Экстра: воспоминание маленького принца

Декабрь 2019 года. Франкфурт-на-Майне, Германия.

Декабрь в этом году выдался до одури странным. Вместо привычного колючего снега и пробирающего до костей холода с неба уже который день лила серая, теплая морось. Воздух был влажным, тяжелым, он лип к коже и оседал на одежде мелкими блестящими бисеринками. Кап. Кап. Капли ритмично, словно маятник метронома, отбивались от жестяного козырька университетского крыльца. Раз. Два. Раз. Два. Я стоял под этим самым козырьком, сжимая влажную лямку рюкзака, и мрачно смотрел на Йенса и Таню. Они топтались в десяти шагах от меня, втиснувшись под один крошечный клетчатый зонтик, и мир за его пределами для них явно перестал существовать. — Und jetzt? Liebst du mich sehr? — ворковала девушка, хихикая и тыкая Йенса холодным носом в щеку. — Sehr. — мычал этот немецкий идиот, расплываясь в такой приторной луже умиления, что у меня зубы сводило. — Und du mich? Mehr als gestern? — Hihi, jetzt gerade — mehr! Смотреть на это было физически невыносимо. Я поморщился, отворачиваясь. Кап. Кап. Вода монотонно стекала по водосточной трубе. Профессор Чу стоял у старого стенда с объявлениями, чуть в стороне от главного входа. Стоял совершенно неподвижно, как будто дождь его не касался — хотя зонтик у него был, раскрытый, но опущенный чуть небрежно, так что морось всё равно оседала на плечах лёгкой рубашки. Рубашка была совершенно неуместной для декабря. Тёмная, без свитера, без куртки, без пальто — будто он вышел на пять минут и остался на час. Волосы — длинные, почти до лопаток — от влаги облепили лицо и шею, прядями прилипли к вискам и скулам. Он даже не потрудился убрать их. Это выглядело почти безобразно, и вместе с тем так, словно ему было совершенно всё равно — не нарочито, не демонстративно, словно просто не заметил, не подумал, не счёл нужным. В руке — слишком дамская сигарета. Дым уходил в сырой воздух и сразу таял. Я смотрел на него с нехорошим чувством в груди. Кампус его не любил — по крайней мере, те, кто не знал его лично, а таких было абсолютное большинство. Болтали разное. И грязное. Про блат, про ректора, про то, что он свое место получил чуть ли не через постель — и болтали охотно. Две недели я старательно его не замечал. Это давалось легче, чем я ожидал, — профессор Чу, судя по всему, взаимностью не мучился. Ни разу не посмотрел в мою сторону. Ни разу не притормозил в коридоре. Как будто тех нескольких недель за одним столом не существовало вовсе. Отвратительная привычка болтать попусту. И немецкий у меня плохой, оказывается. Спасибо большое. Я раздражённо дёрнул плечом — и тут же покосился на Йенса с Таней. Таня смеялась над чем-то, Йенс держал зонтик так, чтобы её не намочило, себя — не в счёт. И снова посмотрел на профессора Чу. Тот не двигался. Просто стоял и курил, глядя куда-то в пространство между деревьями — не на студентов, не на корпус, не на дорогу. Просто — в никуда. Я хмыкнул про себя. Жалкое зрелище, честно говоря. Тут же, впрочем, поправил себя: не жалкое. Просто... одинокое. Что, в общем-то, было делом самого профессора Чу — с его манерами общаться с людьми удивительно, что рядом вообще кто-то когда-то оказывался. Придурок. Я всё ещё на него обижался. Это было важно зафиксировать. Но зонтика не было. А морось начинала переходить во что-то более серьёзное. И Йенс с Таней явно никуда не торопились и их воркования тоже начали переходить во что-то серьёзное и чавкающее. Я выдохнул коротко — и шагнул с козырька в дождь.

***

Я молча нырнул под черный купол его зонта, встав плечом к плечу. В нос сразу ударил запах влажной ткани и удивительно сладкого табака. Профессор Чу замер. Он медленно, словно нехотя, скосил глаза в мою сторону. В его потемневшем взгляде мелькнуло мимолетное, едва читаемое удивление от моего появления, но оно тут же растворилось в привычной отстраненности. Он лишь коротко, еле слышно хмыкнул, но сдвинул руку, наклоняя зонт так, чтобы полностью меня укрыть. Кап. Кап. Капли теперь глухо били по туго натянутой ткани прямо над нашими головами. Мы стояли молча. Это было привычно — мы часто вот так молчали за обедом. Но сейчас эта тишина казалась какой-то слишком плотной. Ветер качнул дым от его сигареты прямо мне в лицо, и я невольно сморщил нос. Молчать вдруг стало тяжело. Обида обидой, но кто-то же должен быть умнее. — Ist Ihnen nicht kalt? — буркнул я, разглядывая мыски своих ботинок. Ответа не последовало. — Obwohl es heute irgendwie... warm ist. Für Dezember , — добавил я на всякий случай. — Aber trotzdem feucht. Тишина. Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Сунул руки в карманы. Ладно. Ожидаемо. Морось тихонько барабанила по куполу зонтика. Таня снова смеялась — уже не слышно отсюда, просто силуэт, качнувшийся в сторону Йенса. Профессор Чу поднёс сигарету к губам, и на секунду стал виден огонёк — маленький, оранжевый, почти живой. Я покосился на него. — Rau... — начал я, почти рефлекторно. Поморщился. — Rauchen ist auch... eine schreckliche Angewohnheit. Тишина. Профессор Чу привычно не ответил. Только медленно вывел руку из-под зонта — прямо в морось — и подержал там кончик сигареты, пока мелкий дождь не справился с огоньком. Посмотрел на результат. Он не убрал руку сразу. Постоял так пару ударов сердца. А затем тихо, так тихо, что его голос почти слился с шелестом дождя, произнес: — А что ты предлагаешь. Бросить? По-китайски. Впервые это был китайский. Правильный, чистый, но слова прозвучали как-то неловко, шероховато, словно человек не произносил их вслух уже очень, очень много лет. Родная речь ударила по ушам неожиданно и хлестко, выбивая из меня остатки напускной обиды. Я встрепенулся. — Да! — выпалил я, тут же с готовностью переходя на китайский. — Определенно бросить! Это же чистый яд. Легкие чернеют, зубы желтеют. И вообще, пассивное курение вредит окружающим, а вы тут стоите прямо на проходе... Я затараторил, чувствуя, как внутри разгорается привычный запал. Я нес какую-то абсолютную чушь про статистику сердечно-сосудистых заболеваний, про то, что в его возрасте вообще-то пора беречь здоровье, про токсичные смолы и влажный климат. Слова цеплялись одно за другое, вылетая всё быстрее и бессмысленнее. Кап. Кап. Дождь продолжал свой ровный, гипнотический отсчет. На середине моей сбивчивой тирады профессор Чу вдруг опустил голову. Он повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня сверху вниз — мне всегда приходилось немного задирать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, с его-то метром девяносто пять, — и я осекся на полуслове. Он улыбался. Его губы оставались неподвижными, плотно сжатыми, но глаза... Глаза феникса чуть сощурились — длинные, чуть раскосые, с тяжёлыми веками, которые и в обычном состоянии делали его взгляд каким-то придавленным, полусонным, — и в самых их уголках, у висков, собралась сетка тонких морщинок. Мокрые пряди всё так же висели вдоль лица — по щеке, по шее, через нос с едва заметной горбинкой, — и он не убрал их даже сейчас. В этом было что-то очень тихое и бесконечно усталое. И в ту же секунду меня словно окатило холодной водой из той самой водосточной трубы. Я вдруг кристально ясно осознал: он взрослый. Я знал, конечно, что по бумагам ему около тридцати. Но до этого момента он всегда ощущался моим ровесником — просто очень странным, нелюдимым и колючим парнем со своими заморочками. Чудиком. А сейчас, глядя на эти морщинки, на эту тяжелую, застывшую глубину во взгляде, я впервые увидел перед собой человека, который прожил целую жизнь. Профессор коротко, едва слышно хмыкнул, отводя взгляд обратно в серую пелену, и произнес: — Нет. Не брошу. Мое возмущение вспыхнуло было с новой силой — я тут, понимаете ли, распинаюсь перед ним, а он! Он! — но, посмотрев на его профиль, я проглотил все заготовленные колкости. Внутри ворочалось странное ошеломление от этой мимолетной улыбки. Вместо того чтобы возмущаться, я насупился и просто ткнул его локтем в бок. — Подвиньтесь, мне места мало, — буркнул я. И тут он рассмеялся. Это был короткий, обрывистый звук, больше похожий на выдох, но это был настоящий смех. Его рука дрогнула и приподнялась, словно он собирался погладить меня по голове или взъерошить волосы. Я даже замер, невольно ожидая этого прикосновения, вжав голову в воротник. Но тонкие пальцы остановились в воздухе, чуть сжались и безвольно опустились обратно вдоль туловища. Мы снова замолчали. Кап. Кап. Вода стекала по черным спицам зонта, разбиваясь об асфальт у наших ног. Проблемы, обиды, мокрая куртка — всё это вдруг показалось таким нелепым, таким незначительным на фоне этого теплого декабрьского дождя. Вдруг профессор Чу подал голос — негромко, как будто продолжая какую-то мысль, которой до этого не было вслух: — Откуда ты? Я моргнул. — Из Шанхая, — ответил я, словно по наваждению, снизив громкость до почти-что-шепота профессора. И замер. Наступила пауза. Я подождал — по опыту зная, что иногда следует продолжение, а иногда нет, и угадать заранее невозможно. Не дождался. Я вздохнул и добавил: — Там климат намного теплее. Уютнее что ли. Профессор чуть склонил голову. Выдохнул в сырой воздух — изо тонких губ вырвалось легкое облачко пара, — и медленно произнес: — Я в курсе...жил там. Долго. Это признание меня прямо-таки огорошило. Все эти месяцы не то что я — буквально каждый в универе, кто о нем судачил, был абсолютно уверен, что он родился и вырос здесь, в Германии. Его немецкий звучал пугающе идеально, вообще без акцента, даже слишком правильно для иностранца. — В Шанхае? — уточнил я на всякий случай. — Да. Ещё пауза. — Там был торговый центр, — сказал профессор Чу. — На Хуайхай-чжунлу. Старый, угловой. С красной вывеской на первом этаже. Я нахмурился, перебирая в голове. Хуайхай-чжунлу я знал — там всегда было людно, там ходили с покупками, туда иногда возила няня. Но угловой, с красной вывеской... — Который именно? Там их несколько. — Рядом с метро. Через дорогу от сквера с фонтаном. — А, — сказал я. Подумал ещё секунду. — Не уверен. Кажется, я там бывал один раз, но... Слышал, что его снесли. Строят что-то там теперь, не знаю что. Профессор Чу не ответил. Только появившаяся едва заметная складка между бровей подсказывала, что его задели эти слова. Уставился прямо перед собой, и я не видел его лица — только профиль, мокрые пряди на виске, прямую линию плеча. Зонт чуть накренился. Капля шлёпнула в лужу. Потом где-то за спиной: — Xue Meng! Я обернулся. Таня махала мне рукой — они с Йенсом уже двигались к выходу с территории. Йенс тащил два рюкзака сразу, и вид у него говорил, что ему это абсолютно нравится. Я невольно скривился, живо представив, как сейчас буду тащиться за ними всю дорогу до общежития в статусе почетного третьего лишнего, слушая их непрекращающееся влажное чавканье. Радости перспектива не прибавляла, но и торчать здесь вечно было нельзя. — Я пойду, — буркнул я. Ответа, как водится, не последовало. Я глубоко выдохнул, поднял воротник и шагнул из-под зонта прямо в серую, холодную морось, которая уже начала расходиться в полноценный дождь. Но не успел я сделать и второго шага, как сквозь шум воды раздался тихий голос: — Сюэ Цзымин. Я запнулся. Но не успел я даже толком обернуться, как мне в грудь с неожиданной, почти агрессивной силой ткнулось что-то твердое. Я охнул, рефлекторно отшатнулся и нелепо взмахнул руками, чудом успев перехватить летящую в меня изогнутую пластиковую ручку зонта. Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы оклематься, удержать равновесие и нормально перехватить тяжелый раскрытый купол. А когда я наконец опешенно поднял глаза, профессор Чу уже стоял под открытым небом. Дождь в ту же секунду обрушился на его тонкую рубашку, окрасив ее в темно-серый и прилепив ткань к острым плечам. Пряди волос окончательно облепили лицо и шею, вода блестящими дорожками потекла по впалым щекам. В это мгновение он выглядел невероятно, до невозможности жалко — как большое, насквозь промокшее и нахохлившееся животное, которое вдруг выставили на улицу. Но при этом его лицо оставалось невозмутимым. Он тут же отвернулся, сунул руки глубоко в карманы брюк и старательно, почти с вызовом уставился куда-то вдаль, поверх деревьев. Всем своим гордым, застывшим видом он изо всех сил делал вид, что вообще ни при чем, ничего никому не давал, и чужие зонты его совершенно не касаются. Я стоял под отвоеванным у дождя черным куполом и сжимал ручку, всё еще хранившую тепло его ладони. Несколько долгих секунд я просто пристально смотрел в его глаза, которые с упрямой отстраненностью скользили мимо, напрочь отказываясь меня замечать. И вдруг почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. «Ну какой же он иногда... — подумал я, чувствуя, как сквозь всю мою напускную обиду прорастает что-то щемяще-теплое. — Не придурок». — Спасибо! — крикнул я сквозь шум воды. И, поудобнее перехватив зонт, побежал к друзьям. Не знаю, услышал ли он. *** После той встречи мы с профессором Чу вроде бы стали друзьями. Насколько вообще можно было дружить с человеком, который состоял из одних острых углов и глухого молчания. В следующем семестре я записался на его курс. Он действительно не слишком старался вкладываться в лекции, скорее отчитывал их по инерции. Но по мере того как его эмоциональное состояние начало выравниваться — мне хотелось бы нагло верить, что на это повлияло и мое присутствие —, я понял: нет человека удивительнее и гениальнее его. К сожалению, как только наши отношения официально перешли в строгий формат «преподаватель и студент», мы начали стремительно отдаляться. А к концу моего второго семестра профессор Чу и вовсе внезапно уволился, собрав вещи, и уехал преподавать во Францию, в Сорбонну. Первое время мы ещё пытались поддерживать связь — перекидывались редкими, короткими смс, в которых он по своей привычке односложно отвечал на мои расспросы. Но вскоре и они сошли на нет, окончательно оборвавшись. Я мог лишь издали следить за его карьерой и постоянными перемещениями по Европе. Но я не сдавался. Я методично проедал отцу все мозги рассказами о гениальном учителе Чу. И меня безумно радует, что в этом году отец всё-таки смог до него достучаться и забрать его к нам, выбив должность в шанхайском университете. Теперь он там, где и должен быть. Кстати, в том году профессор Чу всё-таки бросил курить.