишком точно.
Слишком… не по возрасту.
— Мисс Динкли?
Я обернулась. Ко мне шла женщина средних лет, с гладко зачёсанными волосами, в тёмно-зелёном костюме. Директор.
— Да. Велма. Я… пришла пораньше. Хотела забрать Ацуко. Просто… послушать, как у неё день.
— Понимаю, — голос мягкий, но с усталой нотой. — Пройдёмте в кабинет. Есть пара вещей, которые… стоит обсудить.
Кабинет был тесный, как клетка. На стене — грамоты. На полке — чайник и старый фикус, потерявший половину листьев.Мы сели.
— Что случилось? — я задала вопрос, не дожидаясь формальностей.
Директор посмотрела на меня. Долго. Слишком долго. Как будто проверяла, выдержу ли.
— Сначала — ничего. Она сидела тихо. Вежливо. Даже слишком.Потом — начался урок литературы. Учительница дала задание: придумать альтернативную концовку к сказке.
Ацуко… нарисовала финал, в котором Красная Шапочка превращается в волка. И съедает бабушку, чтобы «спасти её от боли».А потом — расплакалась.
Я молчала. Смотрела на чашку чая, которую мне не предложили.
— После этого один из мальчиков — Стивен Марш — начал насмехаться. Назвал её «дочкой ведьмы»… и кинул в неё карандаш.
— Что она сделала?
— Она ничего. Он споткнулся сам. Но… утверждает, что она «прошептала что-то, и его ноги задеревенели».
— Извините, что?
— Он настаивает, что она прокляла его. Перед всей группой.— И вы в это верите?
— Конечно нет. Но дети... Они впечатлительные. После этого случая трое отказались сидеть с ней за одной партой.— А взрослые?
— Учителя обеспокоены. Один из них сказал, что у неё «нездоровая фантазия».
Я встала.
— У неё не фантазия. У неё — защита.— Мисс
Динкли…
— Я знаю таких детей. Потому что я была таким ребёнком. И я вам скажу: она не странная. Она не опасная. Она — раненая. И она имеет право защищаться.
Директор долго молчала. Потом кивнула.— Мы просто… хотим, чтобы ей было здесь безопасно.
— Тогда начните с того, чтобы научить других детей не бояться тех, кто мыслит иначе.
Я вышла в коридор. Сердце било сильно. В груди — ком. Не от злости. От знакомой, щемящей боли, которую я помнила с детства.
Дети идут по коридору. Кто-то смеётся. Кто-то толкает другого плечом. Кто-то смотрит в пол.И только одна стоит у окна. Одна.
Ацуко.
Я подошла.
— Привет.
Она обернулась. В её глазах — тревога.И что-то ещё. Гордость?
Нет.
Только привычка прятать боль.
— Ты уже здесь?— Да. Хочешь — уйдём пораньше?
Она кивает. Быстро.Мы идём по коридору. Медленно. Я замечаю взгляды.
И один голос — шепотом:
— Ведьмина дочь…
Я останавливаюсь. Резко.Обернувшись, вижу мальчика. Того самого. Стивена.
Я просто смотрю на него. Долго. Без слов.И он отворачивается первым.
Когда мы выходим, я чувствую, как её ладонь осторожно ищет мою. Неуверенно. Но честно.Я беру её за руку.
— Они думают, что я странная. — говорит она, не глядя.
— А я думаю, что они боятся понять.— Вы верите, что Стивен сам упал?
— Да.— А если… я правда прошептала что-то?
Я останавливаюсь.
— Ты хочешь, чтобы я испугалась?— Нет. Хочу, чтобы… если это правда… вы всё равно остались.
Я улыбаюсь.
— Я — уже осталась.
И где-то там, за чертой города, в воздухе снова скользнул тот запах — мимолётный, как дымок свечи.Запах… тайны.
Я провела ночь не во сне, а в тенях.Не потому что боялась — скорее, потому что слишком много думала.
О ней.
О её взгляде, полных странной зрелости.О рисунках, на которых бабушки превращаются в волков.
И о мальчике, что поклялся, будто её шёпот свалил его с ног.
В моей жизни было немало странностей. Маски. Призраки. Старые ритуалы. Демоны, скрытые под лицами людей.Но всё это — маскарад.
То, что я видела в глазах
Ацуко…Не было игрой.
Я села за стол. На нём лежали распечатки — неофициальные заметки из старой школьной базы.Внизу одной из страниц — жирная строчка:
«Отчуждённое поведение. Частые фантазии. Рисунки с тревожной символикой. Отмечена склонность к уединению и “магическому мышлению”.»
Я перевернула лист.Там был скан её рисунка.
Чёрное дерево.
На ветвях — висят имена, выцарапанные, будто когтями.
На корнях — глаза.
И внизу, детским, но твёрдым почерком:
«Я знаю, кто прячется под школой».
Я подняла голову.В дверном проёме стояла она.
Тихо. С одеялом, накинутым на плечи, как плащом.
— Не спишь?
— А вы?
— Нет. Думаю.
Она подошла ближе.Я убрала бумаги, не потому что хотела скрыть — просто почувствовала, что разговор должен идти по-другому.
— Знаешь… — начала я, отодвигая стул, — я подумала, может, мы договоримся.Я хочу кое-что узнать о тебе. О твоих снах. О рисунках. Не для отчёта. Для понимания.
Но взамен — расскажу тебе о себе. О прошлом. И, возможно… даже дам тебе тайну.
— Тайну?
— Я начала писать новый роман. И героиню зовут Ацуко.
Она застыла.Потом улыбнулась. Медленно. Тихо. С теплом, которое врезается в грудь.
— Правда?
— Правда. Но только если ты поможешь ей родиться. Расскажешь немного о своей жизни. Только то, что хочешь. Только тогда, когда захочешь.
Она села рядом.
— Можно я предложу название?
— Конечно.
— Призрак ведьмы.Там… девочка, которую все боятся, потому что считают, что в ней живёт дух. Но она не злая. Она просто знает чуть больше.
Я смотрела на неё, не дыша.Голос был спокоен. Не детский. И не взрослый.
Он был… искренним. Как шёпот леса.
— Прекрасное название, — сказала я.
— А если бы я действительно была ведьмой?
Вопрос прозвучал внезапно. Без шутки. Без страха.
Я взглянула на неё. Глубоко. Туда, где живёт правда.
— Никакая ты не ведьма, Ацуко.Ты просто очень энергичная, очень умная, жизнерадостная девочка.
И то, что другие боятся тебя за это
… не должно тебя пугать.Наоборот — это только доказывает: те, кто называют тебя ведьмой, — просто идиоты.
Она молча кивнула.Потом — неожиданно для неё самой — обняла меня.
Крепко. Тепло. Впервые — без тени.
— Спасибо, Велма.
— За что?
— За то, что веришь в меня. Поддерживаешь. Не боишься.И… просто остаёшься рядом.
Я не ответила. Не потому что не было слов.Просто иногда… молчание — это единственный настоящий язык любви.
Мы заснули на диване. Под пледом. У лампы, которую я забыла выключить.Во сне я видела остров. Старый, покрытый туманом. И девочку в чёрном платье, что стояла на скале и смотрела в темноту.
В руке у неё был амулет. В форме глаза.
Утро наступило рано.Я проснулась первой. Приготовила завтрак — кашу с мёдом, горячий какао и поджаренный тост.
Она спустилась в пижаме с плюшевыми котиками. Улыбнулась сонно.
— Сегодня воскресенье.
— Да. День без школы. День — для нас.
Мы сели за стол.Пахло корицей и чем-то очень родным.
Ацуко помешивала ложкой какао.Потом вдруг — резко, будто собиралась с мыслями всю ночь:
— Велма.—
Ммм?
— А если бы я всё-таки… была ведьмой?
Я посмотрела на неё. Серьёзно. Без улыбки. Без иронии.
— Тогда я бы всё равно посадила тебя за этот стол, накормила бы, и рассказала бы тебе, как защититься от идиотов.Ведь я… была с ведьмами.
И настоящие ведьмы — не проклинают.Они просто слишком чувствуют. Слишком видят.
Она кивнула.
— Тогда, может… я немного ведьма. Но хорошая.— Самая хорошая из всех, что я встречала. — сказала я.
Она потянулась через стол. Обняла.Не долго. Просто так.
Как будто это и был смысл всего утра.
На улице снова зацвела сирень.А в моей голове — голос. Детский, но глубокий:
«Призрак ведьмы»...Да.
Это будет не просто роман.
Это будет исповедь.Это будет начало.
Я проснулась под пение птиц и лёгкий свет, просачивающийся сквозь шторы.Выходной. Воскресенье. Идеальный день, чтобы выехать за пределы города, сбросить маску преподавателя и просто быть... собой.
И, возможно, той, кто нужна одной маленькой девочке с большим сердцем.
Bugatti La Voiture Noire, вымытая и сверкающая, ждала в гараже. Глубокий синий цвет сливался с небом, будто машина не катится по дороге — а плывёт по воздуху.Когда я вывела её на подъездную дорожку,
Ацуко стояла уже снаружи.В чёрной ветровке, с растрёпанными волосами и сияющими глазами.
— Ого… — выдохнула она. — Я думала, ты шутишь про “La Voiture Noire”.— Я редко шучу, особенно о вещах, которые водят быстрее ветра, — усмехнулась я, открывая пассажирскую дверь.
Мы мчались по загородной трассе.
Ацуко высунула руку в окно, ловя ветер пальцами, словно дирижировала самой весной.На одном из поворотов я заметила, как она взглянула на меня, будто собираясь с вопросом.
— Я… тут подумала. Ты ведь знаешь, что я хочу стать мастером боевых искусств.— Да, я помню.
— А ты… правда умеешь драться?
Я чуть улыбнулась.
— Достаточно, чтобы тебя этому научить.— Серьёзно?!
— Поехали. Покажу кое-что.
Моё додзё.Скрытое за соснами, построенное из чёрного дерева и стекла.
Там не было вывесок. Только тишина, запах масла для пола и тяжесть дыхания, когда ты один на один с собой.
Когда мы вошли, Ацуко замерла.
— У тебя… додзё?— Частное. Место, где я тренируюсь. И где теперь можешь тренироваться ты.
Она медленно повела взглядом по залу, по стойкам с оружием, татами, алтарю с лампами.
— У тебя… крутая машина, большой дом, работа в школе, книги, музей… И ещё собственное додзё?— Такое бывает, когда зарабатываешь деньги и умеешь тратить их с умом.
— Я уже начинаю думать, что ты сама ведьма, мама-ведьма с безграничной властью и бюджетом, а весь Кунгсвилль — это твои марионетки.— Очень эффектная гипотеза, но я бы назвала это… стратегией.
Она уселась на скамью, глядя на меня.
— Так… чисто из любопытства… сколько стоит купить додзё?
— Я его не покупала. Построила. С нуля.— Но ведь это… ещё дороже?
— Намного.Строительство заняло два года. Тогда я как раз писала свой второй роман —
«Мистика внутри каждого из нас».За время стройки я всё закончила, а через год полностью вернула потраченные деньги.
— И сколько обошлось?
— Шесть миллионов долларов.—
Пф… — Ацуко почти поперхнулась воздухом. — И ты всё вернула?— Мои книги продаются хорошо.
— И сколько у тебя денег сейчас?
Я встала. Подошла к татами.
— Тебе интересно?— Естественно!
— Сейчас, на счётах, роялти и инвестициях — около трёх миллиардов долларов.
На её лице отразилось всё: удивление, сомнение, принятие, восторг и лёгкий перегруз мозга.
— Я… тебя… уважаю.
Мы надели форму. Я помогла ей подобрать удобную стойку, объяснила, как дышать, как распределять вес.Она запоминала с жадностью, как будто каждая мелочь — это ключ к миру, где она сильная.
— Готова? — спросила я, вставая напротив.
— Всегда.
Спарринг длился долго.
Ацуко бежала на меня с яростью волчонка, с ударами, полными азарта.Я блокировала, уводила, делала подсечки. Один раз она даже почти задела меня по щеке. Почти.
— Хорошо, — сказала я, когда мы остановились. — Очень хорошо.
— Но ты всё равно победила.— Я тренируюсь двадцать лет. А ты — один день.
Но знаешь что? В тебе есть огонь. Настоящий.
Если не бросишь — станешь соперником, которому будет не стыдно проиграть.
— Я не брошу, — сказала она, пыхтя. — Никогда.
После душа мы поехали в маленькое кафе на окраине.Там подавали мороженое в вафельных чашах с лепестками мяты.
Ацуко выбрала клубничное. Я — чёрничное с солью.
— Знаешь, — сказала она, глядя на улицу, — я счастлива.— Это всё, чего я хочу.
Мы вернулись домой, солнце клонилось к горизонту.Я припарковала машину. Тихий вечер. Весенний. Пахнущий дождём и сладким воздухом.
Мы вошли в дом. Я поставила ключи на полку, сняла ботинки.
Ацуко собиралась идти к себе.
— Спокойной ночи, — сказала я.
Она вдруг подошла. Обняла.Тепло. С нежностью.
— Спокойной ночи, мама. Я люблю тебя.
Я не сразу ответила. Она уже ушла в свою комнату.
Я осталась на месте. Сердце дрогнуло.Я пошла в спальню, легла, уставилась в потолок.
— Она назвала меня… мама…
И я улыбнулась.И на этой улыбке — заснула.
Конец :
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!