Вернутся к фанфику

Часть 1 Та что улыбается в темноте

3 июля 2025, 17:44
Pow Велма : Иногда я думаю, что Кунгсвилл держится не на архитектуре, а на запахе мокрой травы после дождя и звуке старых ботинок по утреннему асфальту.Мой день всегда начинается одинаково: чашка зелёного чая с мёдом, несколько страниц книги перед зеркалом, быстрая прическа, тёплая кофта, и дорога в школу — короткая, но достаточная, чтобы задуматься о том, как я снова проснулась без кошмаров. Это уже само по себе — достижение. Я иду по весеннему городу: липы вдоль тротуаров только начинают распускаться, влажный воздух пахнет землёй и цветущей сиренью. Люди спешат по своим делам, не узнавая меня. И это… приятно. Пусть моё имя мелькает на обложках романов в местных книжных, в лицо меня почти никто не узнаёт. Иногда так проще. Как будто я нормальная. Как будто семь лет назад я не была одержима ведьмой. Школьный день заканчивается, как и любой другой — проверка домашних, усталые взгляды подростков, запах мела, который въелся в пальцы. Я не жалуюсь. Я выбрала эту жизнь — учить, писать, дышать без страха.Моя La Voiture Noire — моя чёрная жемчужина — ждёт меня возле школы, сверкая тёмно-синим капотом под косым светом. Я иду медленно. Сегодня не хочется ехать сразу домой. В городском сквере играет тихая скрипка — кто-то практикуется в тени старого дуба. А дальше, возле фонтана — я замечаю её. Чёрные волосы. Ярко-оранжевая футболка, темно-синяя кофта. Она разговаривает сама с собой.Смеётся. В голос. По-настоящему.Одна. Я замираю. Нет, не от страха. От… чего-то другого. Странного. Непонятного. Она не выглядит потерянной. Не выглядит испуганной. Она будто из другого мира — как будто не замечает всей боли и серости вокруг.Это настораживает сильнее, чем любой призрак. Я приближаюсь медленно. — Привет. — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Девочка вздрагивает, но затем быстро улыбается — так, как будто мы давно знакомы. — Вы — Велма Динкли, да?— Э… да. — я моргаю. — Я знала! — она всплескивает руками. — У меня есть ваша книга. "Мистика внутри каждого из нас". Я читала её… наверное, десять раз. Хотя, может, больше. Я поражена. Настолько, что почти теряю дар речи. — Ты серьёзно?..— Абсолютно! — девочка достаёт из потрёпанного рюкзака мою книгу. В мягкой обложке. Заломы на корешке. Страницы, пахнущие дождём. — Поставите автограф? Я беру книгу из её рук. И ощущаю что-то странное… тепло. Человеческое. Настоящее.Я ставлю подпись. Не просто имя. А короткое послание: "Тому, кто не боится тьмы. В. Д." — Спасибо. — она прижимает книгу к груди. — Это очень важно для меня. — А ты… — я сажусь на скамейку рядом. — Ты часто сидишь здесь? — Почти каждый день. С тех пор как… ну… — она пожимает плечами. — Мои родители сказали, что я странная. Что моя привычка видеть хорошее во всём и игнорировать плохое их пугает. И ушли. Сказали: «ты слишком позитивная». Не выдержали, наверное. Я долго молчу. Смотрю на неё. А внутри — тянет холодом. Тем самым, знакомым. Как в ту ночь, когда Ванда вошла в меня.Но на этот раз… этот холод — от понимания. — Ты одна? — спрашиваю я тихо. — Ну, я с собой. — она улыбается. — Я часто разговариваю сама с собой. Чтобы не чувствовать себя одинокой. И ещё у меня есть ваша книга. И… я не унываю. Смысла нет. Грустить — это слишком скучно. Я не знаю, что сказать.Я — та, кто пережила одержимость, кто годами восстанавливал себя по осколкам. А она — ребёнок. Который пережил отвержение. И… остался собой. Это пугает. Сильнее, чем ведьмы. Сильнее, чем чудовища. — А как тебя зовут? — спрашиваю я наконец.— Ацуко. Ацуко Ёшида. Мне тринадцать. И я мечтаю стать мастером боевых искусств. Я улыбаюсь. — Ацуко… хочешь пойти со мной? Она поднимает брови. — То есть… жить с вами?— Да. Конечно, это не значит, что ты сразу должна звать меня мамой. Я понимаю: ты многое пережила. И, признаюсь, тот факт, что ты осталась такой светлой… пугает меня. Но я дам тебе время. Сколько угодно. Если когда-нибудь ты захочешь — просто скажи. Она долго смотрит на меня. Глаза у неё — тёмно-зелёные, как лес в начале апреля. — А если я никогда не назову вас мамой? Вы… выгоните меня? Я качаю головой. — Нет. Никогда. Просто буду счастлива, если ты будешь рядом. И иногда позволишь смеяться над твоими шутками. Даже если ты будешь говорить их сама себе. Молчание. А потом — та самая улыбка.Чистая. Без остатка. — Тогда я согласна, Велма. Идём домой? Я встаю. Протягиваю руку. Весна пахнет надеждой.А в ладони моей — не камень ведьмы. А детская рука. Тёплая, живая. Дом встретил нас тишиной. Не зловещей, не пустой — а такой, которую можно заполнить. Я всегда считала, что тишина — это форма уважения. Молчаливое согласие между стенами и тем, кто в них живёт.Но теперь, когда в мою жизнь вошёл голос Ацуко… мне впервые захотелось, чтобы тишина отошла в сторону. Хотя бы на время. — Вот он. — говорю я, открывая дверь. — Мой дом. Нет, не замок. И не особняк. Просто двухэтажный кирпичный дом в центре Кунгсвилла, с шестью окнами, садом и верандой, которая пахнет мятой после дождя.Но он — мой. Выстраданный. Заслуженный. Дом, который я построила из тишины, книг и времени. — Вау. — Ацуко останавливается на пороге. — Он… красивый. И пахнет… весной? Я улыбаюсь. Пахнет эвкалиптом. Я каждую неделю протираю подоконники маслом — от насекомых. И от воспоминаний. — Проходи. Почувствуй себя как дома. Она сбрасывает кроссовки, аккуратно складывает куртку на вешалку и идёт по деревянному полу босиком, будто боится потревожить что-то священное. — А это что? — она указывает на высокую полку, доверху забитую книгами.— Рукописи. И мои любимые издания. Верхняя полка — детективы. Средняя — по биологии. Нижняя — старые журналы… и комиксы. Но об этом тсс, — я подмигиваю. — О, у вас есть "Тетрадь Дьявола" в первом издании! — восклицает она. — Это же классика готического триллера! Я ошарашенно моргаю. — Ты… читала Тетрадь Дьявола? — Пф, я выросла на ней. Точнее… росла. Пока не ушла из дома. И вот опять.Она говорит об одиночестве так, как будто это был просто автобус до школы. Без боли. Без жалоб. Но я вижу, как она невольно проводит рукой по стене, будто проверяя: здесь она, или это опять временно. — А upstairs можно? — спрашивает она, глядя на лестницу. — Конечно. Твоя комната — вторая слева. Там, где окно выходит на сад. Она убегает вверх. Лёгкая. Почти невесомая.Я слышу, как скрипит пол под её шагами. И впервые этот звук не кажется мне раздражающим. Он — живой. Я захожу в кухню и начинаю готовить ужин. Курицу под терияки. Не потому что надо впечатлить. А потому что… хочется.Хочется, чтобы этот дом запомнился ей не запахом лекарств, как сиротские приюты, и не плесенью, как улицы, где она жила. А чем-то настоящим. Теплом. Жаром от плиты. Паром, который запотевает очки. Она возвращается через полчаса. С книгой в руках. — У вас такие подушки. Мягкие. Почти как облака. — говорит она, садясь за стол.— Подушки — основа комфорта. — отзываюсь я. — Ты выбрала себе постельное бельё? — Там с совами. Они мне понравились. Они… как вы. — Как я? — я приподнимаю бровь. — Мудрые. Но немного грустные. Я замолкаю. Потому что она права. И потому что в тринадцать никто не должен так метко говорить о взрослых. За ужином она говорит почти без остановки. О фильмах. О книгах. О том, как однажды дралась с мальчиком за пачку суши. О том, как пугала крыс своим "боевым криком".Я слушаю. И смеюсь. Настояще.Без притворства. — Знаешь, — говорю я, когда мы доедаем. — Я думала, что у меня будет тихий вечер. С книгой и чаем. — Сорри, — она улыбается. — Я — как весенний шторм. Появляюсь внезапно и громко. Но зато приношу свежесть. — Да. — я киваю. — Именно так. Она кладёт вилку. Встает. Подходит ко мне. И вдруг… обнимает. Не крепко.Но долго. — Спасибо, Велма.— За что? — За то, что дали мне место. Где я могу быть громкой. И всё равно остаться собой. В ту ночь я не пишу.Не читаю. Не думаю о ведьмах. Я просто сижу у окна.И слушаю, как в соседней комнате девочка разговаривает сама с собой, разыгрывая сценку с книгой и плюшевой совой, которую нашла в своей новой постели. И впервые за долгие годы… мне не страшно. Проснулась я не от будильника, не от крика воробьёв за окном и даже не от собственного храпа, который с годами стал моим неизменным спутником.Я проснулась от звука. Мягкого. Едва уловимого. Звука… смеха. Он был такой же лёгкий, как шелест бумаги.И не мой. Я поднялась с постели, накинула халат и пошла вниз. Кухня — уже жила. Ацуко стояла у стола, неуклюже намазывая тосты. Плита была включена. На ней — чайник, который вот-вот закипит.Она танцевала. Не вальс. Не сальсу. Просто что-то спонтанное, радостное, почти детское.При этом напевала фразу, повторяя её, как мантру: — С сегодняшнего дня… всё будет хорошо. Всё будет… по-настоящему хорошо. Я стояла в дверях и смотрела.На мгновение мне показалось, что я вижу привидение. Только оно не пугало. Оно приносило свет. — Доброе утро. — сказала я. Она вздрогнула, будто я её застала за преступлением, но потом рассмеялась:— Ой, Велма! Прости, я хотела тебя разбудить запахом тостов, а не танцем самурая! — Самурая? — Ну, это моя собственная боевая техника. Называется «танец надежды». Помогает не сойти с ума. Особенно утром. Я прошла к столу и присела. На кухне пахло сливочным маслом, апельсинами и весной. За окном сад ещё блестел после ночной росы. — Ты рано встала. — Проснулась. Не могла уснуть. Был сон… не плохой, просто… странный. — Расскажешь? — Там была вы… и ведьма… и жаба. И я ехала на ней, как на лошади. Мы спасали мир. Потом жаба взорвалась. Я смеялась. Честно. От души. — Надо будет записать это. Может, это начало моего следующего романа. — Только если я буду героиней, обещаете? — Обещаю, — кивнула я. — И ты уже — героиня. Завтрак мы ели молча. Но молчание было не неловким. Скорее… нужным. Ацуко ела быстро. Почти жадно, но с благодарностью.Каждое движение — будто она боялась, что всё это исчезнет, если не успеет. — Ты не обязана спешить. У нас впереди день.— Я просто… привыкла, что еда — это не всегда надолго. Молча встала, наполнила ей ещё один стакан сока.Она посмотрела. И не сказала «спасибо». Вместо этого… просто коснулась моей руки. Быстро. Но достаточно, чтобы я почувствовала. Я всё чаще думаю, что некоторые прикосновения громче любых слов. Когда мы вышли из дома, на улице уже стояла настоящая весна. Воздух был наполнен запахами — травы, прогретого асфальта, сирени. Я вела её в школу пешком — не потому, что было лень заводить машину, а потому, что хотела пройти этот путь вместе.Первый путь в новую жизнь. — Слушай, Велма… а вдруг они меня не примут? — Кто — учителя? Учителя тебя не кусают. Если только ты не прячешься в шкафчике, как я в старшей школе. — Нет, не учителя. Дети. Они же… видят всё. Я остановилась. — Посмотри на меня. — Она подняла глаза. — Если кто-то попытается сделать тебе больно — я узнаю.— А что вы сделаете? — Я напишу о них в романе. Сделаю их злодеями. И отправлю в болото к жабе.— Той, что взрывается? — Именно. Она снова улыбнулась.Но я почувствовала, что часть её тревоги осталась. Мы пришли. Я оставила её у ворот. Новая школа. Новый класс. Новая форма — слегка великовата, но она настояла не менять: «Пусть будет моё». Когда она пошла по аллее — прямая, тонкая, с рюкзаком, болтающимся на одном плече — я вдруг почувствовала, как сжалось горло. И дело было не в тревоге.А в гордости. Я вернулась домой. Сделала себе чай. Открыла ноутбук.Писала полчаса. Потом стёрла. Потом просто смотрела в окно. А в груди всё ещё звучал голос: «С сегодняшнего дня… всё будет хорошо». Но день ещё не кончился.И иногда… доброе утро — лишь пролог. Время до полудня шло, как снотворное.Я пыталась писать, но мысли текли вяло. Каждая строка казалась вымученной. Как будто всё во мне — внутренне — не здесь. Не в доме, не в ноутбуке, не в тексте. А где-то там. В школьном коридоре. Возле неё. Я пила кофе.Я перебирала папки. Я вымыла пол, хотя делала это два дня назад. А потом просто сдалась.Села в машину. И поехала. Слишком рано. Но кому какое дело? Школьный двор встретил меня тревожной, неестественной тишиной. Не полным отсутствием звука, а каким-то странным гулом под кожей. Как перед грозой. Я заглушила двигатель, вышла, застегнула плащ. Весеннее солнце не грело. Оно только светило — как наблюдатель. Беспристрастный. Ранящий. В холле пахло дезинфекцией и влажной бумагой.Стены украшали детские рисунки — яркие, неумелые, кричащие. Но среди них один выбивался.Не рисунком — композицией. Чёрная тушь. Белый силуэт девочки с пустыми глазами. И надпись по-французски: «Je vois ce que les autres ignorent.» Я вижу то, что другие игнорируют. Меня пробрало.Слишком точно. Слишком… не по возрасту. — Мисс Динкли? Я обернулась. Ко мне шла женщина средних лет, с гладко зачёсанными волосами, в тёмно-зелёном костюме. Директор. — Да. Велма. Я… пришла пораньше. Хотела забрать Ацуко. Просто… послушать, как у неё день. — Понимаю, — голос мягкий, но с усталой нотой. — Пройдёмте в кабинет. Есть пара вещей, которые… стоит обсудить. Кабинет был тесный, как клетка. На стене — грамоты. На полке — чайник и старый фикус, потерявший половину листьев.Мы сели. — Что случилось? — я задала вопрос, не дожидаясь формальностей. Директор посмотрела на меня. Долго. Слишком долго. Как будто проверяла, выдержу ли. — Сначала — ничего. Она сидела тихо. Вежливо. Даже слишком.Потом — начался урок литературы. Учительница дала задание: придумать альтернативную концовку к сказке. Ацуко… нарисовала финал, в котором Красная Шапочка превращается в волка. И съедает бабушку, чтобы «спасти её от боли».А потом — расплакалась. Я молчала. Смотрела на чашку чая, которую мне не предложили. — После этого один из мальчиков — Стивен Марш — начал насмехаться. Назвал её «дочкой ведьмы»… и кинул в неё карандаш. — Что она сделала? — Она ничего. Он споткнулся сам. Но… утверждает, что она «прошептала что-то, и его ноги задеревенели». — Извините, что? — Он настаивает, что она прокляла его. Перед всей группой.— И вы в это верите? — Конечно нет. Но дети... Они впечатлительные. После этого случая трое отказались сидеть с ней за одной партой.— А взрослые? — Учителя обеспокоены. Один из них сказал, что у неё «нездоровая фантазия». Я встала. — У неё не фантазия. У неё — защита.— Мисс Динкли… — Я знаю таких детей. Потому что я была таким ребёнком. И я вам скажу: она не странная. Она не опасная. Она — раненая. И она имеет право защищаться. Директор долго молчала. Потом кивнула.— Мы просто… хотим, чтобы ей было здесь безопасно. — Тогда начните с того, чтобы научить других детей не бояться тех, кто мыслит иначе. Я вышла в коридор. Сердце било сильно. В груди — ком. Не от злости. От знакомой, щемящей боли, которую я помнила с детства. Дети идут по коридору. Кто-то смеётся. Кто-то толкает другого плечом. Кто-то смотрит в пол.И только одна стоит у окна. Одна. Ацуко. Я подошла. — Привет. Она обернулась. В её глазах — тревога.И что-то ещё. Гордость? Нет. Только привычка прятать боль. — Ты уже здесь?— Да. Хочешь — уйдём пораньше? Она кивает. Быстро.Мы идём по коридору. Медленно. Я замечаю взгляды. И один голос — шепотом: — Ведьмина дочь… Я останавливаюсь. Резко.Обернувшись, вижу мальчика. Того самого. Стивена. Я просто смотрю на него. Долго. Без слов.И он отворачивается первым. Когда мы выходим, я чувствую, как её ладонь осторожно ищет мою. Неуверенно. Но честно.Я беру её за руку. — Они думают, что я странная. — говорит она, не глядя. — А я думаю, что они боятся понять.— Вы верите, что Стивен сам упал? — Да.— А если… я правда прошептала что-то? Я останавливаюсь. — Ты хочешь, чтобы я испугалась?— Нет. Хочу, чтобы… если это правда… вы всё равно остались. Я улыбаюсь. — Я — уже осталась. И где-то там, за чертой города, в воздухе снова скользнул тот запах — мимолётный, как дымок свечи.Запах… тайны. Я провела ночь не во сне, а в тенях.Не потому что боялась — скорее, потому что слишком много думала. О ней. О её взгляде, полных странной зрелости.О рисунках, на которых бабушки превращаются в волков. И о мальчике, что поклялся, будто её шёпот свалил его с ног. В моей жизни было немало странностей. Маски. Призраки. Старые ритуалы. Демоны, скрытые под лицами людей.Но всё это — маскарад. То, что я видела в глазах Ацуко…Не было игрой. Я села за стол. На нём лежали распечатки — неофициальные заметки из старой школьной базы.Внизу одной из страниц — жирная строчка: «Отчуждённое поведение. Частые фантазии. Рисунки с тревожной символикой. Отмечена склонность к уединению и “магическому мышлению”.» Я перевернула лист.Там был скан её рисунка. Чёрное дерево. На ветвях — висят имена, выцарапанные, будто когтями. На корнях — глаза. И внизу, детским, но твёрдым почерком: «Я знаю, кто прячется под школой». Я подняла голову.В дверном проёме стояла она. Тихо. С одеялом, накинутым на плечи, как плащом. — Не спишь? — А вы? — Нет. Думаю. Она подошла ближе.Я убрала бумаги, не потому что хотела скрыть — просто почувствовала, что разговор должен идти по-другому. — Знаешь… — начала я, отодвигая стул, — я подумала, может, мы договоримся.Я хочу кое-что узнать о тебе. О твоих снах. О рисунках. Не для отчёта. Для понимания. Но взамен — расскажу тебе о себе. О прошлом. И, возможно… даже дам тебе тайну. — Тайну? — Я начала писать новый роман. И героиню зовут Ацуко. Она застыла.Потом улыбнулась. Медленно. Тихо. С теплом, которое врезается в грудь. — Правда? — Правда. Но только если ты поможешь ей родиться. Расскажешь немного о своей жизни. Только то, что хочешь. Только тогда, когда захочешь. Она села рядом. — Можно я предложу название? — Конечно. — Призрак ведьмы.Там… девочка, которую все боятся, потому что считают, что в ней живёт дух. Но она не злая. Она просто знает чуть больше. Я смотрела на неё, не дыша.Голос был спокоен. Не детский. И не взрослый. Он был… искренним. Как шёпот леса. — Прекрасное название, — сказала я. — А если бы я действительно была ведьмой? Вопрос прозвучал внезапно. Без шутки. Без страха. Я взглянула на неё. Глубоко. Туда, где живёт правда. — Никакая ты не ведьма, Ацуко.Ты просто очень энергичная, очень умная, жизнерадостная девочка. И то, что другие боятся тебя за это … не должно тебя пугать.Наоборот — это только доказывает: те, кто называют тебя ведьмой, — просто идиоты. Она молча кивнула.Потом — неожиданно для неё самой — обняла меня. Крепко. Тепло. Впервые — без тени. — Спасибо, Велма. — За что? — За то, что веришь в меня. Поддерживаешь. Не боишься.И… просто остаёшься рядом. Я не ответила. Не потому что не было слов.Просто иногда… молчание — это единственный настоящий язык любви. Мы заснули на диване. Под пледом. У лампы, которую я забыла выключить.Во сне я видела остров. Старый, покрытый туманом. И девочку в чёрном платье, что стояла на скале и смотрела в темноту. В руке у неё был амулет. В форме глаза. Утро наступило рано.Я проснулась первой. Приготовила завтрак — кашу с мёдом, горячий какао и поджаренный тост. Она спустилась в пижаме с плюшевыми котиками. Улыбнулась сонно. — Сегодня воскресенье. — Да. День без школы. День — для нас. Мы сели за стол.Пахло корицей и чем-то очень родным. Ацуко помешивала ложкой какао.Потом вдруг — резко, будто собиралась с мыслями всю ночь: — Велма.— Ммм? — А если бы я всё-таки… была ведьмой? Я посмотрела на неё. Серьёзно. Без улыбки. Без иронии. — Тогда я бы всё равно посадила тебя за этот стол, накормила бы, и рассказала бы тебе, как защититься от идиотов.Ведь я… была с ведьмами. И настоящие ведьмы — не проклинают.Они просто слишком чувствуют. Слишком видят. Она кивнула. — Тогда, может… я немного ведьма. Но хорошая.— Самая хорошая из всех, что я встречала. — сказала я. Она потянулась через стол. Обняла.Не долго. Просто так. Как будто это и был смысл всего утра. На улице снова зацвела сирень.А в моей голове — голос. Детский, но глубокий: «Призрак ведьмы»...Да. Это будет не просто роман. Это будет исповедь.Это будет начало. Я проснулась под пение птиц и лёгкий свет, просачивающийся сквозь шторы.Выходной. Воскресенье. Идеальный день, чтобы выехать за пределы города, сбросить маску преподавателя и просто быть... собой. И, возможно, той, кто нужна одной маленькой девочке с большим сердцем. Bugatti La Voiture Noire, вымытая и сверкающая, ждала в гараже. Глубокий синий цвет сливался с небом, будто машина не катится по дороге — а плывёт по воздуху.Когда я вывела её на подъездную дорожку, Ацуко стояла уже снаружи.В чёрной ветровке, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. — Ого… — выдохнула она. — Я думала, ты шутишь про “La Voiture Noire”.— Я редко шучу, особенно о вещах, которые водят быстрее ветра, — усмехнулась я, открывая пассажирскую дверь. Мы мчались по загородной трассе. Ацуко высунула руку в окно, ловя ветер пальцами, словно дирижировала самой весной.На одном из поворотов я заметила, как она взглянула на меня, будто собираясь с вопросом. — Я… тут подумала. Ты ведь знаешь, что я хочу стать мастером боевых искусств.— Да, я помню. — А ты… правда умеешь драться? Я чуть улыбнулась. — Достаточно, чтобы тебя этому научить.— Серьёзно?! — Поехали. Покажу кое-что. Моё додзё.Скрытое за соснами, построенное из чёрного дерева и стекла. Там не было вывесок. Только тишина, запах масла для пола и тяжесть дыхания, когда ты один на один с собой. Когда мы вошли, Ацуко замерла. — У тебя… додзё?— Частное. Место, где я тренируюсь. И где теперь можешь тренироваться ты. Она медленно повела взглядом по залу, по стойкам с оружием, татами, алтарю с лампами. — У тебя… крутая машина, большой дом, работа в школе, книги, музей… И ещё собственное додзё?— Такое бывает, когда зарабатываешь деньги и умеешь тратить их с умом. — Я уже начинаю думать, что ты сама ведьма, мама-ведьма с безграничной властью и бюджетом, а весь Кунгсвилль — это твои марионетки.— Очень эффектная гипотеза, но я бы назвала это… стратегией. Она уселась на скамью, глядя на меня. — Так… чисто из любопытства… сколько стоит купить додзё? — Я его не покупала. Построила. С нуля.— Но ведь это… ещё дороже? — Намного.Строительство заняло два года. Тогда я как раз писала свой второй роман — «Мистика внутри каждого из нас».За время стройки я всё закончила, а через год полностью вернула потраченные деньги. — И сколько обошлось? — Шесть миллионов долларов.— Пф… — Ацуко почти поперхнулась воздухом. — И ты всё вернула?— Мои книги продаются хорошо. — И сколько у тебя денег сейчас? Я встала. Подошла к татами. — Тебе интересно?— Естественно! — Сейчас, на счётах, роялти и инвестициях — около трёх миллиардов долларов. На её лице отразилось всё: удивление, сомнение, принятие, восторг и лёгкий перегруз мозга. — Я… тебя… уважаю. Мы надели форму. Я помогла ей подобрать удобную стойку, объяснила, как дышать, как распределять вес.Она запоминала с жадностью, как будто каждая мелочь — это ключ к миру, где она сильная. — Готова? — спросила я, вставая напротив. — Всегда. Спарринг длился долго. Ацуко бежала на меня с яростью волчонка, с ударами, полными азарта.Я блокировала, уводила, делала подсечки. Один раз она даже почти задела меня по щеке. Почти. — Хорошо, — сказала я, когда мы остановились. — Очень хорошо. — Но ты всё равно победила.— Я тренируюсь двадцать лет. А ты — один день. Но знаешь что? В тебе есть огонь. Настоящий. Если не бросишь — станешь соперником, которому будет не стыдно проиграть. — Я не брошу, — сказала она, пыхтя. — Никогда. После душа мы поехали в маленькое кафе на окраине.Там подавали мороженое в вафельных чашах с лепестками мяты. Ацуко выбрала клубничное. Я — чёрничное с солью. — Знаешь, — сказала она, глядя на улицу, — я счастлива.— Это всё, чего я хочу. Мы вернулись домой, солнце клонилось к горизонту.Я припарковала машину. Тихий вечер. Весенний. Пахнущий дождём и сладким воздухом. Мы вошли в дом. Я поставила ключи на полку, сняла ботинки. Ацуко собиралась идти к себе. — Спокойной ночи, — сказала я. Она вдруг подошла. Обняла.Тепло. С нежностью. — Спокойной ночи, мама. Я люблю тебя. Я не сразу ответила. Она уже ушла в свою комнату. Я осталась на месте. Сердце дрогнуло.Я пошла в спальню, легла, уставилась в потолок. — Она назвала меня… мама… И я улыбнулась.И на этой улыбке — заснула. Конец :

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!