Часть 15

      Я вышла из ванны через час, обёрнутая в тяжёлый бархатный халат цвета спелого граната , который на свету почти сливался с чёрным. Ткань плотно облегала плечи, пропитывалась ещё тёплой влагой от моих волос, и от неё поднимался тонкий запах лаванды и слабо горькой ромашки — те самые травы, что Марволо предпочитал для успокоения.       Номер изменился до неузнаваемости. То, что прежде было одной роскошной гостиной, теперь стало пространством — с высокими арками, ведущими в соседние комнаты, словно соседние люксы были незримо присоединены к их пространству. Марволо, видимо, использовал возможности отеля — и свою магию — чтобы расширить убежище: появилось несколько аккуратных, невысоких диванчиков, обитых глубоким бархатом, маленькие столики с инкрустацией из серебра и тёмного дерева, на которых стояли бронзовые подсвечники.  Окна, скрытые плотными чёрными шторами с серебряной вышивкой звёзд, отбрасывали тяжёлые тени — но кто‑то уже отодвинул одну из тканых занавесей, и в комнату ворвался яркий, редкий для Лондона солнечный свет. Лучи падали широкими полосами по полу, разукрашивая ковёр узорами золота; серебряная вышивка на шторах блистала, как рассыпанная чёрно‑серебряная мозаика, дробя свет на холодные искры.       Солнце здесь казалось почти святотатственным — оно заливало готическую комнату теплотой, от которой бархат и тёмное дерево словно оживали.       Под потолком парили зачарованные свечи: крошечные языки пламени мерцали в невесомости, будто капли лунного света, не образуя дыма и не тая. Их серебристое сияние тонкой вуалью ложилось поверх солнечных полос, придавая комнате двойное освещение — тёплое, земное и холодное, магическое. Стены украшали резные фризы с лёгким готическим акцентом: стрельчатые арки, изящные металлические решётки и тонкая филигрань из серебра, вплетённая в карнизы. На каминной полке стояла пара старинных подсвечников и большой изогнутый кинжал в ножнах — декоративный, но оттого ещё более зловещий в этой атмосфере. Вампиры и их pomme de sang исчезли; вероятно, Марволо расселил их по присоединённым комнатам, где те могли прийти в себя в отдельности. В гостиной стояла тихая пустота, нарушаемая лишь тихим шепотом ткани и редкими звуками — капель воды из миниатюрного фонтана изображающего плачущую девушку.       Всё это — готическая роскошь, холодный блеск серебра и неожиданное, почти виноватое солнце — создавало ощущение, что мы находимся в храме уюта и опасности одновременно: место, где можно лечить раны, но где ничто не лишено цели и расчёта.       Я усмехнулась, глядя на этот смешанный ансамбль —  роскошь Малфоев и холодная строгая элегантность Слизерина, перемешанные с уютом современных удобств. — У тебя потрясающие представления об интерьерах, смесь Малфой менора и Тайной Комнаты . В чем-то отражает тебя самого, мне нравится, — сделала я заключение , и в моем голосе слышалось искреннее расположение.       Марволо, стоявший у камина с бокалом вина, приветливо салютировал мне, едва приподняв бокал; он уже был переодет в трансфигурированную мантию волшебника — ткань переливалась чёрно-серебристым отливом, будто сама тьма была вышита лунным светом. — Рад, что тебе нравится, — ответил он спокойно, делая глоток, чтобы разбавить тонкую улыбку цинизмом. — Я заказал для тебя обед и разместил наших новых "спутников" по их комнатам, и хоть они не проснутся до ночи, на всякий случай накинул запирающиеся чары на их двери, — он сделал паузу, и в этой паузе была суровая откровенность, — так как, несмотря на все твои уверения, я им всё ещё не доверяю.       Я взглянула на него, в моем взгляде не было упрёка, а лишь понимание.— Для тебя не бывает лишней предосторожности, — ответила я мягко. — Но это хорошо. Лучше так, чем иначе. Оглядывая на миг островок света у окна я тихо спросила , с лёгкой улыбкой и долей любопытства: — Что мне ответить портье на эти изменения?       Марволо, стоявший в стороне и наблюдавший за рассыпающимися по ковру лучами, ответил ровно и без тени волнения:— Ничего. Чары отвлечения внимания — маглы ничего не поймут и не заметят; для них этот номер всегда так выглядел.       Я на это молча кивнула. Марволо подошёл, наклонился и коснулся губами моего лба в коротком, запечатывающем поцелуе.— Не волнуйся, — тихо велел он. — Обедай спокойно, не дожидаясь меня. Я направляюсь в Лютный за  «мешками с кровью». Вернусь через несколько часов. Не переживай — всё под контролем. Он отстранился, сурово посмотрел на меня ещё раз и, не дожидаясь ответа, аппарировал. Я провела взглядом по ставшей пустой гостиной — теплая, но вдруг неуютная — глубоко вздохнула и медленно направилась в спальню: переодеться к обеду и досушить волосы. Примерно через сорок минут я вернулась в гостиную в платье цвета слоновой кости, расшитом тончайшим кружевом; чёрные ленты подчёркивали линию талии и придавали образу  строгость, слегка изменив с помощью магии платье я преобразила его: воротник и рукава приобретали характерную манеру двора Виктории, так же я удлинила и расширила к низу юбку, добавив на нее кружев и черных лент. Волосы были собраны в высокую причёску, спрятанную под тонкой серебряной сеткой; несколько мягких локонов спадали вдоль лица, серебряные пряди сливались с сеткой, делая ее практически незаметной.       Когда я вошла, молодой служащий расстовлял бутылки с вином; увидев меня он был так поражен , что рука удерживающая бутылку ослабла выскользнула  разлетелось на мелкие осколки как звёздная россыпь. Тёмно‑вишнёвые брызги расплескались по скатерти, бросая на неё тяжёлые, кровавые узоры. Один из осколков отскочил и с треском упёрся в кожаную подошву его башмака. Юноша посерел до цвета бумаги; губы дрожали, глаза метали испуганные огоньки. Он, забыв о приличиях, заговорил быстрым, нескладным потоком, пытаясь залатать провал словами:— Мисс… простите… я — не хотел… это… я принесу новое вино, сейчас… вы так прекрасны, я могу сейчас…Слова спотыкались о его страх, он хватался за оправдания как утопающий за соломинку. В этой неловкой суете в комната потанула хаосе, который не вписывался в аккуратность люкса.       Я слушала молча, не делая шагов; солнечный свет мягко очерчивал кружево её платья, ускользая по складкам ткани и выделяя тонкий теневой орнамент на коже. В моем взгляде ничего не дрогнуло — только холодная оценка ситуации. Когда поток слов прервался я отрезала коротко, ровно:— Уходи. Не мешай мне.       Слуга, вздрогнул и начал лепетать дальше, уже в ином тоне, цепляясь за уступки:— Я… убрать сейчас? Принести новое вино? Позвать горничную через полчаса? Мы всё подметём, заменим скатерть…       Я подняла руку — лёгкий жест, без резкости, и в голосе ни угрозы, ни недовольства:— Никого звать не нужно, меня не беспокоить. С лица служащего сорвалось напряжение: он кивнул, шаря взглядом, схватил тряпку и выбежал, оставив за собой запах разлитого вина и страха. Дверь захлопнулась, и в комнате снова наступила покоящаяся тишина, будто и не было суеты.       Как только портье покинул комнату, перегнувшись через порог, я едва заметно сжала в руках волшебную палочку. Мои движения были быстрыми и точными: одним лёгким жестом крошки и пятна исчезли со скатерти, осколки собрались в целую бутылку, а запах вина смылся невидимой дымкой. Это не было шоу — скорее привычный, деловой порядок: магия на службе благоустройства и комфорта. Через мгновение стол уже покрывали тёплые блюда, и тонкий пар поднимался к своду комнаты, подчёркивая уют солнечного часа. Я села за стол и взяла в руки вилку, притворившись, что вкушаю мясо и овощи, что сосредоточена на тарелке, на текстуре и температуре, вкусе. Но мысли были далеко: образ Марволо — спокойный и жесткий одновременно, прощальный поцелуй, голос, отрезавший и рассуждавший о логистике смертей и спасений — всё это упрямо возвращалось и на время заслоняло вкус еды. Мне неожиданно стало тяжело от того, что он ушел, как наши пути разошлись даже ненадолго. Я не подозревала, что простое расставание на несколько часов может так резать: сердце сжималось от необъяснимой тревоги, а пальцы, держащие прибор, чуть сильнее сжимали серебро. Внешне же я держалась спокойно: ровная линия плеч, внимательное лицо, жесты аккуратные. Никто в комнате не заметил бы внутреннего напряжения — и даже я сама не торопилась признавать себе, насколько глубоко пустила в жизнь этого человека. Я продолжала есть, позволив солнцу медленно скользить по мебели, надеясь, что время и расстояние окажутся всего лишь пустой формальностью.       Я прошла по комнатам — к вестибюлю вампиров, к отделённым покоям для pomme de sang. Всё было устроено с изощрённым комфортом: тёплые одеяла, подушки. Вернувшись в гостинную, вновь начала мерить её шагами — неспешно, прислушиваясь к эху собственных шагов и к ритму сердца после перехода. Взгляд остановился на рояле у окна. Тёплые лучи заливали крышку, и клавиши, пригретые солнцем, манили лёгким блеском. Повинуясь внутреннему порыву я провела пальцами по клавишам — и звук откликнулся ровной волной.        Не колеблясь, я села и стала играть. Руки,  с удивительной уверенностью запорхали по клавишам: пальцы сами находили нужные аккорды, словно память прошлой жизни вернулась к телу. Сначала шло что‑то классическое — Шопен, затем Бетховен; музыка текла равномерно, заводя меня в состояние, где думать было не нужно: лишь ощущение прикосновения, отдача резонанса, пустота вокруг и плотный поток звука. Часы сократились в один длинный миг: час игры промелькнул почти незаметно. А потом пришла другая мелодия слова начали сами спускаться в грудь и выходить наружу, меж тем как мои пальцы не останавливались ни на секунду. Разум автоматически переводил русские строки на английский.        Я не сразу произнесла первую строчку — сначала она позволила звуку разлиться по комнате, чтобы ноты стали тем полотном, на котором возникнет история. Клавиши под моими пальцами звенели, и воздух, уже наполненный магией, послушно принимал форму слов. «Он дедом поставлен у врат края мёртвых, Он их провожает последней тропой…»       Сказанное стало образом: в полупрозрачной дымке высился силуэт старца у чёрного моста, его фигура была тонка и устала, словно сломанная ветка. За ним — шеренга бледных силуэтов, ступающих по истёртой дороге; их шаги звучали как эхо старых судеб. Я пела ровно, почти без нажима, и каждая нота вырисовывала очередной штрих — камни дороги блеснули мокрым стеклом, и мост будто проглотил свет. «И камни дороги до блеска истёрты, За чёрным мостом поднимается вой…»       Над роялем поднялся тихий, словно далёкий, вой: не звук страшного зверя, а вопль памяти, отзывающийся даже в стенах дорогого номера. Иллюзии сжимались и распаковывались: вот старик указал рукой — и перед ними возникла она, «вспышка», которая, казалось, рвёт тьму на части. «Её он увидел, бредущей со всеми Она будто вспышка, вот‑вот ослепит…»       Я оттеняла голос легкой напряжённостью — и фигура самой героини забыла о зыбкости тумана: она горела, слепила, не поддавалась тени. Тени отступали, как люди от огня, а воздух вокруг неё «кипел», как вода под крышкой, — и в этой кипящей пустоте даже мельчайшие искры выглядели как режущие предметы. «Её не касаются хладные тени И воздух, недвижим, но, точно, кипит»       Музыка сделала шаг в сторону тоскливой печали, и образ бессмертного привратника возник — в его глазах было что‑то человеческое и ужасающее одновременно. Я сменила тембр на более низкий, каменный, и сцену наполнил глухой стук сердец. «Бессмертный привратник в тоскливом приюте Лишённый тепла, в чуждом горе погряз…»       Он стоял в приюте, куда не доходил свет; пепел висел в воздухе, словно тонкая паутина. Иллюзия его терзала себя, не находя утешения — и пленённая в этой тяжести, он уже не видел спасения, знал только приказ и немеющую боль.Когда строки перешли к тому, как он обомлел, музыка вновь поднялась, и я позволила своему голосу дрогнуть от той самой искры — смешения удивления и сладкой тревоги. «И он обомлел, он такую не видел, Не думал, что солнце и звёзды сошлись…»       В воздухе промелькнуло явление: солнце и звёзды объединились в одном крохотном осколке света, который упал между фигурами, выжигая тьму. Привратник, чьи цепи казались незыблемыми, совершил невозможное — протянул руку, ведущую её «за собой», и в этом жесте было одновременно покаяние и обречённость. «И он, понимая, что будет наказан, Её за собою за руку ведёт…»       Я пела о боли и взаимопомощи, и иллюзия стала актом: они шли вместе, шаг за шагом, его зубы сжимались, но он не отпускал. Музыка тяжела, она отдавала металлом — и вот, под небом, образ стал тлеть, гаснуть, как старинная свеча.Когда песня перешла в кадры катастрофы и приговора, звук вдруг загустел — как будто само пространство наполнилось свинцом. Магия проявилась в ледяных осколках, разлетающихся по комнате, и даже дорогая гостиная казалась на миг осаждённой древним судом. «И солнце исчезло, и воздух сгустился И силой могучей накрыл Чернобог…»       Фигура богоподобного Чернобога возникла из теней — не плотная сила, а сотканный из паутины ужасный приговор; камни вокруг треснули, и иллюзии взорвались, как стекло. В сердце этого катаклизма я спела решительно: «Она поднялась вдруг, в ней страха ни капли Тростинка прямая, сверкают глаза…»       И       тут случилось нечто поразительное: образ героини из тумана стал плотным, словно обретал плоть; она разнесла лёд осколками, и в звуке прозвучала расправа — сила, что рушит и очищает одновременно. Мой голос наполнился ледяным светом, и в комнате потемнело . Когда финал звукоречия прозвучал, и строки о бессмертии и потере были произнесены, иллюзии стали убывать, но оставили после себя не пустоту, а ощущение перемены: в воображении каждого из слушавших открылось что‑то, что нельзя было снова закрыть. «Ты будешь бессмертен и здесь, позволяю Ты будешь безумен в метаньях своих…»       Последняя нота растаяла, как дым, и я позволила рукам упасть с клавиш. Рояль отозвался последним, тёплым эхом. Комната будто вернулась в норму — но нормальность уже была иной: здесь, в лучах редкого лондонского солнца, богатая гостиная люкса хранила следы магического представления. Солнечный свет казался ещё ярче и страшнее — он подчеркнул и блеск золота, и — где‑то в уголке — пролитое иллюзиями пепельное мерцание.       Музыка стихла. Последние аккорды ещё звенели в воздухе, и в мгновенной тишине из моих глаз скатилась одна одинокая слеза. Я сидела за роялем, не оборачиваясь; пальцы ещё слегка дрожали, как будто держали в себе импульс звука. Комната была наполнена тем знакомым, но теперь уже почти родным ощущением — он вернулся.       Лёгкие шаги приблизились; в комнате распространился густой, тёплый аромат его магии. У моего уха прозвучал бархатистый голос:— Не знал, что ты умеешь воплощать магию музыкой, — прошептал Марволо, и в его словах слышалась искреннее восхищение.       Я не обернулась и тихо и без лишних подробностей, ответила:— Гарри Поттер не умел играть, но я умею. — Я не стала уточнять, от кого достался этот навык — это было ясно без слов. Марволо приблизился, его тёплое дыхание коснулось моей шеи. — А насчёт иллюзий… — тихо сказал я - симбиоз талантов крестража и Гарри. И пусть это ново, но я будто знаю как это нужно делать, возможно это станет моим родовым даром на ровне с некромантией.       Он улыбнулся, и в улыбке этой было больше, чем просто комплимент.— У тебя красивый голос, — прошептал он всё ближе, — и твоя игра — бесподобна. Запомни, Гелия: ты — моя душа. Я никогда тебя не потеряю и не оставлю. Поверь мне: я уничтожу мир, прежде чем позволю кому‑то причинить тебе боль.       С этими словами он осторожно поднял меня из-за рояля и притянул к себе. Объятие было крепким, почти владетельным; вокруг них словно заструилась тихая аура — мягкая, успокаивающая магия, которой он окутывал меня. Тёплые ладони прижимали плечи, дыхание брата ровно ложилось на волосы. В тот момент, когда мир снаружи казался чужим и опасным, это прикосновение давало простое, животное ощущение защищённости.       Марволо посадил меня на этот маленький диванчик, сам удобно устроился за роялем. Его пальцы скользнули по клавишам — сначала тихо, затем уверенно; мелодия, словно вырастающая из самого света, наполнила комнату. Он запел:Ueber allen Gipfeln Ist Ruh, In allen Wipfeln Spuerest du Kaum einen Hauch; Die Voegelein schweigen im Walde. Warte nur, balde Ruhest du auch.       Голос Марволо лёгким баритоном наполнил зал, отзываясь в резонансе шёлковой обивки и тёплого солнца. Когда последняя нота затихла и клавиши замолчали, в комнате воцарилась едва слышная дрожь — смесь тишины и отголосков.       Я, немного опрокинув голову, осталась на диванчике с прикрытыми ресницами— Красиво, — сказала она, и в моем голосе  слышалось искреннее удивление. — Я не знала, что ты ещё и играешь, и поёшь. Твой голос всегда был невероятным — ты рождён для пения. Но я не думала, что это твоё увлечение. Что это за песня? Текст мне понятен, но кажется не знакомым.       Марволо, слегка улыбнувшись, оперся локтем о крышку рояля:— Это Шуберт — «Wandrers Nachtlied», — ответил он ровно. — Удивлён, что ты знаешь немецкий.       Я почти без усилия, ровно и спокойно ответила, как будто перечисляла факты погоды:— Я свободно говорю и пишу по‑русски, по‑немецки, по‑французски, по‑итальянски и по‑английски. Немножко знаю латынь и испанский, возможно что - то еще, но не помню. Мой голос был мягок, но в нём ощущалась уверенность: список языков звучал не как кич, а как запись в паспорте человека.       Я сидела на диванчике и слушала голос брата. Звучание его слов словно растягивало время; я не понимала, что со мной происходит. Эмоции скакали — апатия и радость, тоска и наслаждение — всё перемешалось с каким‑то непривычным для меня контролем.— Ты решил вопрос с кровью? — осторожно поинтересовалась я.       Марволо не поднимал глаз от клавиш, но в голосе слышалось удовлетворение.— Да. Повезло: целых три людолова, и все они — неплохие маги. — «Людоловы»? — переспросила я, хмурясь. Он улыбнулся, эта улыбка была холодной и довольной одновременно.— Те, кто охотятся на людей ради ингредиентов. Поверь, у этих тварей было достаточно грехов за душой. — Что ж… — я не смогла сдержать лёгкое, злорадное «что ж туда им и дорога». — Кстати, где они сейчас? — На каминной полке, — ответил он сухо, — трансфигурированные в милые статуэтки. Я почувствовала, как в груди что‑то на миг успокоилось. Мой голос дрогнул от усталости и какого‑то внутреннего напряжения.— Марволо, что со мной происходит? — спросила я, и слова вырвались чуть более резко, чем я планировала. — Мои эмоции явно не в порядке. Марволо прекратил играть, встал из‑за рояля и подошёл ко мне. Он опустился на колено рядом с диваном; я не открывала глаз — сил поднять веки не было. Его рука сжала мою ладонь. Казалось, его прикосновение обжигает. — Это отчасти моя вина, — сказал он тихо. — Твоя энергетическая структура сейчас нестабильна. Твоя душа связана со мной. Для меня иметь разделённую душу — привычно; для тебя это впервые. Ты постоянно тянешься к этому осколку, который связан со мной.       Я услышала, как он делает паузу, выбирая слова,  его голос оставался ровным, плоским но не от безразличия, а от опасения напугать меня. — К тому же вампиры внесли дополнительный хаос. И я, дурак, оставил тебя без подпитки но с раненым вампиром, который высасывает из тебя силы как насос. Сейчас тебе лучше быть как можно ближе ко мне и понемногу поглощать мою магию. И, конечно, спать.       С этими словами он начал подниматься,я попыталась потянуть его за  руку, но силы едва хватало слегка сжать её.— Пожалуйста, не уходи, — прошептала я.       Он нежно поцеловал меня в щёку.— Я буду рядом, — ответил он мягко и аккуратно уложил меня на диван, наколдовав под голову мягкую подушку и сняв с меня туфли, вновь сел за рояль. Его пальцы лёгкими,  движениями заскользили по клавишам; он начал тихо напевать колыбельную. Мелодия была проста и от неё тепло стекало по комнате, как по телу тёплая вода. Звуки окутали меня, и я почувствовала, как веки становятся еще более тяжелыми. Голос брата постепенно унес меня в страну Морфея — мягко, будто укрывая одеялом.