Вернутся к фанфику
I. Привкус Ацетона
9 июля 2025, 00:00***
Я родился на фабрике.
Где-то между лентой с ПЭТ-баллонами и бочкой с пропиленгликолем.
Меня не рождали — меня собрали. Или вырастили, как плесень, на фильтрах.
Я не знаю, как звучит слово «мама».
Но я знаю, как звучит тревога, когда уровень токсинов в цеху превышает норму.
И я знаю, как пахнет маргаритка, потому что один рабочий однажды уронил свой эльфбар со вкусом «Раннее лето» в резервуар с никотином.
***
Меня звали Шэнь Жэньюи. Так написано на пропуске в химзону.
На нём ещё пятно от разбитого баллона с сольвентом - выжгло слой ламинации, но фотография осталась.
Мне там четыре.
Улыбаюсь.
Директор сказал, что это был маркетинговый ход - «человечность производства»..
Они выкладывали мою фотографию в брошюрах, где писали, что "YanLong заботится о будущем".
И ставили звёздочку: *фото постановочное.
Но это была не постановка.
Я действительно жил здесь.
Фабрика не спала.
У неё был собственный ритм - металлический, вязкий, ржаво-душный. Даже ночью. Особенно ночью. Потому что тогда пахло сильнее - испарения шли свободно, без остановок, вентиляция работала лениво, как больные лёгкие.
Мне говорили - органы ещё не до конца сформированы, тебе не страшно. Ты эластичный.
Я в это верил. Я был эластичный.
Я мог спать на тюках с целлюлозой, есть рис с привкусом фторопласта, и даже смеяться, когда нам выдавали перчатки с дырками - потому что дырки всё равно слипались от никотинового конденсата.
Всё было липким.
Даже одиночество.
***
Я просыпаюсь до сирены.
Она орёт ровно в шесть - но моё тело орёт раньше.
Боль в груди - сжатая, утренняя.
Как будто фильтры внутри не успели отфильтровать сны.
Я слышу, как из соседней комнаты доносится звук - капает.
Опять прохудился трубопровод. Сладкий запах с привкусом плесени.
Значит, сегодня снова варят «арбузы».
Я не сплю в кровати.
У нас нет кроватей.
У нас - это я и ещё 37 человек, которые уже умерли, но остались в списках смен.
Я сплю на рулонах с этикетками.
Если свернуться клубком и дышать ртом, можно почти не чувствовать пластика. Почти.
Водяная сирена воет, и пол вибрирует.
Это значит: просыпайся. Или умри.
А смерть - это не то, что пугает.
Смерть - это то, что никто не объяснил.
Мне сказали: если ты умрёшь, то просто перестанешь быть в учёте.
А пока ты числишься - ты работаешь.
Я встаю.
Колени хрустят - не по-взрослому, а по-медицински.
Я чувствую, как кожа на спине слиплась от клея.
Иногда я забываю снять плёнку, если засыпаю сразу после маркировки.
В моих лёгких что-то живёт.
Я зову это "дымовой". Он дышит со мной. Иногда вместо меня.
Утро на фабрике - это не солнечный свет.
Утро на фабрике - это когда лампы перестают мигать.
И тогда видно, как всё серое становится жёлтым.
От воздуха, от никотина, от усталости металла.
Ты не спрашиваешь, почему всё в пятнах.
Пятна - это мы.
Мы оставляем их.
Мы - расходники.
Я подхожу к своей станции.
Там уже кто-то работал до меня.
Я знаю это по крови.
Порез по резьбе - если не надели перчатки.
Но их давно не выдают.
Перчатки были бонусом.
Потом бонусы отменили.
Потом сказали, что всё - твой бонус.
Я включаю машину.
Тело двигается автоматически.
Пальцы запоминают габариты одноразки раньше, чем глаза успевают её увидеть.
Я собираю и вдыхаю.
Вдыхаю и собираю.
Иногда случайно.
Иногда - чтобы проснуться.
Директор - он же мой Бог, мой Хозяин, мой папа, мой гнилой ангел-хранитель - проходит мимо.
Он всегда гладит меня по макушке.
У него руки в ожогах.
Он не может дотронуться нормально - только касаться мягко, костяшками, как будто боится испачкать.
Иногда я думаю, что он действительно боялся - не за меня, за себя.
Что-то в его взгляде дрожало, когда он смотрел на меня слишком долго.
Может быть, сожаление. А может быть - гордость.
Я был его единственный человек.
Все остальные ушли.
Или умерли.
Или растворились, как соль в воде.
А я остался.
Потому что я знал фабрику.
И потому что она знала меня.
И если я уйду - она умрёт.
Я не помню, когда впервые начал слышать, как она со мной разговаривает.
Фабрика...
Это не голоса. Это - сигналы, подобные треску в трубах, щелчки клапанов, капли в отстойниках.
Это - её речь.
Я понимаю её.
Она говорит: "Работай".
Она говорит: "Не дыши глубоко".
Она говорит: "Сегодня ты проживёшь".
И я отвечаю.
Молча. Но честно.
- Спасибо.
***
Мой стол - шестой справа от вентиляционного блока. Он греется днём и холоден ночью, как мёртвая кожа. На краю стола - пластиковая лотковая горка.
В ней уже лежат корпуса: пустые, лёгкие, гладкие.
У некоторых микротрещины.
Я щупаю их ногтем - если треснет глубже, сплавится неравномерно.
Я выбрасываю два.
Один оставляю.
Проверяю на себе.
Я не люблю автоматизацию.
Автоматам можно доверять только до той степени, пока ты не вдыхаешь их выдох.
Рядом со мной коробка с нагретыми аккумуляторами. Они пахнут карамелью, но не той, что из магазина.
Это горелая карамель.
Та, что вживается в подушечки пальцев.
Три секунды - иначе контакт выйдет наружу.
Я работаю быстро. Но не быстро, как робот.
Быстро, как тот, кто не хочет жить вечно.
Я беру корпус - кладу аккумулятор - вставляю микрочип с сигнальной прошивкой - потом на тыльную сторону - золотой штамп: YANLONG.
Золото уже давно не настоящее. Оно шелушится после первой затяжки.
Но это всё ещё бренд.
Когда я был младше - я ошибался.
Однажды я собрал двадцать две одноразки с кривым углом контакта.
Они пошли на внутренний рынок. Не выдержали дня.
Клиенты жаловались, что "горло жжёт, как будто вдыхаешь расплавленный пластик".
Так и было.
На складе потом умер один из грузчиков - его не предупредили, что батареи не защищены.
Я не знал, что моя ошибка может убить.
Теперь знаю.
Теперь у меня в пальцах - точность хирурга.
Я не вижу, что делаю - я ощущаю.
Каждое соединение. Каждый щелчок, каждый запах от испарителя.
Запах говорит правду.
Если запах "грушевый лёд" даёт кислинку - значит, протёк резервуар.
Если "арбузный взрыв" пахнет слабо - порван мундштук.
Если "черничный зефир" пахнет горелым - коротнуло.
Значит, жди хлопок.
Лицом.
Когда-то я спросил Хозяина:
- Почему ты не закроешь производство?
Он ответил:
- Пока ты здесь, оно живёт.
Я не понял, тогда, что он имеет в виду.
Но теперь понимаю.
Мои руки - это последние руки.
Завод умирает. Каждый день - ещё немного.
Прокладку не заменили.
Смолу не откачали.
Пар не фильтруется.
Люди не возвращаются.
Только я.
Я и мои коробки.
Я и моя тишина.
Когда я собираю последнюю одноразку за смену - я всегда держу её в руках чуть дольше.
Смотрю на неё.
Она выглядит... законченной.
Совершенной.
Я представляю, как кто-то в большом городе вдыхает её.
Может, девушка. Может, парень.
И у них внутри - я.
Моя работа. Моя душа.
Мои ошибки.
Мой маленький, скрученный в пружину никотиновый ад.
Я не один.
Я в них.
Как дым.
Как память.
Как остаточный привкус ацетона.
200
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!