.

- Why don't you break the cycle? - Why should we? * Они больше не ходят кругами. По крайней мере — вот, что кажется Тайлеру. Лесная тропинка выводит их на ровную линию, отдаленно напоминающую взлетную полосу. То есть как: пристегните ремни безопасности; проверьте, что ваше сидение установлено в вертикальном положении; кислородные маски находятся прямо над вашей головой; в случае разгерметизации процесс автоматический. И ещё: не поддавайтесь панике.  Выходят они прямо к скалам, безбожно разбивающим об себя соленые волны. Шум и ярость. Волны откатываются обратно, покорно прижавшись к илистым камням, возвращаясь в океаническую бездну.  Место — знакомое. Как любая территория, на которой происходит надлом, от которого в последствии ведется отсчет... и далее, и ещё и ещё. Соль в воздухе щиплет глаза.  — Хочешь остановиться? — уточняет Джош.  Тайлер кивает. Его клонит в сон: тепло Джоша обволакивает собственное тело мягким, заботливым одеялом, он с силой удерживает глаза открытыми.  Джош замечает. Ну конечно, Джош видит. — Ты можешь отдохнуть, если хочешь. Я разведу костер, ладно? — он достает из рюкзака темный шерстяной плащ, раскладывает его на мокрый песок. — Спи, Тайлер.  Тайлер моргает. Он слепо цепляется рукой за рукав Джоша, пытаясь задержать. Пальцы не слушаются, дрожат. — Серьёзно, чувак. Поспи. Я принесу веток для костра, ага? — Джош разжимает его пальцы левой рукой (мягко, невесомо). — Никто тебя не тронет, берег пустой. Это правда. Вокруг на целые мили — ни единой души. Отдаленно, где-то позади сознания, за шуршанием веток перекликаются птицы. Отбивается барабанными раскатами о булыжники прибой.  Тайлер подкладывает под голову собственную ладонь и позволяет себе прекратить сопротивление — веки тяжелые, почти болезненные.  Ускользающее сознание улавливает постепенно отдаляющиеся шаги Джоша: он идет вправо, наискось, влево. Мягкий вздох Тайлера провожает в добрый путь. не поддавайтесь панике и не оборочивайтесь назад * Он видит: правое крыло самолета, приборную панель. Кнопка на навигационном дисплее мигает красным. Авиагоризонт в норме. Датчики — стабильны. Он знает: всё, что будет дальше. Рамка смены режима пульсирует в висках тяжелой болью.  Можно притвориться, что ему не страшно. Можно выйти из кабины, объявить забастовку, но руки упрямо ложаться на рычаг управления. Руль повернут влево и немного сходит с оси.  Такое бывает, случается. Два часа полета — и он будет дома. — Разрешение на взлет получено, — механический голос диспетчера повторяет заученную фразу. — Удачного полета, Джозеф. Тайлер не отвечает. Он проверяет положение шасси, закрылки: сначала правое, затем левое крыло. Двигатель начинает свой оборот, наращивая мощность. Сердце в груди Тайлера колотится как бешеное. Ещё раз: шасси, закрылки, датчики. Он упускает что-то важное, но никак не может понять что. Что-то совершенно неуловимое ускользает с горизонта его зрения, как птицы, которым не суждено оставаться надолго в одном месте. Не те птицы, которые вьют гнезда и вскармливают потомство, те, которые скитаются возле могильных склепов и выискивают тело, отошедшее в мир иной совсем недавно. Свежая плоть никогда не застревает на зубах. Тайлер сдвигает рычаг и самолет набирает скорость. Увеличивает тягу, одновременно нажимая на штурвал, удерживая самолет в заданном направлении. Нос самолета разрезает густые облака: на это уходит примерно двенадцать минут. Внизу — земля, испещренная извилистыми реками, петляющими вокруг поселений. Люди, так много людей. Голова кружится, но он заставляет себя включить микрофон и проверить настройки автопилота (движение отточеное, система повторений): — Самолет набрал необходимую высоту, — через приемник кабины голос его становится совсем шершавым, будто трек поставили на обратную запись. — Вы можете отстегнуть ремни безопасности до моего сигнала. Рекомендуем вам оставаться на своих местах до конца полета. Чтобы откинуть кресло назад, нажмите кнопку справа под вашим сидением. Спасибо. До приземления — час и сорок восемь минут. Маркер заданной скорости исправно показывает стабильное значение. Всё в порядке. Всё так. А потом он слышит крик. * Он кричит, когда просыпается в палатке посреди лагеря бандитов, кричит, когда замок на входе в палатку съезжает в сторону, кричит, когда Дженна ловит его лицо в ладони. — Спокойно, — шепчет она. — Спокойно, это сон. Тебе опять снятся кошмары? Вопрос риторический, разумеется. Он пересказывает ей все последние десять дней, весь прошлый год — она хмурится, кусает губу. — Я позову Джордана, ладно? Или Зака? Не хочу, чтобы ты оставался сейчас один. Тайлер сгребает в руки первую попавшуюся одежду — это толстовка. Зеленая. Наверняка — Джоша. — Всё в порядке, — хорошо, что на этой толстовке нет молнии. Пальцы все ещё ощутимо подрагивают. — Всё в порядке, да. Дело вот в чём: он не задает вопросы, на которые ему не хочется знать ответы. Озвучить, произнести вслух, всегда означает признать поражение, всегда равняется тому, что тебе уже известен ответ. Если он спросит «где Джош?», ему придется спросить «что со мной было последние полтора года?». Дженна поправляет на нем капюшон толстовки, смахивает волосы набок — те всё ещё лезут в глаза. — Что тебе снилось, Тайлер? — вот так просто, как прямой выстрел, раз-два. — Что ты видел? Он видел: Переплетение судеб, горящие винтовые лопасти, обугленные тела, и смерть, смерть. Сломанное крыло самолета. Черные, как угольки, крылья стервятников, слетевшихся на свежую плоть. — Ничего, — врет он. — Я просто хочу помочь. — Я знаю. Тайлер вздыхает. Воображаемая смерть все ещё дышит ему в лицо, всё ещё смотрит на него обвиняющим взглядом. — Хочешь поговорить о Джоше? Вот оно: ещё один выстрел. У нее что, целый запас патронов? — Нет. За брезентовой стенкой палатки слышны голоса: кто-то обувается, шнурует ботинки. Хрустят под ногами тонкие ветки деревьев, угольки из недавно разоженного костра, сухая трава. Из-за перепада температур в ночь невозможно однозначно определить время года: Тайлеру кажется, будто второй месяц осени. Дженна мягко отодвигает его руку от зубов, уже кусающих ногти: ещё одна привычка, которую он научился игнорировать. — Тайлер, — пробует она ещё раз. — Я не смогу тебе помочь, если ты мне не позволишь. В любом случае, это середина ночи. — Моя палатка прямо напротив твоей. Позови меня, если тебе что-то будет нужно. Он хочет сказать «спасибо», но звук повисает между горловыми связками, и он тупо кивает несколько раз. Это ничего. Дженна понимает. Тайлер ворочается с одного бока на другой, изучает пальцами шершавую поверхность на дне палатки, пялится в дырку в крыше — оттуда ему прямо в глаза мерцает давно сгоревшая звезда. не поддавайтесь панике. системы автоматизированы. Ранним утром, с первыми лучами солнца, он собирает рюкзак, бросая туда всё, что находит по углам своего ночлега. Дженна ещё спит, на её палатке капли, как от дождя. Он мысленно говорит ей «спасибо» — снова; и отправляется на восток. * Об этом писали в газетах, конечно. Говорили по старому телевидению — почти что со всех каналов. «Системы ручного управления оказались неисправны. Почти все погибли, включая двадцать одного пассажира» Тайлер не знает, что с ними стало: он видел боль, витающую в воздухе. Слышал стоны, смех, граничащий с истерикой. Смерть сказала ему в лицо: не оборачивайся назад. И он не оборачивался. * — Ты не спал, — это голос Джоша. Он уставший, мягкий. — Откуда ты знаешь? Тайлер щурится и озирается по сторонам, свет моргает. Они сидят на входе в пещеру, факел стоит справа, ввинченный в песок. Правая рука Тайлера нагревается, тепло медленно расползается по всему телу. Джош пожимает плечами. — Чувствую тебя. — Сумасшествие, — хмыкает Тайлер. Они продолжают неизменно встречаться почти в одном этом же месте. «На границе миров» — называет Джош. Тайлер молча соглашается. Он свернул налево в тот день, когда против проложенной тропы отправился на восток. В следующую ночь вышел к огромному костру, отбрасывающему искры прямо в высокий купол небосвода. Джош снова стоял за деревом, затачивал поленья, бросал особенно хрупкие в огонь. Тайлер не задает вопросы, на которые ему не хочется знать ответы. — О чем ты сейчас думаешь? — спрашивает Джош. У него удивительное свойство: спрашивать без вопросительной интонации, намекать, подсказывать, вести за собой. Тайлера от этого пробирает каждый раз до кончиков пальцев. Он хочет сказать: о тебе. Я не понимаю, что происходит. Я злюсь на тебя. Мне страшно. Он говорит: — Думаю, скоро Размытый придет за мной. У человеческой души есть вот какое свойство: бесповоротно, систематически, ты привыкаешь. Тайлер привыкает как повторяющимся тенденциям, как пенсионеры привыкают жевать вставной челюстью: хрупкое осознание «раньше все было в порядке» граничит с ужасом неизбежного «сейчас». Иногда он просыпается в руках Дженны, болезненный, дрожащий: у него как будто всегда жар и температура под сорок. Она заставляет его выйти в лагерь, отдает свой хлеб с поджаренным на дыму мясом, заваривает в старом термосе чай. Джордан вручает ему свою футболку и старую накидку — когда его, Тайлера, протирается насквозь от колючих лесных ветвей. Иногда он уходит на берег: Джош всегда ждет его, отдает ему куртку с красными нашивками на плечах, по-прежнему держит в правой руке раскаленный факел. Однажды, в последний месяц осени, на окрестности Дэмы ложится снег. В этот день Джош перестает говорить — он молча смотрит на Тайлера, когда тот в подробностях, размахивая руками, пересказывает какой на вкус был чай, который ему сделала Дженна утром; потом рассказывает историю про велосипед Заки, потом сдается, утыкась лбом в собственные острые колени. — Почему ты не говоришь? — Джозеф злится: ему нужно услышать, что все в порядке. Тревожность выедает ему все внутренности, честно. Джош выглядит как одна сплошная голограмма, будто её специально кто-то умело проецирует каждый раз в одно и то же место: прямо перед Тайлером. — Это пиздец как крипово, ладно? Тайлеру нельзя волноваться: они оба это знают. Вспышка страха всегда приводит к уязвимости. Джош вырывает блокнот из его рук: карманный, совсем маленький, для самых простых заметок. Он пишет: ты мне скажи. Тайлер смотрит на эти три слова, в них — что-то острое, расщепляющее. не поддавайтесь панике. Тайлер упускает что-то важное, но никак не может понять что. На третьем вздохе он срывается, ломается, сдается: лёгкие будто вжимаются внутрь, приклеиваясь к поверхности позвоночника. Блокнот падает в снег, и он не замечает. Джош продолжает стоять неподвижно, будто ждёт ответа. — Три чертовых года, — выплевывает он, — что с нами происходит? Где я?... Где ты? Я и не думал, что увижу тебя снова. Нет, — проносится у Тайлера внутри. Нет. Мир начинает тускнеть. Цвета — сначала желтый, потом зелёный, затем рыжеватая кора деревьев —вымываются, как на старой плёнке. Остаются только тени: глубокие, неправильные. Черно-белые. Тайлер делает шаг назад — нога уходит в снег почти по колено, хрустит замороженный мох. Он отступает ещё на шаг, разворачиваясь, запинаясь. Кровь стучит в ушах. Ему кажется, что по ту сторону берега, прямо над песком за ним наблюдают тысячи светящихся глаз. В кромешной темноте они кажутся ярко-белыми точками. Так что Тайлер выбирает единственное решение: он бежит. С открытыми глазами, вслепую. Он ломает ветки плечом, рвёт рукав накидки, когда цепляется за еловую лапу. Снег летит в лицо, за шиворот, в рот. Ничего не видно — только редкие отблески наледи на ветвях. Запоздало он слышит, как сзади хрустит земля, будто под чьими-то шагами: собственное порывистое дыхание оглушает его так, что разобрать невозможно. Тайлер делает ещё шаг — нога соскальзывает, снег уходит из-под ботинка: он падает, но не касается земли. Чьи-то руки — резкие, крепкие —ловят его за плечо, за капюшон, тянут обратно, ткань трещит. Он судорожно глотает воздух и не может выдохнуть. Он знает, что происходит до того, как слышит знакомый голос: — Привет, Клэнси. Глаза — почти чёрные, рассечённые морщинами у висков. — Нико? — шепчет он. не поддавайся панике. и не моргай. * Он помнит удар, порывистый рывок всей конструкции. И тут же — звук, которого не должно быть: скрежет, как будто внутри крыла кто-то вдавливает металл внутрь пальцами. Один из двигателей — внешний левый — издаёт глухой стон, потом — хлопок, будто разбиваются настенные часы. Тайлер смотрит вверх — туда, где над аварийным дисплеем встроена панель со сканирующими данными: скорость, курс, высота. Датчик откровенно барахлит: цифры черной панели сдвигаются то вправо, то влево, крутятся с единицы на девятку и обратно, пока не останавливаются на двенадцати. И тогда, наконец, самолёт начинает терять высоту. * Нико не дает ему сдвинуться. Они — в сером зале с высокими бетонными потолками. Голос у него всё ещё замороженный, будто он шатался в лесу в поисках Тайлера целую вечность: — Как ты мог? Джозеф не ведется, вообще ни разу; поэтому Размытый продолжает. Он кладет шершавую ладонь на его горло, пережимая артерию. — Я не знал, что они разобьются! — Но ты знал, что могли. Ты знал, что это возможно. И всё равно… Тайлер хрипит. Каждый вздох проходит через всю его сущность, мгновенная паника застилает взгляд. — Зачем ты говоришь мне это сейчас? Нико ухмыляется: противно до ужаса, до скрежета зубов; но Тайлер терпит. — Я предлагаю тебе сделку, — улыбка Нико рваная, будто под седативными, откровенно наигранная. — Я — привожу к тебе Джошуа Дана. Тайлер сглатывает. — Ты, — продолжает грубый голос, — становишься одним из нас. «Нико и Девятки», — свободной рукой он изображает в воздухе кавычки, — больше не хватает. Нам нужен десятый епископ. Тайлер в ужасе. Он дергается, по инерции пытаясь сбежать: так, как он каждый раз сбегал от вопросов Дженны, так, как он только что сбежал от Джоша — той реальности, которую не готов был принять. — Не думаю, что тебя спрашивают, — подсказывает Нико. — Не думаю, что у тебя есть выбор. Он отпускает Тайлера, когда тот начинает кашлять и вид у него становится такой, будто его вот-вот стошнит. Размытый отходит к столу, достает бумаги с печатью «строго конфеденциально. собственность Дэмы». — Ты знаешь, что с ними стало, Клэнси? Тайлер воротит головой: он запрещал себе думать о том, что оставил позади себя. Трещины и развалины. Страх и беспомощность. — Ты знаешь, — отвечает за него Нико. — Некромант выдернул нас с того света; успел только девять человек. Я был там, Тайлер. Я видел вспышки в конце тоннеля, я видел, как мои руки стали черными от моторного масла, разлившегося из двигателя. Я был последним. И когда Джозеф дергается снова, распахивая глаза, Нико ловит его ладони на полпути и швыряет в него едко-серые бумаги. — Подписывай контракт. * На четвертый месяц ему становится страшно от того, на какие вещи он готов пойти ради Джошуа Дана. Четыре месяца он почти ничего не ест. Сначала — от ужаса и закипающей паники. Затем — намеренно. На пятый — пишет себе список дел: Проверь двери. Проверь окна. Зашторь занавески. Дженна передает ему письма: теперь Джош общается с ним только так, неизменно подписываясь «Факелоносець». Слово светится как имя мифа, которого он не знает, но которому уже обязан всем, что у него осталось. Одна песня в день — минимум. Две — если хочет, чтобы его оставили в покое. Они проверяют. Не читают —измеряют: количество строк, количество повторений. Текст должен звучать как протест. В одном из писем Джоша (Тайлер разрывает его, раскидывая бумагу по всему матрасу, на котором приходится спать): Я никогда не покидал тебя. Иногда Тайлер слышит ответ. Не голос, ритм. Влажные капли с ржавых труб. Скрип где-то вдалеке. Три коротких, один длинный. Барабанный такт. Он уверяет себя: это Джош. Репетиция. Где-то за стеной — сцена. В один из дней — ближе к концу зимы, он просыпается от того, что его тянут под локти — бесшумные фигуры в красным плащах. Одежду ему выдают: она новая, ни разу не стиранная и ещё не пахнет порошком Дэмы. Черные штаны, плотная, как вторая кожа, черная кофта, красные носки, маска. Его ведут босиком по бетону, придерживая за плечи, сквозняки гуляют между узких коридоров и Тайлер весь дрожит. — Я горжусь тобой, Клэнси, — это снова Нико, он надменно вручает ему микрофон на длинном ярко-красном шнуре. — Я выполнил свою часть контракта. Не подведи меня. Сердце загнанно колотится посреди грудной клетки: это стервятники давятся старой, как мир, плотью посреди его грудной клетки. Он не должен ничего чувствовать — ему твердили это столько дней, что слово «эмоция» стало почти грехом. Он чувствует всё: боль от обиды, страх, предвкушение, слабость, любовь. Его толкают вперёд — так, что он сразу оказывается напротив барабанной установки. Боже. Тайлер трет глаза, черную размазывая подводку. У Джоша на веках красные тени. Боже, блять. Джош поднимает взгляд, коротко усмехается, и это — взрыв. Тайный сигнал принят: ты в игре. Их не останавливают. Тайлер знает: пока они сцене им разрешено почти всё. Джош бьёт точно в долю, позволяя себе едва заметную задержку. Тайлер ловит это взглядом, жадно цепляет его горящие глаза, перехватывает микрофон в другую руку, запрокидывает голову, пока затылок не касается твердой поверхности. Ближе не подходит — они и так едва балансируют на грани. Правило «не оборачивайся назад» больше не срабатывает — Тайлер оборачивается каждые три секунды, моргая, заучивая движения. Вот Джош облизывает губы, вот улыбается ему — теплое-дружеское сменяется голодным оскалом. Мир Тайлера рассыпается вдребезги: так, как происходит крушение скал, падение небоскребов. Чёрно-белое дрожит, как старая запись. Медленно — очень медленно — всё начинает возвращаться. Цвет. Шум. Звук собственных шагов, дыхания, далёкий скрип деревьев. Грохот волны прибоя. Треск огня в факеле. Лагерь, бандито, желтый скотч на груди. Тайлер и сам — как оголенный провод, откровенная провокация. Если Джош его коснется, на самом деле коснется — Тайлер сгорит. Красный прожектор бьёт по ним, вспышка оглушает. По залу идёт шум, как будто оборвали кабель под током. Звук — глухой, механический, чужой: «ПРОТОКОЛ НАРУШЕН. ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. ПРЕКРАТИТЕ СВЯЗЬ.» Джош практически тащит его на себе по коридору, освещенному красными лампочками (Нико вышвыривает за дверь их обоих, как только заканчивается песня) — ноги у Тайлера ватные, сердце всё ещё как у загнанного зверя. Он слепо тычется губами в ключицу Джоша, даже не пытаясь держать равновесие. — Первый вопрос, — Джош прижимает его к бетонной стенке, загнанно дышит. — Как мы это сделали? — Второй вопрос, — подсказывает Тайлер. Он тянется, будто хочет коснуться, но останавливается в сантиметре. Пальцы дрожат. — Что мы делаем с этим дальше? Действительно, думает Тайлер. — Скажи, что ты не проекция, — просит он. — Я не выдержу, если ты опять исчезнешь. Эмоциальное напряжение, замедление, тайный гнев, уязвимость, страх и дрожащая близость болтаются на границе понимания. Джош, наконец, касается его — прочерчивает большим пальцем линию скулы, дотрагивается волос, затылка, задней части шеи. Ему становится страшно от того, на какие вещи он готов пойти ради Тайлера Джозефа. — Я здесь, — шепчет Джош. — Смотри на меня. Больное существо — это, вроде как, вердикт; поэтому он смотрит. Красные линзы не скрывают ни единой эмоции. Джош касается лба Тайлера своим. Почти не дышит. — Ты тоже подписал контракт? — уточняет Джозеф. Он знает, ну, конечно он знает. Понимание на двоих. Джошу не нужно отвечать — без соответствующей подписи его не пустили бы в Башню Тишины. Джош ничего не говорит (ебаное дежавю). Его ладонь всё ещё лежит на шее Тайлера, измазанной черной краской — горячая, сухая, почти обжигающая, как последнее касание перед отступлением. — Ты мог уйти, — хрипит Тайлер. — Ты мог не приходить сюда. Ты знал, чем это кончится. Джош сталкивается с ним взглядом, в глазах — столько боли, что Тайлер почти отшатывается. — И что бы ты сделал, если бы я не пришёл? — его голос тихий, но резкий. Совсем не такой, который Тайлер привык слышать в пространстве леса. — Продолжал бы выть в потолок и писать на стенах мои псевдонимы? Факелоносец, да? Фантом, за которым ты гонялся, а когда нашёл, ненавидишь? — Я не ненавижу тебя, — почти выдыхает он. — Я просто… Не знаю тебя. Не помню тебя. Не видел тебя — настоящего тебя — по ощущениям сотню лет. — Я думал, это ты ненавидишь меня, — признается Тайлер. Он сам себе не верит, что говорит это вслух. — За эту связь. За Нико, за этот чёртов контракт. Тайлер медленно подаётся вперёд. Лбом к щеке, затем — щекой к губам. Рука Джоша опускается ниже — к плечу, сразу до ключицы. Кожа Тайлера откликается покалыванием моментально, он шипит. Тайлер перехватывает его руку, подносит к губам и целует костяшки пальцев. Джош замирает, часто-часто моргая. Потом — будто не выдерживая — тянется сам, и, наконец-то вжимается в губы Тайлера. Джозеф рвано вздыхает, расправляет пальцы на груди Джоша, напротив солнечного сплетения. Он чувствует биение сердца — неумолимое, болезненное, настоящее. Джош хватает Тайлера за ворот, расстегивает молнию — резко, сразу вниз, открывая доступ к коже. Пальцы дрожат, губы ищут его снова — уверенее, грубее. Каждое движение — вопрос. Каждое касание — разрешение. — Ты… — Тайлер выдыхает, едва отрываясь от его губ. Голос срывается, кожа горит. — Ты не представляешь, как это... сколько раз я хотел это сделать. Снова. По-настоящему. Он откидывается назад, не в силах выносить разгоряченные прикосновения, тут же ударяясь затылком о бетон — прямо как тогда, на сцене. Джош сразу порывисто кусает его шею, ещё и ещё, пока краска не плывет разводами. Губы Джоша — красные, влажные, в тон его теням на глазах. Губы Джоша — все в черных пятнах от краски Тайлера. Он загнанно дышит, сердце стучит об ребра; взгляд совсем мутный. — Ты думаешь, я не хотел? — вопрос снова риторический. — Я молчал, когда тебя держали. Смотрел, как ты исчезаешь каждый раз, когда я хотел тебя коснуться. Тайлер дрожит, его всего колотит. Он тянет руку под футболку Джоша — кожа там горит, как у лихорадочного. Они почти неловкие в этой спешке, они оба забыли, что значит быть вот так: вблизи и живыми. Джош стонет — глухо, прямо в его рот. Грудь Тайлера поднимается и опадает, будто он только что вынырнул из-под воды. Они говорят между поцелуями, сбиваясь: — Я думал, ты мёртв... — Я был. — Я хотел забыть тебя, но ты... — Не надо. Не говори. Просто… — Джош ловит его лицо в ладони. — Будь здесь. Только здесь. Они сталкиваются зубами, грудными клетками, бедрами. О боже, бедрами. Тайлера ведёт: он цепляет подбородок Джоша, оставляя в уголке его губ крошечный поцелуй. Неизвестно, как они умудряются балансировать между отчаянной нежностью и практически животным голодом. Трения не хватает — они оба всё ещё в одежде, но Тайлер упрямо толкается в бедро Джоша до межгалактических туманностей на обратной стороне век. В каждом рывке — любовь. Изломанная, пугающая, привычная. Когда их пальцы скользят по спинам друг друга, там — синяки. Шрамы. Нервы. Тайлер вскидывается, как от удара током, когда Джош касается старого выжженного следа на его боку. — Это они? — глухо спрашивает Джош, не убирая ладони. Тайлер кивает, и всё тело его вздрагивает. — Не сегодня, — добавляет Джош, наклоняясь, касаясь шрама губами, — Сегодня ты со мной. Я сходил с ума, Тайлер. Тебя не было, а я всё равно чувствовал тебя. В груди. В пальцах. В горле. Парадокс, правда? Тайлер бы сказал: катарсис. Он самостоятельно зализывает ранки на собственных губах, продолжает толкаться: методично и настойчиво. Тазовая косточка создает правильное трение. Волны удовольствия затапливают сознания, когда Джош, неизвестно сколько терпевший, жадным движением вжимает бедра Тайлера в свои. — Сильнее, — вырывается у Тайлера. Голос совсем сиплый: вероятно, ещё месяц-два он не сможет петь. — Серьёзно? — Джош хмурится, но усиливает хватку под ребрами, правой рукой двигаясь к позвоночнику. Тайлер находит губами его щеку, Джош — проходится мутным взглядом по царапине поперек носа. Он не признается в этом даже самому себе (мысль о том, что Тайлеру причиняли боль, скручивает что-то внутри живота) — но эта царапина Тайлеру чертовски идёт. Он говорит об этом вслух. Джозеф умудряется ухмыляться с покусанными губами, этими подведенными глазами, красными линзами поверх зрачков, за которыми проступает его натуральный — темно-янтарный цвет. — Правда? Что ещё мне идёт? Джош утыкается носом в место за ухом, все ещё вытворяя маневры с бедрами Тайлера, пока тот едва не съезжает по стенке вниз. — Блять, Тайлер, ты такой красивый. Каким-то образом, это становится точкой невозврата и всё отправляется к чертям. Бедра Тайлера дрожат, он ловит губами воздух, Джош сцеловывает стоны прямо с его горячего рта. — Я тебя... — хрипит Тайлер. — Знаю, — отзывается Джош. Невыносимо тяжело облекать звуки в слова. Их накрывает одновременно — будто они, мокрые от дождя, притягивают на себя молнию посреди поля. Тайлер продолжает вбиваться бедрами, Джош продолжает кусать его плечи: теперь их качает на волнах, только в этот раз нет шума прибоя. Когда всё заканчиваются, они, наконец отлепляясь от стены, доходят до комнаты Тайлера. Они тут же оказываются на матрасе: полуголые, полусонные, пальцы Джоша — на его груди. Лёгкое постукивание, будто отголосок барабана. — Мне казалось, я всё уже отдал. Тело, голос, даже имя. А потом я увидел тебя, и понял, что ещё могу чувствовать. — шепчет Тайлер, — это страшно. Джош приподнимается на локте. — Ты думаешь, мне не страшно? — он касается его щеки. — Я никогда не хотел быть героем. Я просто хотел быть рядом. С тобой. И шел я всегда к тебе, а ты почему-то шёл за мной. Тайлер всхлипывает. Отворачивается, прижимает кулак к губам, пытаясь заглушить. Секунда, одно касание Джоша, одно его слово — и он разрыдается до рваных вдохов. — Прости, — выдыхает он. — Я... я боялся, Джош. Мне казалось, если я хоть на секунду остановлюсь — всё пропадёт. И я пропаду. Джош все-таки обнимает его поперек груди, носом утыкаясь в отросшие волосы. Мягко, хорошо — как раньше. Как дома. — Я тебя найду, — шепчет он ему в прямо в затылок. — Знаешь, что я подумал тогда, в первый день, увидел тебя на шоу Демы с розовыми волосами? Тайлер моргает сквозь слёзы, прижимаясь спиной. Всё тело пробивают мелкие судороги. — Что? Джош тоже плачет: слёзы текут по вискам и впитываются в подушку, в волосы Тайлера, в его смуглую кожу. — Что ты всё ещё поёшь для меня. * — Тайлер Джозеф, — голос диспетчера трещит в динамике, глухой, отстранённый, будто звучит из другого времени, — Тайлер. Приём. Тайлер осматривает приборную панель: всё в норме. Двигатели гудят ровно, датчики светятся. Он отзывается: — Приём. Вас слышу. На секунду — длинную, вязкую, будто что-то заело в самой структуре воздуха, повисает тишина. — Оставайтесь в рулёжном режиме. Ожидайте. Они не взлетают: самолёт продолжает движение по взлётной полосе, по кругу. Делают первый разворот — снег под колёсами слеживается, звук шоркает по ушам, как наждак. Тайлер кидает взгляд на правое сиденье: пусто. Второй круг: снаружи — метель медленно слепит фонари. Контуры других самолётов исчезают в белом шуме. Третий круг: рука начинает дрожать — мелко, как после холодного пота. — Джош, ты это видишь? — говорит он, сам себе. — Мы застряли. Мы в петле. Снег бьется о стекло кабины. На четвёртом круге голос диспетчера снова пробивается на динамике: — Тридцать четыре-восемь, Тайлер Джозеф, — пауза. — Возвращайтесь на стоянку. Из-за ухудшения погодных условий рейс отменён. Отменён. Тайлер не отвечает сразу — нелепая, лучистая радость затапливает его с ног до головы. Он втягивает воздух, приводит закрылки в горизонтальное положение, нажимает на кнопку связи, глупо улыбаясь: — Принято. Возвращаемся.