Часть 3

Ненависть Чистая, концентрированная ненависть. Вот что я твердил себе каждый раз, когда мой взгляд цеплялся за фигуру Чу Ваньнина у доски. Я ненавидел его. Ненавидел за его тон, за язвительные комментарии, за то, как он одним движением брови заставлял меня чувствовать себя самым никчёмным идиотом на планете. Ненавидел за то, что этот ублюдок был прав — я действительно запустил учёбу, и теперь мне приходилось навёрстывать упущенное под его безжалостным, всевидящим оком. Да, это была ненависть. Удобное, понятное слово. Но эта «ненависть» почему-то заставляла всю кровь в моём теле густеть и устремляться вниз, собираясь тугим, ноющим комом в паху. Мозг плавился, стекая воском по черепной коробке, неспособный удержать ни одной формулы, кроме геометрии его плеч и того, как белая рубашка натягивалась на лопатках, когда он поднимал руку Я не слушал лекцию. Я не мог. Его голос, этот низкий, ровный баритон был не фоном для законов физики, а саундтреком к липкой порнографии, что разворачивались в моей голове. Я представлял, как Чу Ваньнин остаётся после лекции в пустой аудитории. Один. Я запираю дверь на щеколду, и звук щелчка заставляет его вздрогнуть и обернуться. Я подхожу к нему, чувствуя, как от предвкушения сводит челюсти. Рывок — я грубо разворачиваю его и толкаю грудью на преподавательский стол. Дерево скрипит. Его бедра с глухим стуком врезаются в край столешницы, лакированная поверхность холодит его ладони, когда он пытается упереться. — Ты... — начинает он, но я затыкаю его, наматывая густые, шелковистые волосы на кулак и резко дергая назад. Его шея открывается — беззащитная, бледная, с бьющейся жилкой. Я слышу, как сбивается его дыхание. Я вытаскиваю из кармана грубую пеньковую веревку. Я быстро вяжу ему руки за спиной. Он вырывается, шипит проклятия, называет меня животным, но каждое его движение, каждое сокращение мышц под тонкой тканью костюма только подливает масла в огонь. Я чувствую жар, исходящий от его тела. — Ненавидишь меня, профессор Чу? — шепчу я прямо в ушную раковину, жевая губами мочки. Я прижимаюсь к нему сзади всем телом. Упираюсь и трусь о ложбинку между его ягодиц сквозь слои одежды. Трение грубой джинсы о его дорогие брюки рождает статические искры. — Давай, скажи, как сильно ты меня презираешь, — рычу я, пока пальцы моей свободной руки лихорадочно расстегивают его ремень. Он пытается свести ноги, но я грубо вклиниваюсь коленом между его бедер, разводя их в стороны. Рывком стягиваю брюки вместе с бельем до колен. Вид его обнаженной задницы почти ослепляет меня. Два идеальных, молочно-белых полушария, до этого скрытых строгой тканью, теперь беззащитны передо мной. Они подрагивают от прохладного воздуха и напряжения. Они такие, словно так и умоляют, чтобы их испортили. Плюнув на ладонь, я размазываю слюну по своей головке — единственная смазка, которую он получит, — и вхожу. Одним резким, безжалостным толчком. — Агх!.. Из его горла вырывается сдавленный, мокрый вскрик. Его тело каменеет, пытаясь вытолкнуть меня, но я лишь глубже вбиваюсь внутрь, чувствуя, как его узкое, не знавшее ласки нутро обхватывает мой член, словно раскаленные тиски. Это почти больно — эта теснота, эта сухая, обжигающая хватка. Я чувствую каждый миллиметр его плоти, каждое судорожное сокращение мышц, пытающихся сопротивляться вторжению. Я начинаю двигаться. Грубо. Рвано. Безжалостно. Звук наших тел, сталкивающихся в тишине, становится единственным ритмом. Хлёсткие, влажные шлепки кожи о кожу. Я не даю ему времени привыкнуть. Я хочу наказывать это идеальное, упрямое тело за всё: за ледяные взгляды в аудитории, за унизительные слова, за тот проклятый букет, что до сих пор снится мне в кошмарах. Но больше всего я буду наказывать его за эти ягодицы. — Смотри на меня... — рычу я, снова дергая его за волосы, чтобы видеть его профиль: плотно сжатые челюсти, закушенную до крови губу и этот невыносимый, ледяной гнев в прищуренных глазах, который теперь тонет в мутной пелене слез. Я выхожу почти полностью, чувствуя, как его плоть тянется за мной, а потом возвращаюсь с удвоенной силой. — Тебе больно, учитель? — голос срывается на хрип. — Правильно. Пусть тебе будет больно. Я замахиваюсь и наотмашь бью его по ягодице. На бледной, идеальной коже мгновенно расцветает пунцовый отпечаток моей ладони. Чу Ваньнин вскрикивает, его спина выгибается дугой, а пальцы, до белизны сжатые на краю стола, начинают мелко дрожать. — Это за то, что ты смотрел на меня как на грязь, — еще один шлепок, по другой стороне. Кожа под моими пальцами горит, она становится горячей, почти пульсирующей. — А это за то, что ты такой... сука... красивый. Я бью его снова и снова, не жалея сил. Я хочу видеть, как эта надменная белизна превращается в багровое месиво стыда. Его стоны становятся чаще, они больше не звучат как проклятия — это рваные, высокие звуки, которые он отчаянно пытается проглотить. Его гордость — его броня. И мне нужно разбить её вдребезги. — Проси, — прошепчу я, прижимаясь губами к его уху, чувствуя солёный вкус его слёз на своей щеке. — Умоляй меня остановиться. Или умоляй меня выебать тебя как следует. Выбирай, учитель. — Ты… грязное животное… — прохрипит он, и это будет его молитва. — Отродье… — Неправильный ответ, — усмехнусь я и снова войду в него. На этот раз медленно, мучительно, растягивая каждую секунду. В какой-то момент его сопротивление дает трещину. Я чувствую это физически: его тело, истерзанное ударами и моим грубым напором, вдруг обмякает, а на пол прольется неожиданная, предательская влага. — М-мо... Вэй... — его голос ломается, превращаясь в жалобный всхлип. По моему лицу расплывается такая широкая и довольная улыбка, несмотря на спертое дыхание, и чувствую, как мой собственный оргазм подкатывает к горлу густой, удушливой волной. Я хватаю его за бедра, впиваясь пальцами в избитую кожу так, что наверняка останутся синяки, и делаю последние, самые глубокие толчки. Я кончаю внутри него, выплескивая всю свою ненависть и обожание, чувствуя, как его нутро содрогается в ответном, мучительном спазме. Я прижимаюсь к его вспотевшей спине, тяжело дыша ему в шею, смакуя запах соли, хайтана и нашего общего греха... — Мо Вэйюй! Резкий, как щелчок хлыста, голос вырвал меня из горячего, липкого марева. Я вздрогнул, чуть не упав со своего стула. Фантазия лопнула, как мыльный пузырь. Пустая аудитория снова наполнилась гулом студентов. Преподавательский стол был просто столом. И Чу Ваньнин стоял у доски, повернувшись к классу лицом. Он смотрел прямо на меня. И на его губах играла едва заметная, острая, как лезвие, усмешка. Всезнающая и абсолютно презрительная. Воздух вышибло из моих легких. Меня бросило в холодный пот. Я не просто, блядь, фантазировал. Я пялился. Я сидел здесь, с полуоткрытым ртом и затуманенным взглядом, со слюной, стекающей по уголку губ, и пялился на задницу своего профессора. И он видел. Чёрт возьми, он всё это время видел, как я на него смотрю.