Вернутся к фанфику

покой победителей (финник/китнисс/пит)

12 июля 2025, 23:10
      китнисс улыбается блаженно, снова слегка ведет плечами, будто стараясь поправить безразмерную сорочку, свисающую с нее мешком. будь сейчас эффи рядом, то с вероятностью в миллион процентов “оценила” бы такой наряд – молочный “мешок” с потертостями, перевязанный на поясе кожаным ремнем, и потертые брюки – “по достоинству”. (она бы поставила что-то среднее между ноль целых три десятых и минус семь – три десятых только за счастливую улыбку китнисс).       ноги босые елозят по траве – китнисс мотает ими так спокойно и размеренно, будто маятник, – считает собственные движения, вторя тихому счету за собственной спиной. руки у финника и правда волшебные, натренированные созданием рыболовных сетей – или это заложено в его генах? пит уверен, что у одэйра в роду были как минимум моряки, а как максимум – пираты-золотоискатели, иначе как объяснить эту его сорочью тягу к блестящему и животную преданность чужим рукам, – настолько хорошо, что плести простые косы из ее волос ему не составляет никакого труда.       — раз, два, три…       и по новой.       — раз, два, три…       у китнисс в груди теплеет, когда рук касаются руки пита. они у него большие такие, “медвежьи” как говори финник, мягкие. ладони широкие, в мозолях, но все еще мягкие – одэйр ценит заботу о своем теле и телах своих… своих. как друг друга называть они не знают, да и не хотят если честно.       просто… нет такого, что может описать их связь и отношения.       да и не нужно им это. и так хорошо.       — готово!       у пита на губах расплывается улыбка при взгляде за спину китнисс: она знает, что там финник руки в стороны разводит, ухмыляется победно, любовно оглядывая свою работу. рука у нее сама тянется назад, перекидывает косу на грудь – кончик ленты и небольшой бант розового цвета щекочут кожу на ключицах, а уголки губ сами лезут вверх.       — красиво… тебе очень идет.       у пита глаза щенячьи: брови домиком, радужка цветастая переливается, блестит, а в них еще и отражение свое увидеть можно. китнисс голову набок склоняет, чувствует, как на плечо горячий подбородок опускается – финник всегда такой, как и пит, теплый, родной. знает, что сейчас они думают об одном и том же – голова пуста, там только образ мелларка, только мысль о заботе и любви друг к другу.       — вы чего?       пит улыбается смущенно – пройдут года после того перелома в их жизнях, но эта черта пита заложена в нем навечно, – потупляет взгляд в собственные руки. те снова и снова крутят широкими пальцами тонкую нитку-браслет.       он один из трех похожих – помотанных жизнью, побитых временем, испытанных огнем и водой, – но все еще живой.       финник руку свою вперед тянет, накрывает своей ладонью ладонь пита – у одэйра они чуть меньше, чуть темнее, но все такие же теплые и родные, – сжимает легонько, немо прося поднять голову. а пит повинуется – смотрит снова на них так, будто китнисс и финник – вся вселенная; будто здесь, сейчас, вообще во всем этом мире, в каждой секунде и мгновении, в каждой истории есть только они.       они и никто другой.       — а вы знаете про столкнувшиеся вселенные?       китнисс отвлекает, голову закидывает, собственную руку вперед, не глядя, тянет, накрывая уже две сплетенные. снова болтает обо всем – о космосе, о детских историях, о звездах, сказках и созвездиях; сплетает мечты с реальностью, оставляет следы прошлого мелкими точками, которые сама же и перекрывает теплыми поцелуями в финниковскую щеку и крепкими, тесными, почти болезненными объятиями с питом.       они теряются в этом водовороте, снова и снова стараются найти путь обратно, но так или иначе нитка выпадает из рук. они ведь в этом бесконечном израненном переплетении судеб. мифы становятся реальными образами, застывшими перед глазами, комары оставляют глубокие порезы, которые они друг другу зацеловывают, сплетаясь в один большой комок сожалений, грусти и покоя.       они покоем победителей наслаждаются. тишиной для выживших.       гробовое молчание, редкое, болезненное, за всех погибших, пробивает до костей, перемалывая их в муку. а руки – теплые, знакомые уже до боли в щеках; такие же перебинтованные миллион и один раз, такие же израненные, – лечат.       касаются мягко, проводят нежно, прижимают близко и держат крепко. но не больно, только заботливо.       и в ответ получают то же.       они ведь иначе не могут – иначе больно. иначе: значит “раздельно”, значит далеко, значит без теплой выпечки по утрам и стойкого запаха морской соли, которые переплетаются в витиеватых косах с лентами.       иначе – больно.       а боли больше нет. только не у них.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!