Освобождение от бремени

Часть первая

Мир умирал. Том безучастно наблюдал, как люди внизу кричали, пытаясь потушить пламя. Они кружились в неистовом танце: одни отчаянно махали палочками, в то время как другие — маглы — пытались бить себя собственной одеждой. Это было забавно, и ему следовало бы рассмеяться, но ни один из его лицевых мускулов не дрогнул. Он ничего не чувствовал. Не было ни возбуждения, ни радости, ни гнева, ни подлинного интереса к происходящему. Мир просто должен был умереть, и он должен был быть тем, кто будет дирижировать его концом. Он был бессмертен, эти насекомые — нет. Он обладал силой, о которой они могли только мечтать, и если он решил, что пришло время положить всему конец, пусть так и будет. Всё больше и больше людей падали, всё ещё горящие, но уже не кричащие. Все они чернели, сгорали дотла, превращаясь в угольки, и их чернота заражала землю, куда они падали. Её лозы жадно распространялись, хватая тех, кто всё ещё бежал, и поглощая их в новой стене огня. Лондон, Англия, затем всё остальное. Это был его план. Так должно было быть. Если его мир погиб, никто другой не должен был наслаждаться своим. Том поднял палочку и посмотрел на массы. Все они казались крошечными с того места, где он стоял, что лишь подчёркивало их ничтожность. Под его ногами — вот где им было место. Вот где они найдут свой пылающий конец. — Осторожно. — сказал голос. Нет, не просто голос. Тот самый голос. Медленно, с недоверием, Том сделал пол-оборота в его сторону, и у него перехватило дыхание. Гарри. В мантии, которую Том когда-то подарил ему, с грустной улыбкой на губах. Казалось, она отпечаталась на них, придавая его лицу неземное выражение меланхолии. — Ты стоишь слишком близко к краю. — тихо сказал он. — Я бы не хотел, чтобы ты упал. Ты всегда боялся высоты. Тому хотелось плакать. Всё его тело дрожало, уродливый всхлип застрял где-то в горле. — Только не с тобой. — прошептал он. Его голос был едва слышен, но он знал, что Гарри услышит его — он всегда слышал. — Я никогда не боялся их с тобой. Домик на дереве, внезапно понял он. Вот где он стоял. И Гарри был здесь с ним, видя, как мир горит, но не заботясь об этом. Заботясь только о нём. Он хотел остаться здесь навсегда. Почему он этого не сделал? Если бы они никогда не вернулись в город… если бы Гарри никогда не говорил с Дамблдором… Сожаление грозило задушить его. Оно, должно быть, отразилось на его лице, потому что Гарри одарил его ещё одной задумчивой улыбкой, прежде чем его образ мерцанием медленно исчез. — Нет! — воскликнул Том. — Не уходи! Останься со мной, останься со мной, останься со мной! Он бросился за Гарри, но обнаружил, что земли больше нет. Домик на дереве исчез вместе с ним, унося все воспоминания, которые они создали вместе, и Том падал в ничто, сливаясь с ним, превращаясь в него. Его глаза открылись. Он ещё некоторое время смотрел в потолок, не издавая ни звука, даже не дыша. Затем он встал, принял душ, съел безвкусный завтрак и пошёл в гостиную, где ждала гора книг. Он вернулся к своим исследованиям. Четыре часа спустя его прервал стук в дверь. Когда он не отреагировал, дверь всё равно открылась, и Лестрейндж заглянул внутрь. — Добрый день. — осторожно сказал он. Ответ на это потребовал бы излишних усилий, поэтому Том остался безмолвным. Теория обращения заклинаний памяти требовала всего его внимания — у него было слишком мало времени, чтобы тратить его на ещё один бессмысленный разговор. С тихим вздохом Лестрейндж подошёл к нему, потирая руки. Он нервничал. — Малсибер попросил меня прийти. — пробормотал он. — Ты нужен в кабинете. Проект по переселению маглов завершён, но нужно… — Переселения маглов не будет. — бесстрастно сказал Том. — Кажется, я ясно отдал свои приказы. — Ты просил временно заморозить проект… — Считай его замороженным навсегда. У меня нет никакого интереса к переселению этих мерзких тварей куда бы то ни было. Лестрейндж снова вздохнул, с большим раздражением, но поскольку он ничего не сказал, Том удовлетворился тем, что проигнорировал его. Почему кто-либо из этих дураков думал, что ему есть дело до маглов? У будущего было только два варианта. Либо он преуспеет в восстановлении памяти Гарри, и маглы станут последним, о чём он будет думать, либо он потерпит неудачу, и мир погибнет, включая маглов. Не было нужды отвлекаться на них сейчас. — Хорошо, я сообщу Малсиберу, — Лестрейндж, должно быть, набрался больше уверенности, потому что он всё ещё был здесь. — Но есть и другие проекты. Вы не появлялись на работе уже три недели, по сути, и у нас заканчиваются оправдания за тебя. Общественное сочувствие всё ещё сильно, но оно ослабевает. Если бы ты только показался разок-другой… Том ничего не сказал. Он смотрел на строчки перед собой, обводя их глазами, затем пальцем. Заклинание погружения. Оно погружало человека в его худшие воспоминания. Не идеально, но если бы оно смогло пробить стену пустоты… В любом случае, ему придётся сначала испытать это заклинание на своих подопытных. Точно так же, как он делал с предыдущими шестью. — Вы выполнили задание, которое я вам дал? — спросил Том, поднимая голову. Лестрейндж ахнул, казалось, удивлённый тем, что на него смотрят. — Задание… Законопроект об испытаниях заключённых? Да. Я ожидаю, что он будет принят и вступит в силу в течение следующей недели. Многие в восторге от этого, это возможность… — Вылечить Гарри. Да. — Том снова опустил голову, глядя в книгу. Отголоски сна коснулись его разума, и он позволил себе насладиться воображаемым звуком голоса Гарри, прежде чем силой оттолкнул его. Он не мог думать об этом сейчас. Он должен был работать. Чем усерднее он будет стараться, тем скорее он услышит его голос в реальной жизни, а не во снах. Не в воспоминаниях, к которым он не мог притронуться. — Я говорил об исследователях, но кого это волнует. — пробормотал Лестрейндж. Его голос звучал раздражённо. — Ты не ответил на мой вопрос. Ты появишься? Министр тоже хочет тебя видеть. Ты не сможешь сохранить свою должность, не появляясь на работе хотя бы иногда! На это нечего было сказать, поэтому Том молчал. Лестрейндж стоял, как дурак, ещё несколько минут, пока ему не надоело, и он не ушёл. Он не посмел хлопнуть дверью на выходе, поэтому спокойствие не было нарушено, и Том смог снова погрузиться в свои исследования. Он уже нашёл одно заклинание этим утром. День обещал быть продуктивным. Примерно в три часа дня его отвлёк будильник. Том неохотно поднялся, достал из холодильника еду, разогрел её и заставил себя съесть. Гарри бы хотел, чтобы он поел. Затем он продолжил свои поиски. Следующий сигнал прозвучал в шесть. Его сердце болезненно сжалось, зная, что это значит, но его руки уже закрывали книгу, а ноги уже двигались. Его пик продуктивности был позади. Он не сможет работать так же эффективно, как ему нужно, а это означало, что пришло время сосредоточиться на других вещах. Том вошёл в больницу Святого Мунго и поднялся на лифте на самый верхний этаж. Гарри был там, в отдельной палате, которую он бы полюбил — если бы у него оставалось достаточно личности, чтобы что-либо любить. Боль пронзила его грудь, делая каждый следующий вдох испытанием. Том на секунду закрыл глаза в надежде вернуть себе контроль. Личность Гарри не исчезла. Она всё ещё была рядом, просто скрыта. Похоронена под слоями Обливиэйт, ожидая, когда Том снимет их и вытащит её наружу. Уверенность помогла, но лишь немного. Том вошёл в палату, игнорируя то, как Блэк мгновенно поднялся со стула. Ему не нужно было ничего спрашивать — Блэк уже знал, что он хочет услышать. — Без изменений. — добросовестно доложил он. Он выглядел скучающим и уставшим, и ещё чем-то — чем-то, что Том не был заинтересован определять. — Он в основном смотрел в окно. Вид красивый. — Да. — согласился Том. Вот почему он выбрал эту конкретную палату — Гарри, с его любовью к полётам, оценил бы высоту и море зелени внизу. Для Тома само по себе выглядывание из окна вызывало тошноту, но даже в полукоматозном состоянии Гарри, казалось, наслаждался этим. Он постоянно смотрел наружу, хотя его лицо ничего не отражало из его мыслей. Не то чтобы Том мог с уверенностью сказать, были ли у него мысли. Врачи не могли этого определить. Блэк снова смотрел на него с этим странным выражением, и Том практически чувствовал его потребность говорить. Как будто слушать Лестрейнджа было недостаточно, чтобы испортить ему день. — Том… — Не надо. — резко сказал Том. Как бы его это ни раздражало, он привык к болтовне Лестрейнджа — это было банально и неважно, и он не воспринимал это всерьёз. Блэк представлял большую угрозу, и Том не испытывал желания слушать, что он собирался сказать. Его опасения были оправданы, потому что, как он часто делал, Блэк проигнорировал его приказ. — Ты потратил годы, чтобы достичь того, что имеешь сейчас. — произнёс он, его глаза были серьёзны и почти умоляющи. — Ты создал себе блестящее имя, и люди в каждом уголке британского волшебного сообщества поклоняются тебе. У нас есть несколько запросов от американских, французских и болгарских министерств о встрече с тобой, и я не знаю, как долго мы сможем успокаивать их отговорками. Ты нужен там. Том смотрел на него, спокойный и молчаливый. Он ничего не чувствовал, и он знал, что Блэк мог прочесть это ничто в его глазах. Это был единственный ответ, который он был готов дать. Блэк отчаянно покачал головой. — Я понимаю, что ты не бросишь его. — сказал он. — Мы все это знаем. Но тебе нужно заниматься и другими делами. Не позволяй этой одержимости поглотить тебе слишком глубоко. Если есть способ восстановить его воспоминания, мы его найдём — мы все ищем. Это не значит, что ты должен проводить каждую минуту бодрствования, сосредоточившись на этом. Он тебя не слышит, не понимает. Он даже не замечает, что ты с ним. Ты мог бы уделять Министерству хотя бы несколько часов в день, мы могли бы с этим работать. Начни с коротких визитов, а позже… «Было бы увлекательно увидеть, как Блэк горит», — подумал Том. Будет ли кто-то такой выдержанный, как он, кричать и кататься по земле с остальными насекомыми? Или он уйдёт тихо, сохраняя своё достоинство до конца? Он не думал, что высказал свои мысли вслух, но Блэк внезапно замолчал. С унылым видом он снова покачал головой и направился к двери. — Мы поменяли расписание на завтра. — сказал он. — Я буду с Поттером до полудня. Лестрейндж сменит меня до половины седьмого, а Малсибер останется на ночь. Всё в порядке? Том кивнул, но Блэк уже исчезал из его мира. Его внимание принадлежало только одному человеку, тому, по которому он скучал с такой силой, что это грозило сломать ему рёбра. Человеку, который сидел в своём удобном кресле, лицом к окну, молча. Всегда молча в эти дни. Проведя рукой по волосам, Том подошёл и занял кресло, которое только что освободил Блэк. Гарри не повернулся к нему, поэтому он изменил свой угол, пока не смог увидеть его лицо. — Привет. — тихо пробормотал он. Как и ожидалось, он не получил ответа, но это его не остановило. Он смотрел, загипнотизированный, задыхаясь от красоты знакомого профиля Гарри, от сердечной боли, когда смотришь и не получаешь ответного взгляда. С той ночи Гарри не произнёс ни слова. Первое, что сделал Том, придя в себя, это убил себя. Это убило и Гарри, и он отчаянно надеялся, что это сработает, что смерть обладает достаточной силой, чтобы восстановить воспоминания Гарри и вернуть его в здоровое состояние. Когда этого не произошло, он позвал на помощь. Умолял о ней. Он связался с Блэком, и тот быстро прибыл на поляну, бледный и обеспокоенный, но с решительным выражением лица. Том не знал, почему выбрал его. Несомненно, Блэк был талантлив в ментальных искусствах, но способности Тома превосходили его. Возможно, ему нужно было утешение от кого-то, кто, как он знал, был достаточно стоическим, чтобы вселить в него спокойствие; возможно, ему нужно было ещё одно подтверждение суровой, неизбежной истины. В те моменты он был едва в здравом уме, поэтому его мыслительные процессы оставались загадкой даже для него самого. В какой-то момент Блэк сказал ему перестать метаться и пойти разобраться с Дамблдором, и Том подчинился ему — ещё одно доказательство того, насколько полностью он чувствовал себя отстранённым от себя. Ему потребовалось несколько долгих минут, пока он глядел на Дамблдора, чтобы понять, что имел в виду Блэк, и, когда он понял, он постарался сделать всё возможное. Он стёр каждое компрометирующее воспоминание из разума Дамблдора, которое мог вспомнить, каждый момент, который мог как-либо привести к нему или Гарри. Теперь он мог лишь содрогаться в ужасающем недоверии. В своём бессознательном состоянии он не подумал о бесконечных связях и мостах между различными воспоминаниями. Дамблдор мог не помнить своих непосредственных подозрений по поводу убийства Томом Чарлуса Поттера или Бет, но он сохранил образы своих бесконечных мыслей об этом, своих планов по наблюдению за Томом и вмешательству, когда это потребуется. Трудно было представить, как выглядел его разорванный разум сейчас, сможет ли он когда-либо понять, что произошло, и прийти, чтобы отомстить. С тех пор, как они бросили Дамблдора в Хогсмиде, о нём не было никаких новостей, поэтому Том мог только догадываться. Если бы у него было больше времени или энергии, он мог бы даже волноваться, но это было самое далёкое от его текущих забот. Пока Гарри оставался в таком состоянии, Дамблдор не имел значения. Он снова умрёт со всеми остальными, если Том решит сдаться. В случае успеха, Дамблдор станет ещё более незначительным, потому что если Гарри когда-либо проснётся от своего сознательного оцепенения… если он когда-либо вернёт свои воспоминания… Тоска, охватившая Тома, была настолько сильна, что некоторое время он не мог говорить. Крепко сжав губы, он взял Гарри за руку, успокаиваемый её знакомой формой и ощущением. — Я скучаю по тебе. — хрипло сказал он. — Я очень по тебе скучаю. Прошло двадцать три дня, а я всё ещё не нашёл решения. Но я стараюсь. Я всегда буду стараться. Гарри не отреагировал. И если бы он мог его слышать, он, вероятно, сказал бы ему остановиться. Тьма вспыхнула, грозя поглотить его, и Том заставил себя дышать. — Нет. — пробормотал он вслух. — Ты бы не приказал мне остановиться. Я знаю, что не приказал бы. То, что ты сделал… это было импульсивно. Ты бы не сделал этого, если бы у тебя было время подумать. Если бы я дал тебе время подумать. Сожаления были грозной силой. Они давили на него, давили со всех сторон. Что-то такое простое, как ходьба или еда, требовало теперь сознательного усилия, и к концу трёх недель Том чувствовал себя бесконечно усталым. Он нанял столько разных целителей, и ни один из них ничего не мог сделать. Все они повторяли одно и то же, как будто были запрограммированы говорить это: «Разум мистера Поттера разбит. Воспоминаний почти не осталось, будет чудом, если он когда-нибудь вспомнит, как говорить. Он стёр себя самым тщательным образом, и это невозможно восстановить — пожалуйста, примите наши соболезнования». Он увольнял целителей, нанимал новых, слышал одно и то же, увольнял и их, и это продолжалось до тех пор, пока не осталось ни одного уважаемого специалиста. Медицина здесь не могла помочь. Но всё ещё оставалась магия, и Том преуспел в ней, а это означало, что он найдёт решение любой ценой. Пока что всё, что он мог делать, это смотреть на Гарри и надеяться. Надеяться, что однажды его воспоминания вернутся сами по себе. Что Том скажет что-то правильное, сделает что-то впечатляющее, и этого будет достаточно, чтобы Гарри посмотрел на него с осознанием. Улыбнулся уголком губ, пробормотал ответ, поцеловал его. Поэтому он навещал его каждый день и придумывал всё новые и новые вещи, чтобы проявить себя. Когда он этого не делал, он либо зарывался в книги, либо заставлял себя делать перерыв на еду или сон. — У меня есть новости. — сказал он. — Элис Уинтерли, та девушка, которая тебе понравилась… Я нашёл её и предложил ей работу в Министерстве. Она недостаточно квалифицирована для этого, поэтому я велел Малсиберу спонсировать её обучение. Тебе бы это понравилось? Иногда ему казалось, что Гарри его слушает. Он не двигался и не пытался говорить, но он излучал странное осознание, которое зажигало маленький огонёк надежды в груди Тома. То же самое ощущение скользнуло по нему сейчас, и он благоговейно прижал губы к руке Гарри, пытаясь выразить всё, что он ещё не выразил. — Я перестал ходить на работу. — признался он, не поднимая головы. Так, глядя на руку Гарри и наслаждаясь фантомным ощущением аудитории, было легко представить, что всё хорошо, что он разговаривает с человеком, а не с оболочкой. — У меня нет на это времени, и я не думаю, что смогу притворяться, что меня волнует, для чего я нужен людям. Привлечение Элис было последним, ради чего я посещал Министерство, и это было неделю назад. Вчера я узнал, что у неё всё хорошо, так что хотел тебе это сказать. Он замолчал, притворяясь, что вот-вот получит ответ, и давая Гарри время заговорить. Чтобы чем-то себя занять, он целовал каждый палец Гарри и тёрся щекой о его ладонь. — Было легче, когда тебя не было. — прошептал он. Недели он не осмеливался произнести эти слова, но теперь они вырвались, и он не мог их остановить. Правда была горькой и ошеломляющей: если бы кто-то сказал ему, что он скажет это год назад, он бы рассмеялся и проклял идиота. Но это было тогда. Сейчас было другое время — время, из которого Том отдал бы всё, чтобы сбежать. — Мне было к чему стремиться. — голос его был глух. — Я знал, что должен стать лучше, чтобы ты вернулся. Это была игра на ожидание, и у неё были правила, и я постоянно старался им следовать. Превзойти себя. Хотя я скучал по тебе, я знал, что у меня есть шанс всё исправить. Работа над моим положением, расширение влияния и подготовка основы для нашего будущего — это мотивировало меня, поддерживало. А без этого я… — Его голос внезапно дрогнул, и Том замолчал. Прошло бесконечных пять минут, прежде чем его глаза перестали гореть, а язык вспомнил, как выдавливать слова. — Я потерял интерес ко всему. — признался он. Боль грозила задушить его, когда Гарри не отреагировал, и он крепче сжал пальцы в его руке, надеясь обрести опору. — Всё, что, как мне казалось, мне нравилось, всё, что я планировал и чему радовался — всё исчезло. Каждый день мрачен. Всё превратилось в ничто. Тишина. Только тишина отвечала ему, но почему-то она была более удовлетворительной, чем любые слова, произнесённые насекомыми. Том сполз со стула и опустился на колени рядом с Гарри, осторожно обрамляя его лицо. — Я никогда не брошу тебя. — пообещал он. Уверенность в этом пронзила его, вдыхая остатки жизни в его лёгкие. Он наклонился вперёд и прижался губами к губам Гарри. — Я верну тебя, а до тех пор буду продолжать делать то, что ты хотел бы, чтобы я делал. Я больше не буду пытаться изменить мир — мы сделаем это вместе, когда ты снова присоединишься ко мне. Мы будем принимать решения после их обсуждения. Это то, чего ты хотел, не так ли? Я не могу ошибаться здесь. Могу ли я? В своём нынешнем состоянии Гарри был не очень полезен, поэтому всё, что Том мог делать, это притворяться, что его молчание означает одобрение. Это было самообман, но это было приятно, и он держался за это чувство. — Я думаю завтра снова поехать в магловскую часть мира. — пробормотал он. Долго смотреть на отсутствующее лицо Гарри быстро становилось невыносимо, поэтому он положил голову ему на колени и положил руку Гарри сверху, закрыв глаза от приятного тепла. — Их война, возможно, закончилась, но они всё ещё пытаются всё восстановить. Я помогу им, чем смогу. Это будет пустая трата времени, но я знаю, тебе нравилось, когда я заставлял себя пойти. Может быть, это побудит тебя пробиться обратно ко мне. Пальцы Гарри дрогнули в его волосах, но к этому моменту это была уже знакомая иллюзия. Том вздохнул, позволяя себе раствориться в ней. Всего несколько мгновений покоя. Этого будет достаточно, чтобы помочь ему продержаться до завтра, когда он снова придёт сюда, и его ритуал повторится. Какая разница, если его покой был построен на притворстве? Даже притворство было лучше реальности. Его следующий день идеально соответствовал установленному им самим расписанию. Пробуждение, душ, еда, исследования. Помощь маглам. Возвращение домой, обед, продолжение исследований. Посещение Гарри и проведение с ним драгоценных четырёх часов. Следующий день должен был быть таким же, но его расписание нарушилось, когда Малсибер ворвался в его дом с сердитым выражением лица. Возможно, Тому придётся поставить чары специально против своих собственных последователей. Это становилось абсурдным. — Чего тебе надо? — холодно спросил он. Разговор отнимал у него много сил, и он не хотел делать это больше, чем абсолютно необходимо. Его слова принадлежали Гарри. — Если только нет чрезвычайной ситуации в Мунго… — Чрезвычайная ситуация есть, но не в Мунго! Она прямо здесь! — Малсибер потряс газетой. Он источал гнев и панику, и со вздохом Том забрал у него этот несомненно оскорбительный кусок мусора. «Том Слизерин становится промагловским? Шокирующий поворот событий от нашего любимого Надзирателя.» Он не мог тратить свои минуты на чтение этого. Заголовок уже сообщил ему, в чём проблема Малсибера, поэтому он бросил газету на пол и откинулся на диван. Его и Гарри диван. — И почему меня это должно волновать? — сухо спросил он. Малсибер нахмурился. — Что значит «почему»?! — выплюнул он. — Твои самые влиятельные последователи не хотят связываться с грязными маглами! Они приняли твои идеи о полукровках и маглорожденных, но маглы? Это заходит слишком далеко. Ты не должен был туда ходить, а если и пришлось, то хотя бы мог убедиться, что за тобой не следят! Ты мог бы принять Оборотное зелье или… Том перестал слушать. Его магия слабо шевельнулась от интереса, надеясь на шанс обхватить Малсибера и выдавить из него наглость, но он не мог собрать энергию, чтобы исполнить её желание. Кого волновали Малсибер и его проблемы? До тех пор, пока он выполнял свои обязанности, присматривая за Гарри по расписанию и занимаясь исследованиями… — Маглы, Том! — снова застонал Малсибер. — Маглы! Ты понимаешь, какой ущерб мне придётся устранять? Ты ставишь нас во всё более страшные положения! Мы не можем прикрывать тебя бесконечно, люди замечают твоё отсутствие, и с такими статьями их разочарование будет расти! Ты не можешь позволить себе потерять союзников, их сохранение и приумножение — единственный ключ к успеху. «Маглы», — внезапно подумал Том, его глаза расширились от возбуждения. Маглы. Или, скорее, магловский мальчик, которого они с Гарри спасли много лет назад. Как его звали? Было ли у него имя? Это не имело значения. Если мальчик ещё жив, Том найдёт его и приведёт к Гарри. Маглы не могли видеть Мунго, но он мог вывести Гарри наружу и устроить там встречу. Гарри легко привязывался, и повторное свидание с мальчиком могло бы стимулировать некоторые из его воспоминаний. Это было эмоциональное время для них обоих — если бы Гарри получил такой сюрприз… — Том! — Малсибер повысил голос. — Ты меня вообще слушаешь? Это важно, ты не можешь просто… Он поджёг Малсибера. Пламя вспыхнуло всего за секунду, и Малсиберу потребовалось ещё несколько секунд, чтобы понять, что он горит. Его испуганный крик быстро перешёл в вой боли. Он попытался дотянуться до своей палочки, но его руки уже чернели и не подчинялись ему. Крики были великолепны. Они наполняли Тома до краёв, временно прогоняя тени из него, и он слушал их некоторое время. Когда Малсибер рухнул на пол, он лениво махнул палочкой и наблюдал, как огонь погас. Неприглядная обугленная масса тела продолжала дёргаться и содрогаться, поэтому Том отвернулся от скуки. Он потерял способность вызывать Патронус — этот способ общения был ему теперь недоступен. Апофиса нигде не было видно, и ему потребовалось бы слишком много времени, чтобы добраться до места назначения. Осталась трансгрессия. — Ты просто не мог заткнуться, да? — устало спросил он. Малсибер издал хриплый хнычущий звук, и, поморщившись, Том подошёл к нему и наклонился, чтобы прикоснуться к нему. — Я трачу время, спасая твою никчёмную жизнь. — сказал он. — Будь благодарным в следующий раз, когда я тебя увижу. Он доставил их обоих в Мунго. Часами позже, когда он снова был в гостиной со своими книгами, Блэк вошёл внутрь. Как и Малсибер до него, он выглядел разъярённым, и Том смотрел на него, гадая, придётся ли ему поджигать и этого. — Ты с ума сошёл? — рявкнул Блэк. Ужас, охвативший его лицо при виде изуродованного Малсибера, теперь исчез, сменившись холодным возмущением. — Что он сделал, чтобы заслужить это? Если только у тебя не было причины… — Он продолжал говорить после того, как я неоднократно демонстрировал, что хочу, чтобы он замолчал. Он надеялся, что Блэк поймёт намёк. Если нет, Том был более чем доволен, чтобы просто смотреть на него, обещая огонь и разрушение одним своим взглядом. Возможно, это сработало, потому что рука Блэка сжалась на чём-то — он мог поспорить, что это была его палочка. Он какое-то время молчал, и Том почти вернулся к чтению, когда вербальные способности Блэка вернулись. — Я изменил воспоминания Малсибера. — сказал он. Это было относительно удивительно, до такой степени, что Том соизволил поднять взгляд с интересом. — Почему? — Потому что нам нужен Малсибер… Тебе нужен. Без него многое бы рухнуло, и если бы он когда-нибудь решил рассказать о чём-либо… — Почему он должен был исчезнуть? Я отвёз его в Мунго по причине, я знал, что он выживет. Ожоги такого рода легко излечиваются магией, даже самые серьёзные. Блэк наклонил голову, изучая его с непонятным выражением лица. — Ты действительно не понимаешь? — спросил он. На этот раз в его голосе не было гнева, только любопытство. — Думаешь, Малсибер остался бы после того, что ты с ним сделал? — Я доставил его в Мунго вовремя. Он полностью выздоровеет, так что я не вижу проблемы. Блэк просто молча покачал головой. Что-то шевельнулось в сознании Тома, слабое эхо одного из первых разговоров, которые у него были с Гарри — напоминание о гораздо более счастливом прошлом. — Нет ничего сильного в нападении на тех, кто слабее тебя. — упрекнул его Гарри. И было что-то ещё, что он сказал годы спустя. «Нельзя править со страхом и агрессией». Это было то, на что намекал Блэк. Что пытки Малсибера приведут только к его предательству. Небольшая потеря, но Тому нужен был кто-то надёжный, чтобы присматривать за Гарри, когда его не было рядом. В этом отношении Блэк оказал ему услугу, поэтому он коротко кивнул в знак признательности. Блэк расслабился, но лишь немного. — Могу я говорить честно? — спросил он. — Или ты и меня тоже подожжёшь, если я скажу что-то, что тебе не понравится? Том обдумал это, вспомнил слова Гарри и пожал плечами. — Говори. — разрешил он. — Считай себя заранее оправданным. Но вместо того, чтобы просто сказать, что он хотел, Блэк шагнул к нему, глядя на него так пристально, как будто пытался загипнотизировать его. — Я думаю, с тобой что-то не так. — сказал он. — С тобой всегда было что-то не так, но иногда это «не так» может быть хорошо. Это может привести к великим делам, и ты достигал их повсюду. Но в данный момент это «не так» превзошло всё остальное в тебе. Как будто половина качеств, которые заставили нас — заставили меня — следовать за тобой, заперты, включая здравый смысл. Ты сводишь себя с ума, и на этот раз я имею в виду это буквально. — Конечно, ты не сумасшедший. — сказал Гарри, нежно поглаживая Тома по спине. — Но ты напуган, Том. Это, должно быть, был шок. Да. Он не был сумасшедшим. Однако он мог быть в шоке — шоке, который охватил его двадцать пять дней назад и отказывался ослаблять свою злобную хватку. Блэк был в чём-то прав: Том не чувствовал себя так, как раньше. Когда Гарри исчез в первый раз, периоды оцепенения были глубокими, но мимолётными. Теперь они были единственным, что он знал. — Сначала Малсибер, потом что? Твои другие союзники? Твои враги? Мир? Довольная улыбка искривила его губы, прежде чем он успел её стереть. Блэк понятия не имел, насколько он прав. — Я ценю то, что тебя волнует Малсибер. — сказал Том. — Это была ошибка. Это не повторится. — По крайней мере, не с Малсибером. Если возникнет необходимость, в следующий раз он убьёт его по-другому. Мир сгорит, Малсибер истечёт кровью. Блэк выдохнул, как будто услышал хорошие новости, его поза расслабилась. — Полагаю, Поттер тоже не будет в восторге от этого. — небрежно сказал он, и Том замер. Его первым чувством была паника. Она взметнулась и охватила его с такой силой, что его сердце на некоторое время остановилось, напуганное последствиями его необдуманных решений. Его вторым чувством была тоска. Он принял бы любые последствия, если бы они означали, что Гарри был достаточно собой, чтобы нанести их. Достаточно собой, чтобы заботиться о Томе и о том, что он делает. — Я никогда не перестану любить тебя. — страстно пел голос Гарри. — Я буду ценить тебя и воспоминания о тебе, сколько бы десятилетий ни прошло. Но эти слова были ложью — Гарри перестал любить его, и у него не осталось воспоминаний, чтобы их ценить. — Это не имеет значения, не так ли? — холодно спросил Том, его пальцы впивались в колени, пока не стало больно. — У него не осталось разума, чтобы чем-либо восхищаться, и пока мы это не исправим, ничего, что я делаю, не будет иметь значения. Блэк открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем снова закрыл его. Несколько выражений исказили его лицо, и это могло бы быть интересно, если бы Тому было хоть немного не всё равно. — Уходи сейчас же. — приказал он. — Ты злоупотребил гостеприимством. У него были дела, визиты, которые нужно спланировать. Но даже с его последней идеей он не мог вызвать ни проблеска волнения. Он чувствовал себя безнадёжным. Разочарованным. Смирившимся. Он чувствовал себя мёртвым. Тем не менее, пока он продолжал дышать, он будет продолжать выполнять движения и искать решение. Возможно, однажды он найдёт его, и его мир снова оживёт.

***

Поиск мальчика занял у Тома день. К этому времени то, что было обычным младенцем, превратилось в столь же обычного ребёнка с чёрными волосами и голубыми глазами. Он не мог связно произнести и двух слов и предпочитал жестикулировать, чтобы выразить своё волнение или беспокойство. Том не разговаривал с ним. На следующее утро он отвёз его в парк, где Гарри уже ждал, сидя на скамейке под охраной Блэка. — Доброе утро. — пробормотал Том. Блэк открыл рот, чтобы ответить, но затем, похоже, понял, что приветствие Тома предназначалось Гарри. Он встал с лёгким фырканьем. — Я приду за мальчиком через два часа. — коротко сказал он. — Дай знать, если что-нибудь изменится. Том кивнул, хотя его внимание было сосредоточено исключительно на Гарри. — Ты узнаёшь его? — спросил он. На лице Гарри не было никаких изменений, никаких новых следов эмоций, но он смотрел в сторону мальчика — это уже было редкой победой. Он почти никогда не смотрел на Тома. — Полагаю, нет. Я бы точно не узнал — честно говоря, я не уверен, что это тот самый ребёнок. В приюте мне сказали, что это он. Маркус. Довольно иронично, не так ли? У какого-то магла более престижное имя, чем у нас с тобой. Гарри молчал. Мальчик же, напротив, что-то неразборчиво болтал, пытаясь погладить Гарри, как будто знал, кто он. Раньше Том, возможно, захотел бы сломать ему руки. Теперь он чувствовал себя пустым и равнодушным. — Никто не хотел его брать. — сказал он, когда пауза затянулась. — Маглы теперь заняты попытками вернуться к нормальной жизни, и никто не хочет принимать на себя лишние заботы. Это меня не удивляет, я родился в относительно мирные времена, и меня тоже никто не хотел. Только ты. Всё ещё не было ни слов, ни реакций, хотя Гарри слегка повернулся всем телом к Тому. Даже в своей отрешённости какая-то далёкая часть его тянулась к нему, и Том дорожил каждым из этих моментов. Они помогали ему переходить от одного дня к другому, хотя в глубине души он не верил, что они много значили. — Я рад, что ты это сделал. — тихо произнёс он. Раньше он осмеливался вкладывать эти слова только в письмо — он не хотел раскрывать себя вслух. Теперь ему было всё равно. Он поклялся всегда без утайки произносить каждую маленькую мысль, которая приходила ему в голову, если это означало, что Гарри останется с ним. — Я благодарен тебе за то, что ты решил дать мне ещё один шанс. Что бы ни случилось, я всегда буду ценить эту жизнь выше той, которой в итоге жила другая моя версия. Ребёнок наконец замолчал. Его огромные голубые глаза сосредоточились на Томе, когда он внимательно слушал, притворяясь, что что-то понимает. Он был глуп и отвратителен, и Том не мог понять, почему Гарри испытывал к нему какую-либо привязанность. — Ты нашёл его. — мягко упрекнул его Гарри. — Ты помог мне спасти его. Этот мальчик теперь наша общая ответственность, поэтому, хотя мы не будем участвовать в его жизни, мы будем иногда навещать его. Вместе. — Мы сделали это только один раз. — ответил Том, невидящим взглядом уставившись на тёмные волосы Гарри. — По крайней мере, вместе. Я вообще не думал о нём после этого. Смутные идеи визуализировались в его голове. Он тщательно обдумывал их, размышляя о том, что они могут означать, прежде чем решиться озвучить их. — Если ты хочешь… Может быть, мы могли бы взять его сейчас. — предложил он. Слова могли быть нерешительными, но в его разуме не было колебаний. Ещё недавно он был бы яростно против этого предложения. Он возненавидел бы даже упоминание об этом, но его способность заботиться заржавела до полного бездействия. Ему было всё равно. Представлять будущее, где Гарри говорил, улыбался и любил его, было лучшей наградой, на которую он мог надеяться — всё остальное было второстепенным. Они могли бы сделать домик на дереве своим домом; Том создал бы там настоящий пляж, чтобы Гарри строил песчаные замки с мальчиком, и он наблюдал бы за ними, слушая шум волн и смех Гарри. Картина была настолько прекрасна, что даже присутствие постороннего не портило её. В груди у Тома заныло, и он снова взглянул на Гарри и Маркуса, сравнивая их с тем, какими они могли бы быть. Он отдал бы всё, чтобы его фантазия стала реальностью. Он согласился бы на любой компромисс. Вот только не осталось никого, ради кого можно было бы идти на эти компромиссы. — Я люблю тебя. — клялся ему Гарри. — Я люблю тебя. Это не изменится. — Лжец. — произнёс Том вслух. Маркус весело хихикнул.

***

Ничего не вышло, и в конце концов Блэк отвёл Маркуса в приют, пока Том возвращал Гарри в Мунго. Разочарование осталось, но его тяжесть была невелика. Было приятно не ожидать многого — иначе постоянные неудачи раздавили бы его. Малсибер вернулся на работу через две недели. Блэк, должно быть, хорошо поработал, потому что Малсибер верил, что попал в аварию, и вёл себя как обычно. Тому было всё равно на состояние Малсибера, физическое или эмоциональное, но небольшая часть его вила себя виновато, вспоминая слова Блэка: «Полагаю, Поттер тоже не будет в восторге от этого». Нет, Том также представлял, что Гарри не будет в восторге. Он не нарушил свою клятву — он никогда не собирался убивать Малсибера, но Гарри, конечно, расстроился бы из-за этого. Так что впервые более чем за месяц он зашёл в свой кабинет в Министерстве и попытался вынести внимание. Малсибер был в экстазе. Он показал ему различные проекты, обсудил законы, которые Том когда-то разработал, поморщился от статей, демонстрирующих визит Тома в магловский мир, и представил несколько стратегий для уменьшения ущерба. Том сбежал через полтора часа. Он укрылся в своём и Гарри доме, забрался на их диван и погрузился в новые книги. Он был измотан.

***

Путешествие во времени. Это было нечто потенциально полезное, оружие, которое Том мог использовать, чтобы изменить исход, который он никогда не согласился бы принять. Была, конечно, проблема — никто ещё не задокументировал создание Маховика времени, что означало, что его, скорее всего, не существовало. Тома могло бы соблазнить начать разрабатывать его самостоятельно, но что-то его останавливало. Из того, что он видел в воспоминаниях Гарри, большинство Маховиков времени могли перенести человека только в недавнее прошлое. Более того, если бы он вернулся в день, когда Гарри уничтожил их обоих, стерев свои воспоминания, существовало бы две версии его самого. Даже если бы Том предупредил себя из прошлого, что бы он сделал? Что случилось бы с его нынешним «я», если бы события изменились и настоящее, каким он его знал, сместилось? Гарри был Повелителем Смерти, поэтому обычные примеры к нему не применялись. Том был… он даже не знал, кем он был. Риски перевешивали выгоды. Если бы у него ничего не осталось, он мог бы попробовать, но надежда всё ещё была, и он всё ещё работал, чтобы её осуществить. Он мог бы отправиться в будущее, если бы такое было возможно… Это могло бы помочь ему моделировать своё настоящее так, как он предпочитал. Но риски оставались, поэтому этот вариант тоже не был полностью жизнеспособным. В любом случае, Гарри вернётся к нему. У них снова будет свой дом. — Я не захочу быть больше нигде. — заверил его Гарри. — Лжец. — снова сказал Том.

***

Четыре часа. Это был единственный период, который Том мог провести с Гарри, даже если всё в нём жаждало больше моментов, больше контакта между ними. Оставаться слишком долго означало риск потерять себя навсегда. Сожаления, мольбы и клятвы, которые не интересовали Гарри, становились всё более настойчивыми и всепоглощающими, чем дольше Том сидел рядом с ним, и не раз он чувствовал, как его разум постепенно растворяется в тумане небытия. Он понятия не имел, что это вызывало — депрессия, попытки его магии защитить его, влияние пустого разума Гарри, но он сторонился этого ощущения. Ему нужна была его работа, ему нужно было выяснить, как всё изменить, а это означало, что он должен был заставить себя встать и уйти. Когда его не было, Блэк, Малсибер и Лестрейндж по очереди присматривали за Гарри на случай, если что-то случится. Ничего не случалось. Когда Том сегодня вошёл в палату Мунго, он ожидал примерно того же, но его встретила странная картина. Блэк стоял над Гарри, держа его за руку. Он вздрогнул от внезапного появления Тома и виновато отступил, как будто был пойман за тем, чего не должен был делать. Возможно, так и было. Тёмное чувство шевельнулось внутри Тома, временно поглотив груз, который он нёс, и придав вещам резкую чёткость. — Что ты делаешь? — ледяным тоном спросил он. — Отойди от него. Проклятие уже вертелось на кончике его языка, и Блэк, должно быть, это понял, потому что он поднял руки вверх. — Я просто смотрел на его кольцо. — поспешно сказал он. — Мне показалось, что я увидел что-то странное в его отражении, поэтому я хотел присмотреться получше. — Какое кольцо? — Его глаза сузились, когда Том широкими шагами приблизился к креслу Гарри. — На нём нет никакого… Слова застыли, когда его взгляд упал на блестящий камень. Зелёное стекло, переливающееся его магией, идеальный оттенок глаз Гарри и осколок из Зеркала Еиналеж сверху. Подарок, который он создал и подарил Гарри в последний счастливый вечер, который они провели вместе. — Что это? — спросил Гарри, нетерпеливо пытаясь открыть кулак Тома. — Дай мне, не дразни так! Том!» Он не думал об этом до сих пор. На острове он не видел, куда Гарри его положил — поцелуй вытеснил всё из его сознания, оставив только жгучее желание. Он никогда не видел, чтобы Гарри носил его, и тем не менее вот оно, украшающее его палец, как и должно было быть изначально. Оцепенение перешло в замешательство. Том посмотрел на Блэка, затем на кольцо, затем на Гарри и снова на Блэка. — Откуда оно взялось? — медленно спросил он. По какой-то причине его сердце споткнулось и ускорилось, усложняя работу его и без того истощённых лёгких. — Ты надел его на него? — Конечно, нет! — запротестовал Блэк. Он всё ещё держал руки поднятыми, как будто иррационально надеялся, что это защитит его от магии Тома. — О чём ты говоришь? Он всегда его носил. — Нет, не носил. — Носил. Я видел его каждый раз, когда посещал эту палату. Том смотрел на него, не в силах поверить, что такой уровень наглости может быть реальным. И от кого? От его собственного последователя, человека, который должен был знать последствия лжи ему лучше других. Если только… Ужасающая мысль вошла в его мозг, и его пальцы рефлекторно сжались на палочке. Если только Блэк не делал что-то с его разумом. Том сам придумал тактику промывания мозгов, но Блэк был его самым умелым и надёжным исполнителем. Если бы он мог проскользнуть мимо его защиты… Нет, это было невозможно. Окклюменция Тома была сильнее способностей Блэка. Он никогда не смог бы совершить такой подвиг, оставаясь незамеченным. С другой стороны, кто знал, что Блэк разрабатывает в Министерстве? Если бы он нашёл способ обойти окклюменционные щиты и исказить разум человека, несмотря ни на что… Это была убедительная идея, которую он почти поощрял. Добраться до Дамблдора было бы определением триумфа. Но применительно к самому себе она внезапно потеряла свою привлекательность. Беспокойство и подозрительность проникли под кожу, и Том обнаружил, что лихорадочно роется в своих воспоминаниях, пытаясь обнаружить какие-либо аномалии или несоответствия. Ему никогда не следовало создавать свой Отдел ментальных чар. Это принесло ему лишь горе и паранойю. — То, что ты не тайный лицемер, уже хороший старт. — заметил голос Гарри. — Я знаю. — сказал Том. Ему следовало понять это раньше. Блэк одарил его смущённым взглядом, и даже Гарри, казалось, вяло пошевелился в кресле. Это вывело Тома из оцепенения. — На нём не было кольца. — снова резко сказал он. — Ты что, держишь меня за дурака? Я провожу с ним каждый день, держу его за руки, целую его руки. Я бы заметил кольцо! Это кольцо в особенности! Я ему его подарил! Блэк слегка поморщился, как будто осознал, насколько нелепой была его ложь. Но его голос оставался упрямым, когда он сказал: — Я не знаю, что тебе сказать. Я видел, как он носил его раньше. Но некоторые сотрудники считают, что такие пациенты, как Поттер, не должны носить кольца или другие украшения, поэтому они могли его снять. Я несколько раз видел его лежащим на подоконнике. Возможно, это совпадало со временем твоих визитов. Это объяснение имело больше смысла, но Том отказался его принять. Что-то было не так, он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Блэк что-то скрывал, играл с ним в игры. — Как это кольцо вообще здесь оказалось? — спросил он. Блэк посмотрел на него невинным взглядом. — Оно, должно быть, было в одном из его карманов, и какая-то шумная ведьма нашла его и решила отдать ему. Я не знаю, могу спросить Лестрейнджа и Малсибера. Ты мне не веришь? Я могу пойти найти колдуна-медика, который это подтвердит. Естественно. Манипулирование слабым разумом какого-нибудь колдуна-медика заняло бы у Блэка несколько секунд. Том никогда не узнает правды. Он попал в ловушку, которую сам же и создал — снова. Он полагал, что всегда мог атаковать разум Блэка и заставить нужные воспоминания всплыть на поверхность… Но делать это сейчас было опасно. Ему придётся подождать. Нацелиться и сломить Блэка было бы легче, когда он не ожидал этого. — Уходи. — приказал Том. Блэку не нужно было повторять дважды: взяв сумку, он поспешил покинуть палату. Том наблюдал, как он уходит, дождался, пока дверь закроется, а затем подошёл к Гарри. Гарри не смотрел на него, предпочитая изучать что-то за окном. Кольцо продолжало искриться на его пальце, и Том осторожно сжал его руку, поднося её ближе к своим глазам. Это было то же самое кольцо, его кольцо. У него не было ни малейшего понятия, откуда оно могло взяться — возможно, Блэк говорил правду, как бы невероятно это ни звучало. Иначе, зачем лгать о чём-то подобном, и где бы он вообще его нашёл? Возможно, оно действительно было в одном из карманов Гарри. Том настаивал на том, чтобы заполнить гардероб в Мунго большей частью его одежды: что, если Блэк решит сунуть нос, наткнётся на кольцо и решит надеть его на Гарри? У него были странные мыслительные процессы, так что ничего не было невозможным. Это было неважно. Кольцо было важно. Нерешительно Том заглянул в осколок. Различные образы мерцали, сливаясь и медленно формируя одну чёткую картину. Раньше он видел тщательно продуманный сценарий: он и Гарри сидят на тронах, коронованные, с безмозглыми человеческими куклами внизу, смотрящими только друг на друга. Видение было полно замысловатых деталей, нюансов и величия, и он мог бы изучать его вечно, открывая что-то новое при каждом взгляде. Образ, который он видел сейчас, не имел ничего общего с этой фантазией. Он был настолько простым и обыденным, насколько это возможно. Гарри, его глаза сияют осознанием и юмором, его губы изогнуты в тёплой улыбке. Просто Гарри, ничего больше, даже Тома рядом с ним нет. Как низко пали его приоритеты. Он не был уверен, что узнаёт себя. Он не был уверен, что вообще осталось что узнавать. С хриплым смехом Том изменил угол руки Гарри, чтобы поднести кольцо ближе к своим глазам. — Посмотри на него. — пробормотал он. — Что ты видишь? — Ты самый важный человек в моей жизни. — сказал ему Гарри. — Никто не отнимет это у тебя. Что бы он ни видел в Зеркале раньше, это имело какое-то отношение к Тому — румянец Гарри и его смутные объяснения говорили о многом. Но что он видел сейчас? Было ли что-нибудь в стекле вообще или оно было пустым, неспособным отражать желания сломленного разума? Гарри отказывался смотреть на кольцо, как бы Том ни старался заставить его. Его глаза упрямо смотрели в окно, и он игнорировал всё остальное. Игнорировал его. С безнадёжным вздохом Том осторожно сложил руку Гарри, прижимаясь к ней в лёгком поцелуе. — Я бы хотел знать, чего ты хочешь. — сказал он. — Я бы хотел знать, как тебе это дать. — Перестань разрушать себя. — приказал Гарри. — Ты хотел заниматься политикой — делай это. Сделай мир лучше. Покажи мне, что я не совсем ошибся и что моя любовь к тебе принесла хоть что-то хорошее в жизни других. Возможно, однажды этого будет достаточно. — Я не знаю, будет ли этого достаточно. — Том опустил голову. Теперь, когда адреналин от вида кольца прошёл, он снова почувствовал себя выжженным — внутри него не было ничего живого или целого. — Когда я пытался сделать это раньше, я знал, что ты будешь рядом, чтобы увидеть это, даже если ты не вернёшься ко мне. Но теперь… ты здесь, но это не ты. Не совсем. Тебе всё равно, так для кого мне менять мир? Всё кончено. Всё кончено. Признание этого вызвало у него новый прилив тоски. Его плечи опустились, и он зарылся лицом в колени Гарри, пытаясь сосредоточиться на тепле его тела. Исследования оказались тщетными. Всё, что он прочитал, указывало на то, что воспоминания, стёртые Обливиэйтом, исчезли навсегда — они не были просто заслонены пустотой, они были разбиты в ничто. И не было ничего, чем можно было бы их восстановить. Изменит ли это десятилетия дальнейших исследований? Появятся ли новые открытия и дадут ли ему ответы, которых он хотел? Он надеялся на это, но эта вера угасала день ото дня. Месяц. Всего лишь месяц, и он уже был выжат. Его разбивали, восстанавливали, разбивали заново, и в этот момент он чувствовал себя насмешкой над тем, кем он когда-то был. Даже его физическая целостность казалась хрупкой, под постоянной угрозой коллапса. — На этот раз я даже не лгал тебе. — сказал Том. Знакомый ужасный прилив горечи и отчаяния закружился в нём, увлекая его вниз, и укус раздражённых слёз обжёг его глаза. — Я не сделал ничего плохого, по крайней мере, не настолько плохого. Я старался, обещаю тебе. Я старался. Я никогда не использовал на тебе никаких ментальных чар, и это никогда не было моим намерением. Я никогда не заставлял тебя что-либо чувствовать. Почему ты мне не поверил? Всё могло быть иначе. Мы могли бы всё выяснить, если бы только… — его голос затих. Если бы только он был честнее раньше. Если бы только он дал себе и Гарри несколько дней на размышления, вместо того чтобы поддаться безумию, которое охватило его. «Слишком поздно для сожалений и вопросов „что, если“», — написал Гарри в одном из своих писем. Том горько рассмеялся. — Да. — согласился он. — Слишком поздно. Хотя ты и решил вернуться ко мне, твоё доверие ко мне исчезло. Ты сам это сказал: ты всё ждал, когда произойдёт худшее. Если бы это был не Отдел ментальных чар, это было бы что-то другое — рано или поздно ты нашёл бы причину ненавидеть меня. Ты вернулся, но ты также и не вернулся, потому что, несмотря на твои слова, ты меня не простил. Не по-настоящему. Рука Гарри дёрнулась. Том резко поднял голову, его сердце подскочило от внезапной надежды, но взгляд Гарри оставался отстранённым. Покачав головой, он опустил её обратно на колени Гарри. — Мне жаль. — прошептал он. — Я должен был сделать больше. Я должен был заметить твои сомнения, и мы должны были их обсудить. То, что ты подумал, что я мог бы использовать магию, чтобы исказить твой разум и манипулировать тобой, чтобы ты захотел быть со мной… довести тебя до этого состояния — это моя самая большая неудача. Я никогда не прощу себя за то, что позволил всему зайти так далеко, даже не заметив этого. Тишина. Только тишина отвечала ему. — Не связывайся со мной. — выплюнул ему Гарри. — Я не отвечу. До лета ты для меня не существуешь. Я не могу даже смотреть на тебя. — Я могу подождать до следующего лета. — пробормотал Том. Теперь, когда он произнёс слова, которые хотел, последние остатки сил покинули его. Его мысли стали вялыми, магия затуманивала его чувства и пыталась одурманить его в своих слабых попытках защиты. — Тогда ты посмотришь на меня? Ответишь? Рука Гарри снова двинулась, на этот раз сильнее. Казалось, он излучал беспокойство, но Том в последний месяц пережил столько заблуждений, что не потрудился поднять голову. Следующие четыре часа он провёл так, слишком уставший, чтобы дышать, не говоря уже о том, чтобы двигаться. Две недели спустя он лежал на диване, читая очередной толстый том о памяти и разуме, когда в дом ворвался Лестрейндж. Его глаза были дикими, волосы почти такие же растрёпанные, как у Гарри. Это было немного забавно: был период, когда Лестрейндж намеренно пытался укладывать волосы, как Гарри. Только его попытки были очевидно фальшивыми — ему никогда не удавалось достичь того же уровня подлинного хаоса и бунтарства. Теперь он неожиданно приблизился к этому, хотя Том сомневался, что это было сделано намеренно. Судя по поведению Лестрейнджа, он был слишком взвинчен, чтобы думать о таких вещах, как вежливость и уважение, не говоря уже о волосах. — Ты с ума сошёл? — ровно спросил Том. Он медленно закрыл книгу и сел. — Кто дал тебе право вламываться в мой дом без предупреждения? Это был недостаток в сокрытии Блэком того, что случилось с Малсибером. Если бы Лестрейндж знал, он бы дважды подумал, прежде чем так его не уважать. Ему срочно требовалось дисциплинирование. Но даже магия Тома, казалось, не проявляла интереса. Она оставалась дремлющей, пассивной — её искра была тусклой. Том не был уверен, нужно ли пытаться её разжечь. — Прости! — воскликнул Лестрейндж. — Но я должен сказать, Том! Это важно! Они… Он внезапно замолчал. Старый Том уже добился бы от него того, что хотел, но теперь он просто ждал. Лестрейндж смотрел на него округлившимися глазами, казалось, удивлённый, что ничего не происходит. — Ты в порядке? — осторожно спросил Том. — Я имею в виду, помимо очевидного. Желание проклясть его подняло голову, но оно оставалось слабым, так что игнорировать его не составило особого труда. — Я хочу услышать просвещающую причину твоего визита. — сказал Том вместо этого. — И, если я не буду впечатлён, я заставлю тебя пожалеть о своей дерзости. Слова звучали механически, не так угрожающе, как ему хотелось бы, но они, казалось, имели некоторый эффект. Лестрейндж поджал губы, и множество противоречивых эмоций промелькнуло на его лице. Это было достаточно любопытно, чтобы Том наблюдал, но недостаточно любопытно, чтобы заставить его попытаться их расшифровать. Лестрейндж, казалось, боролся с чем-то. Он открыл рот, снова закрыл; посмотрел на Тома, затем отвернулся; нервно облизал губы. Тишина затянулась, пока не стала слишком скучной, и Том был вынужден её прервать. — Если ты собираешься стоять здесь, разинув рот, как рыба, можешь убираться. У меня есть дела поважнее. — Какие именно? — внезапно спросил Лестрейндж. — Какие дела поважнее? Выгнув бровь, Том поднял свою книгу. Лестрейндж прочитал название и поморщился, ярость на мгновение исказила его невзрачные черты. — А что, если ты не сможешь вернуть ему воспоминания? — спросил он. — Что, если они исчезли навсегда? Что ты будешь делать? Сидеть здесь и упиваться собой вечно? Ты наш лидер! Мы нуждаемся в тебе, нам нужно видеть, кому мы поклялись. Если Поттер ослабляет тебя до такой недееспособности, то, возможно, он обуза, и ты должен радоваться тому, что он наконец-то исчез из твоей жизни! Ты снова можешь стать сильным и осуществить все свои планы, не позволяя ему контролировать каждое твоё решение! Гнев, который до этого оставался погребённым под горем и разочарованием, наконец вырвался наружу. Том поднял голову, могучий, как и прежде, шипя от ненависти и негодования, и палочка сама прыгнула ему в руку, прежде чем он сознательно потянулся за ней. — Круцио! — сказал он. Глаза Лестрейнджа расширились, а затем он упал на пол, корчась и крича ещё громче, чем Малсибер. Том никогда по-настоящему не использовал это заклинание. Оно не стоило потенциальных последствий. Но Гарри теперь было всё равно, Министерство можно было контролировать, а Лестрейндж это заслужил. Было интересно, как его тело продолжало выгибаться и изгибаться под неестественными углами. Казалось, его тянули в семь разных сторон одновременно, и, если бы заклятие не было таким разрушительным, Том с удовольствием позволил бы ему продлиться, чтобы изучить все его эффекты и сравнить их от человека к человеку. Но хотя он презирал Лестрейнджа, он ещё не презирал его настолько сильно — он всё ещё был полезен. Поэтому он прервал заклинание, и, когда Лестрейндж продолжал кричать, как будто его тело не осознавало, что пытка закончилась, Том не мог не улыбнуться. — Немного медленно соображаешь, не так ли? — спросил он. — Это меня не удивляет. Твой безумный разум всё ещё не может понять, что меня никогда не будут интересовать отвратительные вещи, о которых ты постоянно фантазируешь, поэтому вполне естественно, что твоё тело следует этому примеру. Лестрейндж замолчал. Постепенно ему удалось свернуться в дрожащий комок. Его глаза всё ещё выпучивались, тонкий слой слёз вытекал из них, чтобы тут же быть заменённым новым. Резкий неприятный запах начал исходить из-под него, и Том брезгливо сморщил нос от удивления. — Жалкий. — выплюнул он. Все пачкаются под Круциатусом? Гарри нет, а он был моложе. Схватив книгу, Том встал. — Убери за собой, прежде чем уйдёшь. — раздражённо предупредил он. — И никогда не входи в наш дом без предварительного явного приглашения. Я не хочу, чтобы ты присматривал за Гарри — Блэк и Малсибер могут разделить твои смены между собой. А ещё лучше, я заберу твои смены себе. Его сердце пропустило удар от этой идеи. Были веские причины для регулирования времени, которое он проводил с Гарри, и он мог бы вспомнить их, если бы подумал достаточно долго… но он не хотел. Сидеть рядом с Гарри, заниматься своими исследованиями там — это было бы желанной передышкой от этого молчаливого дома, который больше не казался ему домом. Ну и что, если его прогресс уменьшится? Не то чтобы ему было чем похвастаться значительным успехом. Всё, что он делал, было бесполезно. Всё было бесполезно в целом. Мир был бесполезен. Люди в нём были бесполезны. — Скоро. — пообещал он себе, хотя не был до конца уверен, что именно имел в виду. Всё больше и больше людей начинали пялиться на него, когда он выходил на улицу. Он не читал газет, и его последователи больше не приносили их, поэтому Том понятия не имел, что о нём говорят. Однажды он пробирался по одной из грязных магловских улиц, когда его внимание привлёк мужчина. Он шёл самодовольно, его черты застыли в надменной ухмылке, а его дорогая одежда выделялась на фоне того, что носили большинство других людей. Что-то дёрнуло Тома изнутри, лёгкое прикосновение далёкой знакомости, и когда он сосредоточился на лице мужчины, пришло внезапное осознание. Его отец. Должно быть, так и есть. Сходство было почти шокирующим. Это казалось нереальным — встретить своё старое отражение так, когда он меньше всего этого ожидал. Казалось нереальным видеть человека, о котором он мечтал в первые годы своей жизни, человека, которого он возненавидел со страстной жаждой мести. Его рука автоматически скользнула к палочке, различные варианты заклинаний и проклятий мелькали в его сознании, но один голос был сильнее всего. — Твой отец, скорее всего, не знал, что ты стал сиротой. — мягко упрекнул его Гарри. — Я верю в тебя, Том. Его хватка ослабла. Незнакомец прошёл мимо, и Том не потрудился обернуться, чтобы ещё раз взглянуть на него. Кого волнует какой-то отвратительный магл? Он умрёт, как и все остальные. Все они.

***

Огонь. Огонь был прекрасен. Он был горячим, даже когда Том чувствовал себя постоянно холодным. Он сидел перед камином, уставившись на яркое пламя. Возможно, это были минуты, или часы, а может быть, даже дни — он не знал. Он просто продолжал смотреть, иногда проводя пальцами по огню и ожидая, когда тот лизнёт их. Гриффиндорские цвета. Красный и золотой, оба сплетённые в одном гипнотизирующем танце — оба напоминали ему о Гарри. — Спасибо. — сказал довольный Гарри, и Том улыбнулся бы, если бы его лицевые мышцы подчинялись ему. Они не подчинялись — они были скованы тем же оцепенением, что контролировало все остальные части его тела. — Не знаю, комплимент ли это. — ответил он вслух. — Я мог бы сделать тебе лучшие комплименты, если бы ты вернулся ко мне. Гарри ничего не сказал на это, поэтому Том снова сосредоточился на пламени. Наблюдать, как что-то горит, было почти успокаивающе. Было бы ещё более успокаивающе, если бы это что-то кричало. Крики заглушили бы проклятую тишину в его голове.

***

Люди пялились на Тома. Снова. Замешательство и нарастающее раздражение следовали за Томом на каждом шагу, пока он ежедневно шёл в Мунго, но он не удосужился отреагировать, даже обернуться и злобно посмотреть на них. Регистрировать эти взгляды было единственным, на что он мог себя заставить. Мысли о том, чтобы покончить со всеми ними, оставались утешительными. Они занимали всё больше и больше времени, и с каждым днём он всё меньше обращал на это внимание. Гипотетически, он мог бы убить эту конкретную толпу менее чем за минуту. Возможно, ему следовало избавить себя от дилеммы и сделать это три месяца назад, сжигая мир каждого так же, как сгорел его собственный мир. Искушение постоянно присутствовало — оно дразнило его совесть каждый раз, когда он видел, как кто-то улыбается, или смеётся, или находится вместе. Но пока он сдерживал себя. Он вставал, одевался, выходил на улицу и игнорировал людей с их вопрошающими взглядами. Бездумно он щёлкнул пальцами, наблюдая за огненностью искр, вызванных этим простым движением. Это зрелище вдохнуло тёмное удовлетворение в его грудь. Да. Он мог бы поджечь эту вселенную. Сначала этот город, потом эту страну. Затем всё остальное. Тех, кто живёт вечно, нельзя остановить, сколько бы сил ни пыталось их сломить. Он мог делать всё, что хотел. Но не сейчас. То, чего он всё ещё хотел, — это сохранить волшебный мир таким, каким его знал Гарри. Убедиться, что ничего не изменилось, что каждое здание, каждая улица и каждое дерево остались точно там, где были. Именно так, как Гарри их помнил. И когда Гарри вернётся к нему, когда Тому удастся восстановить его воспоминания, они смогут начать всё заново. Раскрасить мир в цвета, которые Гарри хотел видеть, воплотить его законы и его видение. Он попытался сосредоточиться на этой мысли, войдя в больницу Святого Мунго и пройдя в знакомую палату. Эта идея будущего, туманная и недостижимая, была единственным, что сдерживало его руку — она одна боролась с подступающей чернотой и отталкивала её, прочь от его сердца. Потому что, если бы она достигла его… Не осталось бы никого, кто исследовал бы способы отмены эффектов Обливиэйта. Никого, кроме него. И когда он преуспеет и Гарри наконец-то посмотрит на него, как раньше, им обоим придётся привыкать к новому пустому миру вокруг них. Тому эта идея нравилась, но он знал, что Гарри нет. Это была единственная причина, которая заставляла его колебаться. Подойдя к нужной двери, он остановился. Глубоко вдохнул, готовясь к тому, что всегда ждало внутри. Затем он замер. Кто-то был в комнате Гарри. Слышались приглушённые голоса, спорящие голоса, которых определённо не должно было быть там в то время, когда он отсутствовал. Тёмное чувство развернулось в его груди. Том резко распахнул дверь, его рука сжимала палочку в предупреждающем жесте, но темнота отступила, когда он увидел, что это был всего лишь Лестрейндж. Голова Лестрейнджа резко повернулась к нему, испуганный взгляд застыл на его лице в комичном выражении удивления. Гарри уже смотрел в его сторону, и на одно блестящее, прекрасное мгновение Тому показалось, что он увидел осознание в его глазах. Он сделал вдох, его сердце дико затрепетало, но как только он моргнул, оно исчезло. Зелёный взгляд потускнел до ненавистно знакомого безразличия, и Гарри отвернулся, апатично глядя в окно. Его сердце упало. Том ненадолго закрыл глаза, надеясь стряхнуть подступающее разочарование от того, что снова всё представилось. Это не сработало, поэтому он сделал то, что умел лучше всего: направил своё горе в ярость. — Что ты здесь делаешь? — ледяным тоном спросил он. — Я не помню, чтобы велел тебе присматривать. Лестрейндж встал. Он всё ещё выглядел взволнованным, но теперь на его лице появилось новое выражение — выражение гнева, что было удивительно. — Я вызвался добровольно. — пробормотал он. Неуважительно. Как странно. — Я отправил тебе сову. Я надеялся, что ты для разнообразия останешься в кабинете, вместо того чтобы тратить здесь время. Том замер. — Прошу прощения? — медленно спросил он. Неужели предыдущий урок ничему не научил этого болвана? Лестрейндж прикусил губу, на мгновение опустив взгляд, прежде чем бросить злобный взгляд на Гарри. — Неважно. — выплюнул он. — Я пойду. Он выскочил, хлопнув дверью с такой силой, что стены задрожали. Брови Тома поднялись на лоб. — Мне кажется, Лестрейндж забывается. — сказал он. — Возможно, я был слишком снисходителен. Мне следует преподать ему ещё один урок. Как ты думаешь? Как и ожидалось, Гарри не ответил, его пустой взгляд был прикован к окну. Со вздохом Том опустился рядом с ним. — Разве это не странно? — спросил он. — Я думал, наказание должно заставить людей одуматься. Но вместо того, чтобы трусливо сжаться, как он должен был после Круцио, Лестрейндж стал смелее. Когда он оставил меня одного, я думал, это потому, что он слишком испугался, но после сегодняшнего выступления я уже не так уверен. И мне некомфортно, что он присматривает за тобой, несмотря на мои приказы, когда он так непредсказуем. — Со мной ничего не случится. — поклялся Гарри. Том кивнул. — Я знаю. — сказал он. — Что он мог сделать? Ты ведь не можешь умереть. Всё, что могло случиться, уже случилось, мне больше не от кого тебя защищать. В конце концов, ты сам оказался самой большой угрозой для себя… как будто я этого не знал. Нож. Заклинания. Напиток Живой Смерти. Снова и снова Гарри доводил себя до грани смерти, чтобы установить над ним контроль. И это сработало, до определённой степени. Ужас был частью жизни Тома годами — это был постоянный тёмный шёпот, который побуждал его спешить, работать усерднее, чтобы найти способ обеспечить бессмертие Гарри. — Я не собираюсь убивать себя. — успокаивал его голос Гарри, но он имел в виду: «Я планирую сделать что-то похуже». — И ты сделал. — безучастно заметил Том. Постепенно тьма вытеснила остатки света из его груди, и он опустил голову, погрузившись в свои мысли. День за днём без чего-либо, что можно было бы праздновать. То тусклое и недостижимое будущее — было ли оно реальным? Или это была иллюзия, искра, которая угасла месяцы назад, оставив лишь призрачный свет? — Ты беспокоишься, что со мной что-то случится, но тебе будет всё равно, если весь мир загорится. Верно? — Верно. — согласился Том. — Сначала я наложу защитные чары на твою палату. И на несколько других мест тоже. Затем я сожгу всех остальных. Гарри наклонил голову в его сторону. Том попытался притвориться, что это было сознательное движение, но по какой-то причине на этот раз притворство не сработало. Темнота продолжала кипеть в его груди, и окна начали дрожать под натиском его кровожадной магии. Он мог действовать или мог убаюкать её обратно. Два варианта с двумя драматически разными результатами. Убить всех сейчас? Или попробовать снова? — Мы говорим о чьей-то жизни! — запротестовал Гарри. — Ты понимаешь это? Ты понимаешь окончательность смерти? — Больше нет. Я бессмертен, помнишь? — пустая улыбка исказила его губы в уродливом оскале. — Окончательность смерти ничего для меня теперь не значит. Как и жизни других. Ещё одно движение головой, новый подёргивание руки. Казалось, даже в своём бессознательном состоянии Гарри не нравилось слышать о разрушении. — Ну, если тебе это так не нравится, может быть, тебе стоит вернуться? — сказал ему Том. — Разве ты не спаситель? Вернись. Снова спаси мир. Вместе мы могли бы сделать его самым безопасным местом на всю вечность. На этот раз никакой реакции. Может быть, Гарри не был заинтересован в спасении кого-либо.

***

Следующий месяц тянулся невыносимо. Единственное изменение заключалось в том, что Том перестал выходить на улицу. Он трансгрессировал в Мунго из своего с Гарри дома, а затем аппарировал обратно. Когда ему что-то было нужно, он отправлял Апофиса своим последователям — вероломная птица поначалу предпочитала компанию Гарри, но теперь снова начала благоволить Тому. Это не было удивительно. Гарри был слишком далеко, чтобы даже птица сохранила ему верность. Исследования замедлялись. Всё чаще Том обнаруживал себя неподвижно сидящим на диване, безучастным и незаинтересованным в том, что могли предложить книги. Любая потенциально полезная информация разбивалась о подтверждение одной суровой истины. Самостоятельно наложенное Обливиэйт уничтожало каждое воспоминание, к которому прикасалось. Когда оно было направлено на большой объём воспоминаний, ничего вообще не могло выжить, что делало восстановление Гарри вдвойне невероятным. Повреждение мозга было третьим фактором, который сводил возможность восстановления чего-либо на нет. Никакие уникальные идеи, никакие изобретённые контрзаклинания не могли этого изменить. Всё было против Тома. Против Гарри. Хотя кто знал о Гарри? Тому хотелось верить, что Гарри передумает, если у него будет шанс, но в эти дни эта уверенность таяла. У него не осталось сил, чтобы обдумывать это. Его ослабленные силы можно было объяснить тем, что он почти полностью перестал есть, но еда не была необходима, поэтому он не утруждал себя. Он не утруждал себя и принятием душа. Прикованность к одному месту погружала его в полуразмытое состояние, которое приносило с собой желанное спасение. Спасение. Ему нужно было только спасение, в какой бы форме или виде оно ни пришло. Блэк, Малсибер и Лестрейндж перестали пытаться связаться с ним — они, вероятно, тоже сдались. Том не знал, что происходит с его карьерой и другими его союзниками, и не проявлял интереса к тому, чтобы узнать больше. Однажды утром Апофис принёс ему газету с любопытным заголовком: «Новый успех! Том Слизерин завоёвывает титул самого любимого представителя Министерства!» Том моргнул, увидев это. На мгновение ему показалось, что, возможно, его тело ходит без его ведома, а его разум сидит здесь, на диване, но, изучив свои руки и наколдовав пламя, чтобы обжечься, он отверг эту идею. Нет, он оставался телесным. Происходило что-то другое. Неохотно он начал читать статью, и слабый интерес испарился. Теперь это было очевидно. Блэк, должно быть, отчаялся и начал манипулировать сознанием и воспоминаниями людей, пытаясь сделать их более благосклонными к Тому и убедить их, что он всё ещё активно участвует в политической арене. Забавно. Но в конечном итоге бесполезно, потому что он не сможет делать это вечно, а Том никогда не вернётся. Эта мысль остановила его. Медленно, недоверчиво Том попытался повторить те же слова вслух. — Я не вернусь. — сказал он. Его голос был хриплым и настолько низким, что его было не узнать. — Я не вернусь. — повторил он. Ни в Министерство. Ни в политику. Ни в мир, каким он и Гарри его знали. — Я не вернусь. — повторил он в третий раз. Каждое повторение было резче предыдущего. Каждое обрывало последние тонкие нити, связывающие его с жизнью, которую он вёл последние 19 лет, и каким-то образом это приносило чувство освобождения. Том поднялся, чувствуя себя легче, чем за долгое время. Он оглядел комнату, задерживая взгляд на каждом месте и предмете, вспоминая все события, произошедшие здесь за последнее десятилетие. Украшение рождественской елки с Гарри. Совместное распитие какао, наблюдение за сменой цветов огней на ёлке. Игры в их саду, лепка снеговиков, просмотр фильмов на этом самом диване. Так много воспоминаний, обладающих такой яркой живостью. Он мог бы смотреть на них все даже сейчас, видеть Гарри сознательным и снова улыбающимся ему, но мысль о приближении к Омуту памяти вызывала у него тошноту. Он не мог с этим справиться. Просто не мог. Всё было кончено, и пришло время принять это не только на словах. Пришло время действовать. Его пальцы разжались. Книга, которую он едва касался, упала на пол, но Том проигнорировал её. Почему он вообще тратил на неё время? Это не поможет. Ни одна из этих книг не поможет. Всё было кончено. Ему нужно было навестить Гарри, пока он ещё мог.

***

Бессмертие. Такая обманчивая вещь. — Ничего хорошего там нет. — мрачно заключил Гарри, и на этот раз Том был склонен с ним согласиться. — Бессмертие — это проклятие. — пробормотал он. — Теперь я понимаю. Он потратил годы на его изучение, годы, которые теперь казались насмешкой. Единственное, чего он достиг, — это неспособность сбежать. Он был обречён жить в этом состоянии вечно, и у него было мало сомнений относительно того, что в конечном итоге с ним произойдёт. — Я ничего не могу сделать, чтобы чувствовать себя хотя бы отдалённо цельным. — мягко сказал Том. Гарри не смотрел на него — он больше не собирался этого делать. — Полагаю, со временем станет только хуже. Так что мне делать? Что я могу сделать, когда ты — Повелитель Смерти, и только ты можешь её призвать? Было бы поэтично, если бы он и Гарри умерли в один день. То, что его лишили этого, показалось бы трагедией, заставило бы его рассмеяться всего четыре месяца назад. Теперь он страдал из-за этой потери. Но… не всё было потеряно, не так ли? Гарри служил ярким примером этого. — Может быть, я мог бы присоединиться к тебе. — медленно сказал Том. Надежда расцвела в нём, как только последний слой поражения овладел его разумом. — Если Обливиэйт работает так хорошо… может быть, я мог бы стереть и свои воспоминания. Ни одна часть его не сжалась от ужаса при этой мысли, и это одно доказывало всё. Это могло быть решение, которое он искал, лучшее облегчение от реальности, которое он мог найти. Каждый день, не проведённый в этом болоте оцепенелого несчастья, был бы сладчайшей из наград. — Я думаю, ты сумасшедший. — признался Гарри. Он звучал смутно недовольным, и Том пожал плечами. — Я согласен, что уничтожение мира звучит веселее. — разрешающим тоном произнёс он. Его мёртвые губы попытались улыбнуться. — Тебе это может не нравиться, но мне нравится смотреть на боль людей. Мне это нравится — я нахожу это интересным и бодрящим. Мне это не нужно, когда я с тобой, или, по крайней мере, я могу найти что-то другое, чтобы отвлечься, но тебя здесь нет. В конце концов, наблюдение за тем, как все горят, может быть единственным хорошим, что мне останется. Это был бы его последний подарок самому себе. Почему он должен от него отказываться? Захватить весь мир будет нелегко — его, несомненно, убьют несколько раз, но это сделает эту последнюю игру ещё более захватывающей. Какой вкус у волнения? Он больше не помнил. — Но это может измениться в будущем. — сказал ему Гарри, и здесь Том должен был снова не согласиться. — Ты знаешь, что это не изменится. — возразил он. — Ты или никто, я говорил тебе это давным-давно. И сохранять мир для тебя не имеет смысла, когда ты не собираешься его видеть и ценить, так почему бы его не уничтожить? После этого я сотру свои воспоминания, и это будет всё. Ты и я, два бессмертных существа, бездумно блуждающих по мёртвому миру. Этот образ привлёк его. Он очень сильно его привлёк — таким образом, ему не пришлось бы страдать десятилетиями и рисковать потерять остатки своего рассудка в процессе. Он смог бы вкусить забвение, не полагаясь ни на кого и не опасаясь никого, потому что никого другого не существовало бы. Он и Гарри остались бы одни в мире, и, возможно, однажды их воспоминания вернулись бы сами собой. Это могло занять сотню, тысячу лет — кто знает? Возможно, эффекты Обливиэйта исчезали с веками. Или, возможно, новые, лишённые памяти версии его и Гарри в какой-то момент вновь обрели бы сознание и начали всё заново, как совершенно другие люди. — Я могу дать тебе ещё один шанс. — пробормотал Гарри, и блаженная улыбка коснулась губ Тома. — Спасибо. — выдохнул он. — Это всё, о чём я мог просить. Могу я считать это твоим согласием на мой план? Он всмотрелся в Гарри, надеясь уловить хоть какое-то движение, которое можно было бы использовать как знак, но вместо этого увидел пару зелёных глаз, смотрящих прямо на него. Он моргнул, не уверенный, мерещится ли ему или угол обзора так обманчив, но затем губы Гарри приоткрылись. — Ты совсем с ума сошёл? — рявкнул он. Это был… Это был его голос. Его выражение. Его взгляд. Его всё. Том уставился. Затем отшатнулся так, что опрокинул свой стул и рухнул вместе с ним, слишком ошеломлённый и слишком напуганный, чтобы защититься. Гарри продолжал смотреть на него, по его лицу пробегал целый ряд сложных эмоций, и это зрелище было настолько невозможным, что физически причиняло боль. Том вскочил на ноги и отступил к двери, его взгляд был диким, его мысли — ещё более дикими. — Блэк, — прошептал он. — Я знал, что он что-то делает с моим разумом. Это… его идея помощи? Эксперимент? Гарри приподнял бровь. — Не всем нравится экспериментировать, как тебе. — холодно сказал он. — Уничтожить мир? Стереть свои собственные воспоминания? Я знал, что ты можешь быть непредсказуемым, но это? Том покачал головой, пытаясь вернуться в реальность, но зная, что сейчас это ему не под силу. Внутри всё переворачивалось, сердце билось так быстро, что начало отдавать болью в грудину, и воздух стал обжигающе горячим. Он уже горел? Заметил бы он это, если бы горел? — Он заставляет меня видеть вещи? — пробормотал он. — Или он использует тебя как… как говорящий манекен? Я действительно здесь? Что это за место? Холодный гнев Гарри начал преобразовываться в более привычное выражение беспокойства, и Том не мог этого вынести. Это было… нет. Нет, он не мог на это смотреть. Это была пытка, и он терял рассудок — терял рассудок преждевременно, когда ещё не был готов! Он сделал единственное, что мог в таком кошмаре. Он побежал. Он бежал из Мунго, по улице, вверх по холму — прочь, прочь, прочь. Он не остановился, даже когда лёгкие начали гореть, потому что любая боль была хороша. Это было единственное осязаемое доказательство его физического существования. Пока его тело болело, оно было реальным, и никто, даже Блэк, не мог быть настолько хорош в имитации этого ощущения. Гарри поговорил с ним. Гарри, который был в коме. Который так тщательно стёр свои воспоминания, что осталась лишь пустая оболочка. Было только два объяснения этому. Либо он сошёл с ума, не осознавая этого, либо его подозрения были верны, и Блэк что-то делал с ним. Блэк. Ему нужно было найти Блэка, потребовать от него ответа. Том заставил свои ноги остановиться. Он тяжело дышал, его сердце билось так быстро, что удары сливались воедино. Болел и бок, и он подождал, пока боль утихнет, прежде чем схватить палочку и попытаться сосредоточиться. Он получит свои ответы. И если Гарри окажется искусственно сотворённой иллюзией, он узнает, как Блэк это сделал, и повторит это сам. Никому не позволено играть с его разумом и сводить его с ума — если он захочет погрузиться в мир иллюзий, он сделает это сам, не полагаясь ни на кого. Когда он найдёт способ воссоединиться с Гарри, будь то в безумии или в мире фантазий, ни у кого не будет сил разлучить их. Никогда больше. Если Блэк действительно изобрёл нечто настолько реалистичное и многослойное, Том убьёт его, прежде чем использовать его открытие и создать новый идеальный мир для себя и Гарри. Он закрыл глаза, сосредоточился и трансгрессировал прямо в свой кабинет, его магия окутывала его, шепча что-то и давая обещания. Том не мог дождаться, чтобы воплотить их в реальность.

***

Кто-то пытался остановить Тома. Другие пытались заговорить с ним. Некоторые потянулись, чтобы коснуться его, но его ледяная магия рявкнула на них, заставляя убрать свои грязные руки. Том шёл через Министерство, пока не нашёл Блэка: тот сидел на столе в переговорной, разговаривая с Лестрейнджем, расслабленный и самодовольный, как будто был на вершине мира. Больной дурак. Это место уже занято. — В чём был план? — спросил он. И Блэк, и Лестрейндж вздрогнули от неожиданности и повернулись, чтобы уставиться на него. — Том? — Лестрейндж немедленно встал. — Что случилось? Лениво Том махнул палочкой, отшвырнув его в сторону. Лестрейндж врезался в ближайшую стену и жалко грудой рухнул на пол, издав болезненный стон. Играть с ним давно стало утомительным. Лестрейндж был неважен. Блэк был тем, кто имел значение, кто показал себя противником — или, по крайней мере, подобием его. — В чём был план? — снова спросил Том. Блэк вынул свою палочку, но его хватка была нерешительной. Независимо от его навыков в магии разума, он не горел желанием сражаться с Томом в настоящей дуэли — и по уважительной причине. — Ты думал, что можешь бесконечно искажать мой разум, и я не замечу? Или ты использовал Гарри для своих больных игр? Мысль наполнила его яростью, но ещё более страшная внезапно расцвела прямо в центре его разума. Что, если настоящий Гарри, его Гарри, исчез? Спрятан где-то? Что, если это был заговор, разработанный Блэком вместе с Лестрейнджем и Малсибером, чтобы снова пробудить интерес Тома к жизни и, как следствие, к их работе? Возможно, они наняли кого-то и дали им Оборотное зелье, пытаясь превратить этого человека в Гарри, рассказывая им, как себя вести и что делать… Слишком много вариантов. Неприемлемое количество неопределённости. Ему нужно было понять, что происходит, и ему нужно было сделать это сейчас, прежде чем его собственная магия захлестнёт его и сотрёт последние следы гниющего в его мозгу рассудка. — Тебе придётся быть более конкретным. — осторожно ответил Блэк. Он сделал несколько неторопливых шагов назад, увеличивая расстояние между ними, вероятно, надеясь, что это даст ему достаточно времени, чтобы наколдовать щит, если Том нападёт. Возможно, он заблокирует одно или два заклинания, но остальные пять найдут свой путь к цели. Максимум, на что мог надеяться Блэк — это несколько секунд передышки. — Я был в Мунго, — сказал Том, его голос был наполнен спокойствием, которого он не чувствовал. — Сидел рядом с Гарри. А потом случилось нечто очень неожиданное. Можешь догадаться, что? То, как глаза Блэка метнулись к Лестрейнджу, говорило о многом, и челюсть Тома напряглась в ответ. Даже его пальцы дрожали от ярости. Увидеть Гарри, зная, что это нереально… большей пытки он не мог себе представить. Это было хуже, чем смотреть воспоминания в Омуте памяти, хуже, чем видеть сны и просыпаться. Боль была интуитивной, первобытной, и он не знал, как с ней справиться. Не после того, как он сдался и принял идею нового мира и новой личности без воспоминаний. — Я не знаю, что произошло, — наконец ответил Блэк, — но могу догадаться. Ты заметил что-то… странное в нём? Это не должно тебя удивлять. С тем повреждением, которое получил его мозг, кто знает, как он может реагировать на… Это была такая очевидная ложь, что Том не хотел слушать дальше. — Круцио! — сказал он. Зачем тратить время на разговоры, когда он мог найти ответы проще? Пытать Блэка, а затем взломать его истощённый разум с помощью Легилименции. Убить его и решить, что делать дальше. Глаза Блэка комично расширились. Он отпрыгнул в последний возможный момент, упал на руку и поморщился. И это один из тех людей, которых он считал самыми лучшими? — Круцио! — снова нетерпеливо произнёс Том. На этот раз у Блэка не было возможности сбежать, но его спасение пришло в форме, которой Том не ожидал. Лестрейндж появился из ниоткуда, прыгнув перед Блэком и закрыв его своим телом. Красный свет ударил его в грудь, и знакомые крики разорвали тишину. После паузы Том отменил заклинание и опустил палочку, слишком любопытный и нетерпеливый, чтобы продолжать пытать кого-либо, кроме своей цели, даже если этим кем-то был Лестрейндж. Тяжело дыша, Лестрейндж начал подниматься. Том наблюдал за ним, заинтригованный как этим внезапным проявлением самоотверженной храбрости, так и ошарашенным выражением лица Блэка. — Почему ты… — начал Блэк, но Лестрейндж перебил его. — Всё кончено. — Его голос был низким, хриплым рычанием. — С меня хватит. С меня хватит всего. На губах Тома появилась насмешливая улыбка. — Я никогда не думал, что слово «хватит» есть в твоём словаре. — протянул он. — Ты решил наконец обрести хребет? Или ты перенёс свои ничтожные привязанности на Блэка? Поздравляю, наверное. Вы двое составите… — Заткнись. Том замолчал, но только потому, что этот отрывистый приказ ошеломил его. Он никогда не знал, что Лестрейндж способен использовать такой дерзкий голос, особенно против него. Он ждал, теперь ещё более любопытный, и Лестрейндж резко рассмеялся. — Мне надоело. — выдохнул он. — Мне надоело, что ты обращаешься со мной, как с дерьмом, обращаешься со всеми нами, как будто мы ничего не значим. — Лестрейндж… — Блэк схватил его за рукав, но Лестрейндж отмахнулся. — Нет, — зарычал он. — Нет, я ему скажу. Пусть услышит правду, если хочет — Мерлин знает, это длится достаточно долго. — Но как же… — Мы им ничего не должны! Пусть гниют вместе, мне всё равно. Они больны, и они заслуживают друг друга. Мы же, наоборот, заслуживаем лучшего, и мы никогда этого не получим, если позволим им тащить нас обратно снова и снова. — Я не понимаю ни слова из твоей болтовни. — холодно произнёс Том. Взгляд Лестрейнджа был полон желчи. — Конечно, нет! — выплюнул он. — Ты ничего не понимаешь, кроме своей безумной одержимости Поттером. Другие люди для тебя не существуют, их чувства для тебя не существуют. Я не знаю, кто ты, но человек — это не то определение, которое я бы выбрал, и мне надоело отрицать это, цепляться за тебя, как будто, если я докажу свою верность ещё раз, ты наконец меня заметишь. Том рассмеялся, прежде чем смог остановить себя, и волна магии Лестрейнджа прокатилась по комнате, яростная и угрожающая. Она могла бы напугать любого другого, но его это только заставило смеяться ещё сильнее. — Потрясающее проявление силы, Лестрейндж, правда. — насмешливо сказал он. — Я впечатлён. Где ты был всю мою жизнь? Не могу поверить, что никогда не видел в тебе такого замечательного, талантливого волшебника. Без сомнения, ты должен быть любовью всей моей жизни. — Заткнись! — закричал Лестрейндж. Он дрожал, его тёмные глаза были полны слёз. — Заткнись, ублюдок, и слушай меня! Я не говорю о любви. Я знал, что этого никогда не произойдёт, я перестал надеяться на это давным-давно. Но я надеялся заслужить твою признательность. Твоё уважение. Я заслуживаю уважения от тебя! Я сделал для тебя больше, чем любой здравомыслящий человек, я оставался рядом с тобой, когда другие убежали бы! Кроме Поттера, конечно, но это потому, что он такой же извращённый, как и ты. Вы оба сумасшедшие. Так же быстро веселье сошло на нет. — Не говори о нём, — предупредил Том. Его магия трещала, но Лестрейндж лишь горько рассмеялся. — Или что? — спросил он, задыхаясь. — Что ты сделаешь? Пытать меня? Ты уже делал это всеми возможными способами. Уважение, Том, это всё, чего я хотел. Этого было бы достаточно, чтобы я оставался верен тебе навсегда. Но ты даже этого не мог мне дать. Ты не… ты даже не видишь во мне человека. Мы все для тебя просто тараканы, не так ли? Какие-то глупые насекомые, которых можно дрессировать, когда тебе захочется. Когда ты смотришь на мир, ты видишь только Поттера, и это самое ироничное, потому что, возможно, если бы ты дал мне хоть какие-то крохи, ты бы знал, что он притворяется! Том моргнул, не уверенный, правильно ли он расслышал. Слова не имели смысла, и он не мог составить из них ни одной картины. — Что? — спросил он вместо этого. Лицо Лестрейнджа было мокрым от слёз, но его глаза сияли торжествующим светом, отчего он выглядел безумным. — Он притворяется. — медленно повторил он, отчётливо выговаривая каждое слово. — Поттер притворяется, что потерял воспоминания. Он так и не довёл дело до конца со своим Обливиэйтом. Он струсил в последний момент. Он всё помнит и всё это время водил тебя за нос. Тишина наполнила комнату. Том стоял неподвижно, прикованный к месту, пока его разум пытался разобрать и проанализировать только что услышанные слова. Он пытался сдвинуть их, отделить каждый слой и добраться до их истинного смысла, но предложения отказывались сосуществовать в его голове. Вместо этого её начал заполнять туман, посылая волны оцепенения по его телу, и Том прикоснулся к своему горлу, пытаясь почувствовать свою кожу. Ничего. Казалось, он не в своём теле — или его тело не принадлежит ему. Чёрные пятна плясали перед глазами, и с каждой секундой чувство дереализации усиливалось. Лестрейндж… Это Лестрейндж говорил с ним, не так ли? И он лгал. Почему он лгал об этом? Почему он так лгал? Мир вокруг него завертелся. Том попятился, и даже это единственное движение вызвало тошноту в желудке. Он слегка наклонился вперёд, дыша носом и отчаянно пытаясь сориентироваться. Сосредоточиться. Он должен сосредоточиться. Он был реален, он стоял в конференц-зале Министерства и смотрел на Лестрейнджа и Блэка. На Лестрейнджа, который сказал… — Как ты смеешь? — прошептал Том. Его голос дрожал, пока его магия шипела в волнении, не зная, что делать и куда направить свою энергию. — Смерть будет слишком милосердным наказанием за твои слова. Я заставлю тебя проклясть день своего рождения. Если бы только он мог лучше держать палочку… дрожь продолжала пробегать по его пальцам, и удерживать их сжатыми требовало неимоверных усилий. — Правда? — горько фыркнул Лестрейндж. — Ты мне угрожаешь? Почему я не удивлён? Вместо того чтобы проявить хоть какую-то благодарность… — Благодарность? — Слово показалось чужим на его языке. Говорить было трудно. — Ты смеешь требовать моей благодарности? Гарри неприкосновенен. К этому времени, я думал, ты это поймёшь. Я мог бы простить твои другие лжи, но лгать о нём… втягивать его в это, в этот больной заговор, который вы с Блэком затевали за моей спиной… Лестрейндж зарычал и яростно провёл рукой по волосам. — Я ни о чём не лгу! — выплюнул он. — Это правда. Воспоминания Поттера целы. И да, ты должен быть мне благодарен, потому что кто знает, как долго он иначе будет мучить тебя? Он обращался с тобой как с лабораторной крысой в течение этих четырёх месяцев, но тебе даже будет всё равно, верно? Ты с готовностью падёшь на колени и будешь поклоняться ему, и до конца своей вечной жизни ты будешь благодарить его за то, что он принял тебя обратно, вместо того чтобы ненавидеть его за то, что он сделал с тобой! Что-то сильное дёрнулось в его груди, что-то похожее на безумную, отчаянную надежду. Слова покинули его, и Том издал сдавленный звук. Он не… понимал. Его тело медленно возвращалось к жизни, со всеми его перевозбуждёнными кровеносными сосудами и нервными окончаниями, которые продолжали кричать от агонии, но его разум всё ещё не мог осмыслить реальность, разворачивающуюся прямо перед ним. Это не могло быть правдой. Блэк. Это должно было быть его работой. Потому что мир, где Гарри притворялся, что ничего не помнит, и где Лестрейндж огрызался ему в ответ, был миром, который Том не знал. Его окружение физически ощущалось реальным, но на всех других уровнях в нём не было ничего правдоподобного. Манипуляции разумом. Как он вырвался? Хотел ли он вообще? Возможно, ему следовало остаться и посмотреть, что произойдёт дальше. Но если Блэк создал эту новую вселенную, он мог так же легко её разрушить, и этого Том не смог бы пережить. Должно быть, он произнёс некоторые из своих мыслей вслух, потому что Блэк внезапно вздрогнул, его взгляд стал ещё более настороженным. — Хорошо. — осторожно пробормотал он. — Признаюсь, я солгал. Но я сделал то, что хотел Поттер. Разве отдавать ему предпочтение перед тобой в этой ситуации так уж плохо? Учитывая твои чувства к нему… И он ведь сказал, что это для тебя… Истерия угрожала вырваться наружу, когда мозг Тома снова попытался распутать клубок слов и их значений. Ничего не было ясно. Ничего не было понятно. Он хотел кричать от разочарования и замешательства, но его голос был слишком неустойчив, чтобы подчиниться ему. Том всё ещё пытался открыть рот. Звука не вырывалось, поэтому он с трудом сделал шаг к Блэку. Его ослабшие колени подогнулись, и, прежде чем он понял это, он обнаружил себя сидящим на полу, со сгорбленными плечами и опущенной головой — инстинктивная попытка защититься от новых слов. Слов, которые произносились на языке, который он не мог понять. Лестрейндж дёрнулся в его сторону, его глаза невероятно расширились, но с видимым усилием он сдержался. Всё в этой картине, в этом разговоре было безумием, поэтому Том снова попытался заговорить, выдавить хотя бы одно слово. — Говори! — прохрипел он. Он не был уверен, к кому он обращается, но, к счастью, ему не нужно было уточнять. Лестрейндж, казалось, исчерпал свой словарный запас, предпочитая смотреть на него грустными, скорбными глазами, в то время как Блэк неловко прокашлялся. — В тот день, когда ты позвал меня на поляну… — нерешительно сказал он. — Когда ты попросил меня проверить разум Поттера… Сначала я ничего не мог найти. Он был окклюментом, и окклюментом неплохим. Я не решался прорваться через его барьеры, потому что не знал, как ты на это отреагируешь, и… Мне было любопытно, почему он это делает. Ты сказал мне, что он стёр все свои воспоминания, но никто, кто это сделал, не смог бы так хорошо защитить свой разум. — Гарри не умеет окклюдировать. — хрипло сказал Том. Его сердце колотилось где-то в горле. — Он всегда был ужасен в Окклюменции. Блэк пожал плечами. — Тогда он, должно быть, научился этому где-то, потому что он определённо окклюдировал. Я решил, что он не хочет говорить с вами там, поэтому я сказал, чтобы ты шёл к Дамблдору. Как только ты ушёл, он заговорил со мной. — Он заговорил с тобой. — повторил Том. — Дамблдор? Блэк бросил на него странный взгляд. — Нет. — медленно сказал он. — Гарри. Имя пронзило его, как нож. Том согнулся ещё ниже, желая лишь одного — прижать лоб к твёрдому полу и впитать его холод. Его кожа горела. Его лёгкие горели. Он не мог собраться с мыслями, не мог контролировать своё дыхание. Его магия, в своём замешательстве, обратилась против него и теперь душила его, наполняя его до краёв, до точки взрыва. — Он не может говорить. — пробормотал Том. Его голос доносился издалека. — Гарри не может говорить. Он не сказал ни слова с того дня. Ни единого. — Тебе — да. — проворчал Лестрейндж, вытирая слёзы со своего лица рукавом. — Со мной он не замолкал. Читал нотации, был такой снисходительный и сочувствующий. — Это правда. — добавил Блэк, когда Том просто продолжал смотреть. — Он может говорить, и его воспоминания целы. На той поляне он был в шоке, было очевидно, что у него ещё не было никакого плана. Он просил… Умолял меня ничего тебе не говорить, дать ему время разобраться. Я согласился. Том не знал, что на это сказать. Большая часть его всё ещё была убеждена, что он спит: границы между реальностью и иллюзиями были так тонки, что он не мог отличить одно от другого. Его пульс продолжал биться где-то в висках, и он ничего не мог сделать, чтобы взять его под контроль. Всё, что он знал, всё, о чём он горевал и что планировал, превращалось в пепел — как он мог начать принимать это? Как он мог поверить, что всё это правда? — В следующий раз, когда мы встретились, я попросил тебя покинуть его палату и снова поговорил с Поттером. — продолжил Блэк. Чем больше он говорил, тем увереннее он выглядел, как будто слыша собственный голос, он обретал уверенность. — В тот момент он знал, чего хочет. Он попросил меня помочь ему поддерживать его притворство столько, сколько он сочтёт нужным, и я снова согласился. Я работал с сознанием целителей, которых вы привели — а также с персоналом Святого Мунго. Чары манипуляции сознанием сильно продвинулись, ты бы знал, если бы появлялся на работе хотя бы иногда. Все целители верили, что разум Поттера разрушен, и они будут продолжать верить в это, даже если ты пригласишь их обратно и попросишь посмотреть ещё раз. Том облизнул губы. В его голове была одна навязчивая картина, единственная часть, которая могла что-то доказать. — Кольцо? — спросил он. Он едва слышал себя, но Блэк поморщился. — Да. — угрюмо пробормотал он. — Поттер сказал, что хочет вернуть своё кольцо — он хотел посмотреть на осколок из Зеркала Еиналеж. Он сказал мне, где его найти, а ты прервал нас в самый неподходящий момент. Мои оправдания были ужасны, я знаю. Чудо, что ты ничего не заподозрил. Но… дело не в том, что он ничего не заподозрил. Он заметил странности, и у него были свои вопросы. Дело в том, что он не подозревал этого. Потому что, если Блэк и Лестрейндж говорили правду, то Гарри… Гарри… Мир снова резко накренился на своей оси, и Том снова издал ещё один сдавленный вздох. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком больно, чтобы быть реальным. Гарри никогда не подверг бы его такому аду. Зачем бы ему вообще… это не имело смысла. Только сумасшедший сделал бы что-то подобное, а Гарри не был сумасшедшим. Но если альтернатива заключалась в том, что он на самом деле был «мёртв ментально», и всё, что Том сейчас видел, было галлюцинацией… Он не знал, что думать. Разрушение и надежда столкнулись в безжалостной битве прямо внутри него, и он задохнулся от её сокрушительного удара. — Почему? — прошептал он. Он понятия не имел, что уточняет, только то, что он должен задать этот вопрос. Внезапно это показалось важнее всего и всех остальных. — Почему? — снова прохрипел он. — Почему? Блэк и Лестрейндж обменялись взглядами, оба выглядели неловко. — Почему я согласился пойти на план Поттера? — наконец удивился Блэк. Том ничего не сказал, его язык отказывался сотрудничать, и Блэк пожал плечами. — Честно? Потому что мне было любопытно, к чему это приведёт. Поттер оказался интереснее, чем я думал, и я считал, что его поддержка имеет свои преимущества. Я не могу сказать, что недоволен тобой как лидером, не считая последних четырёх месяцев, очевидно, но меня не устраивает твоё поведение и некоторые решения. Мне было интересно, что ты сделаешь, как только Поттер выполнит свой план. Если бы Том мог взять свою магию под контроль… Если бы он мог сделать что-то… Что угодно… Но тогда Блэк всегда был наименее надёжным союзником. Не совсем слизеринцем, будучи своего рода «шляпным чучелом»; никогда полностью не принадлежащим никому. Подчиняясь курсу, который Том установил, только до тех пор, пока он с ним соглашался; склонный к отвлечениям из-за своего извращённого чувства любопытства. Том всегда чувствовал, что Блэк может создать ему проблемы. Но он никогда не представлял, что это может зайти так далеко. А Лестрейндж? Что он мог получить от лжи ему? От сокрытия того факта, что Гарри… Гарри. Гарри. Даже мысль об этом имени подавляла его. Том вдохнул, надеясь наполнить лёгкие воздухом. Его тело, лишённое кислорода, полностью сосредоточилось на этой новой попытке, так что он снова обнаружил себя немым. Его глаза встретились с глазами Лестрейнджа, и румянец окрасил щёки Лестрейнджа. Смесь вины и гнева исказила его черты, пока они внезапно не затвердели. Он выпрямился, вызывающе глядя на Тома. — Если ты хочешь знать причины, — сказал он, — я скрыл правду, потому что согласился с Поттером. Я узнал, что у него есть воспоминания, случайно — я, возможно… — Лестрейндж поморщился. — Я, возможно, говорил ему что-то, что его разозлило, и он наконец сорвался на меня. Как только шок прошёл, я собирался тебе сказать, но Поттер… отговорил меня. Он поделился своими оправданиями, и, хотя я ненавидел их… ненавидел его… Я подумал, что они имеют смысл. Его слова имели для меня смысл. «Это, должно быть, сон», — решил Том. Лестрейндж никогда бы не сказал того, что только что сказал. Он никогда бы не работал с Гарри и не поддерживал бы его ни в чём, эта мысль была абсурдной. Он не знал, что выражало его лицо, но румянец Лестрейнджа углубился. Гнев вспыхнул в его глазах, когда он сжал кулаки. — Я хотел сказать тебе. — прошипел он. — Я каждый день хотел сказать тебе. Ты продолжал увядать, и я чувствовал себя таким безнадёжным… Я бы сделал всё, чтобы помочь тебе, абсолютно всё, и знаешь что? В этом разница между мной и Поттером. После всего, что ты со мной сделал, всех бесконечных способов, которыми ты унижал меня, я не мог смотреть, как ты страдаешь, поэтому, осознав, что не могу тебе сказать, я держался подальше. Поттер мог. Он провёл четыре месяца, видя и слушая, как ты разваливаешься, и он ничего не делал. То, что он мог пытать тебя таким образом, чтобы доказать свою точку зрения, говорит мне всё о том, кто он такой… И иронично, что, даже несмотря на это, я всё ещё согласен с его причинами. Даже если бы его голос вернулся, Том боялся его использовать. Вопрос жёг его язык — «какие причины?», но он не осмелился его вытолкнуть. Лестрейндж всхлипнул, яростно потирая глаза. — Я закончил. — сказал он наконец. — Я закончил быть твоим верным лакеем. Я собираюсь на время покинуть Англию, потому что… Потому что мне нужно время, чтобы найти себя и понять, чего я хочу. Если Поттер решил открыться тебе сегодня, значит, ты не оправдал моих оставшихся ожиданий от тебя как от лидера, и я не могу служить такому человеку. Я не могу посвятить свою жизнь тому, кто так нестабилен, кто никогда не будет ставить нашу работу и достижения в приоритет. Том смотрел на него пустым взглядом, и Лестрейндж покачал головой, снова выглядя на грани слёз. — Ты мне не друг. — тихо произнёс он. — Ты никогда им не был. И если ты не лидер, которому я могу доверять, то я не вижу смысла продолжать стоять рядом с тобой. Мой последний совет? Проведи свою вечность с Поттером и забудь о политике. Ты никогда ничего не построишь достойного, пока он остаётся центром твоего мира. Бросив на него последний, полный скорби взгляд, Лестрейндж вышел из комнаты. Том не смотрел, как он уходит — как только Лестрейндж рассказал всё, что хотел, о Гарри, он потерял всякую актуальность. Теперь всё зависело от Блэка. Но… зачем ему вообще Блэк? Он узнал то, что хотел, или, по крайней мере, самые важные части. Блэк был лжецом, который развлекался за счёт его горя, и хотя Тому придётся хорошенько подумать, что с ним делать, как и Лестрейндж, он не был важен. Гарри был. Если то, что они сказали, было правдой… если то, что видел Том, было правдой… это всё меняло. Это меняло весь его мир. Медленно, не доверяя своим ногам, чтобы они снова его не предали, он встал. Головокружение охватило его с новой силой, заставив пошатнуться, но Том толкнул себя вперёд. Ему нужно было уйти. Ему нужно было вернуться в Мунго и самому пережить всё, что там могло произойти. Если у Гарри сохранились хоть какие-то воспоминания, какие-то знания, это уже превосходило его самые робкие надежды. Но он не мог позволить себе доверять этой возможности. Его разум всё ещё плавал, его мысли переплетались и путались, пока их невозможно было разделить на чёткие части. Том едва понимал свои собственные чувства в тот момент, но одно он знал наверняка: полагаться на всё, что он слышал, было потенциальным смертным приговором. Если окажется, что Лестрейндж и Блэк разыграли над ним какую-то жестокую шутку, он боялся, что полностью сойдёт с ума, так, как он не планировал. И если их слова окажутся правдой… Он не знал, что произойдёт тогда. Сколько бы он ни пытался представить этот сценарий, всё, что он мог видеть, была пустота. Блэк, возможно, что-то сказал ему, но для ушей Тома это было лишь шумом. Неуверенно шагая, он выбрался из комнаты, затем из Министерства. Он не помнил, как трансгрессировать. Это оставляло ему единственную возможность — двигаться пешком. Святой Мунго был недалеко, так что, если ему удастся не упасть и не поддаться жадной пустоте, жаждущей поглотить его, он доберётся туда за двадцать минут. Единственная проблема заключалась в том, что его разум перестал регистрировать и воспринимать время. Он мог идти час или десять дней, и он не смог бы отличить. Его зрение сузилось до крошечного участка пути, и он продолжал переставлять одну ногу за другой, пока его мысли погружались во всё больший беспорядок. Голоса говорили в его голове. Большинство из них звучали как Гарри, поэтому Том пытался слушать, но было так много слов, что они создавали хаос вместо смысла. Он не знал, что они пытаются ему сказать. Когда он понял, что его ноги перестали двигаться, его зрение немного прояснилось. Он стоял у двери, ведущей в палату Гарри, ту самую, где он провёл четыре месяца в своём пустом состоянии, молчаливый и незаинтересованный ни в чём, что Том хотел сказать. Это ли ждало его там? Проснётся ли он и увидит, что это был странный сон? Его лёгкие сжались от прерывистых вдохов. Когда он попытался вдохнуть, воздух не проходил, поэтому он толкнул дверь, надеясь покончить с этим, прежде чем задохнётся до смерти. Сфокусированный и сознательный зелёный взгляд встретил его. Гарри всё ещё сидел в своём кресле, но оно было повёрнуто к двери, как будто он ждал гостей. — Привет, Том. — сказал он. Выражение его лица было нечитаемым, и оно вырвало что-то важное прямо из внутренностей Тома. Глубокое недоверие, бредовая надежда и острое чувство неправильности затопили его грудь, и он рухнул бы прямо там, если бы стена не поддерживала его вес. Его рот открылся, но ни слова не вырвалось — только хриплый вздох, который произнёс имя Гарри. Должно быть, он начал плакать в какой-то момент, потому что его лицо было мокрым, но у него не было ни сил, ни желания проверять это. Он смотрел жадно, отчаянно, убеждая себя, что то, что он видел, было реальным, но не мог полностью принять это. Его Гарри никогда бы этого не сделал. Его Гарри обратился бы к нему гораздо раньше. Но если он действительно здесь… Тогда Том примет всё. Он будет служить ему и поклоняться ему, слушать его и принимать от него указания. Он изменит мир или исчезнет в безвестности, даст маглам те же права, что и волшебникам, или оставит их в покое навсегда. Гарри нужно было только попросить. Гарри нужно было только сказать ему. Если он вообще был реален.

Часть вторая

— Я люблю тебя. — говорил Том. Это должно было быть так просто. Люди постоянно говорили друг другу слова любви, в любой, даже самой незначительной ситуации. Гарри слышал их чаще, чем мог сосчитать, хотя они почти никогда не были обращены к нему. Всё было хорошо. Это была жизнь, и слова всё равно значили меньше, чем поступки. Он научился забывать, что жаждал их, но хотя жажда ослабла, она никогда не исчезала полностью. Том не был тем, кто мог дать ему эти слова. Том никогда не понимал, чем должна быть любовь, и если он и понимал её, то его версия была искажена до неузнаваемости. Он, должно быть, тоже это чувствовал, потому что, что бы ни происходило и как бы сильно он ни чувствовал, он никогда не говорил Гарри о любви. Он никогда не называл свои чувства этим термином. До его писем. Когда Гарри впервые увидел «Я люблю тебя», написанное там, ему захотелось поцеловать эти слова со страницы. Его сердце нелепо затрепетало, пульс подскочил, и он читал строки снова и снова, безмолвно и вслух, пока его голос не охрип. Он не знал, почему это так важно. Он просто знал, что это так. И когда он услышал, как Том на самом деле произнёс их… Было слишком поздно. Каждая рациональная часть его понимала это. Эти слова ничего не значили, когда Дамблдор лежал мёртвый и истекающий кровью, когда план Тома включал промывание мозгов каждому, кто с ним не соглашался, когда он намеренно попирал все границы, установленные Гарри, охотясь за ним, душив его, отказываясь дать ему даже день, чтобы собраться с мыслями. Он потерпел неудачу. Он вырастил монстра — более мягкую версию, но всё же монстра, и сам стал им в этом процессе. Том никогда не изменится, и Гарри никогда не перестанет любить его — это был проклятый цикл, и единственный способ вырваться из него — разбить его в ничто. Он знал, какие это будет иметь последствия: воспоминание о Локхарте, выцветшая оболочка того, чем он когда-то был, было далёким, но ярким в его сознании, но Гарри был готов. И если он не был готов, физически было уже слишком поздно — его губы уже формировали заклинание, и его магия с необратимой точностью рвалась на поверхность. Никакие слова любви не могли это изменить. Но они изменили. Это было решение в долю секунды, внезапный приступ чисто эгоистичного отчаяния, и пока тело Гарри продолжало осознавать свою цель, его сердце решило следовать своим спонтанным прихотям. Последний слог Обливиэйта слетал с его губ, когда он изменил цель заклинания: вместо того чтобы направить его против бесконечного потока воспоминаний, состоящих из Тома, он нацелил его… куда-то ещё. Он не мог вспомнить куда. Это должно было быть одно воспоминание или небольшой набор, потому что никаких существенных провалов сразу не выделялось. Что-то исчезло из его разума, было тщательно стёрто Обливиэйтом, но это было то, без чего он, вероятно, мог жить. Возможно, это было случайное воспоминание о том, как он принимал душ или проводил день в Хогвартсе. Скорее всего, это всё ещё имело какое-то отношение к Тому, потому что Гарри сомневался, что его разум мог так быстро совершить такой резкий скачок. Безмолвный приказ его магии стереть всё сменился на стирание чего-то, и поскольку первый план заключался в том, чтобы убрать Тома из его жизни, второй должен был нести его последствия. Стёртое воспоминание, вероятно, было связано с Томом тем или иным образом, но сколько бы времени Гарри ни тратил на просмотр своих воспоминаний, он не мог найти ничего пропавшего. Тогда его тело ослабло, как только магия перестала пульсировать в нём. Было ли это от шока или от инстинкта, Гарри не знал, но его ноги подкосились, и он начал падать. Том поймал его — Том что-то говорил, но он не слышал ни слова. Кровь шумела в ушах, разбитые отражения воспоминаний, которые он должен был стереть, танцевали перед глазами, и ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. К тому времени Том сидел над телом Дамблдора, что-то делая… исцеляя его? Мысль была абсурдной и вызвала у него новый приступ головокружения. Гарри наблюдал с земли, чувствовал огромное количество энергии, которая продолжала разливаться по поляне, и пытался понять, что он сделал. Он не мог. Он чувствовал оцепенение, оторванность от реальности. Он не мог собрать силы даже повернуть голову в сторону: казалось, магия, которую он вложил в одно-единственное заклинание, сожгла всю его энергию. Что он сделал? Что он хотел сделать? Возможно, он просто выбросил случайное воспоминание на передний план своего сознания, пожертвовав им Обливиэйту, но это не казалось таким. Он был измотан до костей, и его голова была наполнена фрагментами почти сформированных идей и оправданий. В этот момент он не мог сказать, что было правильным, а что неправильным — абсолютно всё казалось нереальным. Его тело и разум были в глубоком шоке от того, что он был в секунде от совершения, и он был далёк от того, чтобы справиться с этим. Гарри закрыл глаза, надеясь, что отсутствие визуальных отвлекающих факторов поможет ему восстановить хотя бы подобие контроля, но ничего положительного не произошло. Он всё ещё чувствовал себя больным: оцепенение постепенно превращалось в яд, распространяя вину, стыд и ненависть к себе по самым глубоким закоулкам его разума. В последней отчаянной попытке остановить своё падение в эту адскую бездну, он применил Окклюменцию и попытался отгородиться от опустошающего замешательства. Это помогло. Гораздо более приятное оцепенение окутало его разум, и он вовсе перестал думать, просто оставаясь внутри этого пустого, безмолвного кокона. Окклюменция была даром, к которому у него никогда не было природных способностей, но практика творила чудеса даже с беспомощными учениками. Если бы Гарри пришлось овладеть ею ради себя, он подозревал, что никогда бы не преуспел, но он сделал это для Тома — всегда для Тома. Сначала чтобы убедиться, что он сможет скрыть правду о том, что случилось с Бет, от Дамблдора; затем, чтобы похоронить ситуацию с Миртл; позже, чтобы защитить воспоминания о поцелуе, которым он и Том обменялись. Быть хранителем Тома означало хранить его секреты, и, хотя Гарри никогда не достигал совершенства, его Окклюменция улучшилась достаточно, чтобы блокировать чьи-либо немедленные попытки получить доступ к его разуму. Он держался неподвижно. Он выдержал зондирование Тома. Он умер, когда Том убил их обоих, и когда он снова открыл глаза, его мысли стали лишь частично яснее. Каким-то образом ему удалось уговорить Блэка помочь ему хотя бы на некоторое время, и это было пределом его способностей и достижений на тот день. Он был неспособен ни на что другое, ни умственно, ни физически. В ту ночь он уснул ещё до того, как его голова коснулась подушки: это произошло так внезапно, что он мог бы просто потерять сознание. Тома не было с ним, когда он проснулся — теперь Гарри знал, что тот бросился искать лучших целителей разума. Лёжа в удивительно удобной кровати в Мунго, Гарри смотрел в потолок. Он думал. Он думал долго и упорно, и к концу третьего часа, к тому времени, как Блэк вошёл в его палату, у него появились смутные идеи о том, что он собирается делать. То, что ему рассказал Блэк, укрепило его решимость. Дамблдор был жив. Том был в отчаянии. И Гарри стоял на распутье. У него было два варианта, и ни один из них не предполагал раскрытия правды Тому. Первый заключался в том, чтобы закончить начатое, поднять палочку и стереть свои воспоминания навсегда. То, что произойдёт потом, его не касалось; любая трагедия и ужас, которые Том мог обрушить на мир, ничего для него не значили бы. Это решение могло стать благословением. Вечное сокрытие от боли разочарования и разбитого сердца было тем, чего жаждала часть Гарри. Эта часть была слишком уставшей, чтобы продолжать, чтобы продолжать придумывать средства контроля и наказания, которые только приводили к обратным результатам. Он не мог контролировать Тома, и никакие тактики не принесли бы ему долгосрочной победы. Полный отказ от борьбы был единственным шансом на мир, который он мог получить. И всё же, теперь, когда у него было время подумать об этом, Гарри не мог не поморщиться от чистого малодушия. Убегать? Скрываться в своём собственном убежище? Как он мог когда-либо принять такое решение? Он был многим, но никогда не был трусом. Это оставляло ему второй вариант. Использовать эту уникальную возможность, чтобы попытаться удалить самый большой источник яда, а именно самого себя, из жизни Тома… или увидеть худшее, на что Том был бы готов пойти. Убийство. Одурманивание людей и оставление их в таком состоянии на месяцы. Причинение им вреда. Попытки довести их до самоубийства. Переселение маглов. Масштабные манипуляции сознанием. Всё это было ужасно, и у каждого были свои конкретные причины. Том никогда не мог стать традиционно хорошим человеком, но его действия, как правило, имели логику. Чарлус, Бет, Дамблдор — Гарри был основной причиной каждой из этих смертей. Почти всё негативное, что когда-либо делал Том, было связано с ним: Том либо ревновал, либо защищал, либо, как показала временная смерть Дамблдора, был достаточно мстительным, чтобы убить того, кого он винил в своём и Гарри расставании. Но что, если Гарри действительно не существует? Что, если он исчез, и у Тома нет возможности до него дотянуться? Что бы он сделал? Должна быть какая-то черта, и окончательное удаление себя из жизни Тома было единственным способом найти её. Может быть, Тома нельзя было остановить, но ему можно было противостоять: Гарри нужно было только понять, как это сделать. Если любовь к нему подтолкнула Тома к совершению большинства его злодеяний, то, возможно, было бы лучше, если бы они в конце концов отпустили друг друга. Если бы прошло время, и Том отказался от него, поглощённый политикой или другим источником страсти, Гарри мог бы в конечном итоге тихо удалиться. Мир был бы безопаснее, если бы Том перестал его любить, а Том перестанет любить его только в том случае, если будет продолжать верить, что разум и личность Гарри остаются разрушенными. А если он не перестанет… Гарри не знал, что они будут делать тогда. Ему просто оставалось ждать и смотреть, и он должен был быть в здравом уме, чтобы вмешаться, если потребуется.

***

Спустя несколько недель после начала выполнения своего плана Гарри понял, что, возможно, он переоценил свою решимость. Потому что Том разбивал ему сердце. Большую часть первых нескольких дней он провёл в своей палате, стоя на коленях рядом с ним и едва что-либо говоря. Когда он поднимал голову, его лицо было мокрым, но Гарри не видел слёз до пятого дня, когда Том часами просто держал его за руки и невидяще смотрел на свои колени. В тот момент, когда Том поднял голову, и Гарри увидел слёзы, его сердце сильно ёкнуло. Требовалось всё его самообладание, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, и когда Том заговорил, его решимость почти пошатнулась. — Вернись ко мне. — прошептал Том. Его голос был отчаянным, сломленным. — Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно, только вернись, вернись. Прости меня. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я сделаю всё, скажу всё — я сделаю так, чтобы произошло всё, что ты захочешь. Я обещаю, я клянусь, я больше никогда не буду лгать тебе, никогда. Я не сделаю ни шагу без твоего разрешения. Я знаю, ты слышишь меня, ты должен меня слышать. Если хоть часть тебя там, пожалуйста… пожалуйста, поверь мне. Пожалуйста. Гарри видел Тома сломленным раньше. Он видел его молящим и безнадёжным, каждый раз в ответ на его наказание. Но это… как-то это было по-другому. Разлом в Томе был глубже — он пронзил его настолько, что эффект казался почти физическим. Новые глубокие морщины врезались в его кожу; хотя прошло не так много времени, он уже выглядел более худым и тревожно хрупким. Свет в нём погас, и Гарри пришлось отвернуться, притвориться, что его интересуют виды за окном, чтобы контролировать своё инстинктивное желание утешить и успокоить. Скорбь и сочувствие были чем-то, чего он не мог себе позволить сейчас. Любовь тоже не входила в планы — что бы ни думал его Дамблдор, любовь не всегда была эффективным оружием. Любовь к Тому стоила людям их жизней; она принесла Гарри больше горя и замешательства, чем всё, что он пережил в своей первой жизни. И независимо от того, как всё внутри него болело, чтобы потянуться к Тому, поговорить с ним, поцеловать его, это больше не было чем-то, что он мог сделать. Любовь к Гарри… Она превратила Тома в того, кем он никогда не должен был стать, и большая часть вины лежала на Гарри. Он не был достаточно настойчивым или бдительным. Он позволил себе попасть в ловушку зависимости, и он не заметил, как границы приемлемых отношений продолжали размываться, пока они не перестали существовать вовсе. Кем Том был для него? Не просто подопечным. Не просто любовником. Он был всем — он был его вселенной, и чувства Тома в тревожной степени отражали его собственные. Эти чувства привели их к этому моменту, и если действия на основе этих чувств не помогли, то, возможно, их уничтожение принесёт лучшие результаты. Том не принял бы это решение сейчас, но, возможно, примет его в будущем. Как только он смирится с тем фактом, что Гарри потерян навсегда, он сломается, да, но затем он выйдет сильнее. Их извращённые, разорванные отношения больше не будут контролировать его действия, и Том получит шанс стать лидером, которым ему всегда суждено было быть. Он не был бездумным монстром. Его не калечила жажда крови. Чувства к Гарри толкали его на совершение того, что никогда не должно было произойти, и без них, возможно, он мог бы стать гораздо более уравновешенной и здоровой версией себя. Гарри должен был в это верить. У него больше ничего не осталось. Поэтому он игнорировал мольбы Тома и его слёзы и смотрел в окно, задаваясь вопросом, сможет ли он когда-нибудь ненавидеть себя больше, чем сейчас.

***

После того дня Том стал проводить с Гарри меньше времени. В основном он навещал его по вечерам и начал больше разговаривать. Он рассказывал ему, где был, что делал, какие у него планы и как он собирается их выполнять. Иногда он был зол. Иногда ему было грустно. Гарри и боялся, и жаждал его визитов, никогда не зная, что увидит, но нуждаясь в этом. Он скучал по Тому раньше. Каждый раз, когда они расставались, когда Том уезжал в Хогвартс или после того, как Гарри покидал его, он скучал по нему с тоскливой, постоянной силой. Но даже в годы разлуки он никогда не чувствовал этого так сильно. Его тоска по Тому превратилась в болезнь. Какими бы эмоционально и физически сложными ни были его визиты, Гарри ждал их как самую яркую и важную часть своего дня. Он задыхался от потребности увидеть лицо Тома и услышать его голос; дрожь возбуждения пробегала по нему от одной лишь перспективы быть рядом. Он превратился в самого худшего из зависимых, и заставлять себя молчать и играть роль безмозглой куклы становилось всё труднее. — Я скучаю по тебе. — пробормотал Том. Его голос был хриплым. — Я очень по тебе скучаю. Прошло двадцать три дня, а я всё ещё не нашёл решения. Но я стараюсь. Я всегда буду стараться. Хуже всего было то, что где-то в глубине души Гарри надеялся на то же самое. И ничто не пугало его больше.

***

— У меня есть новости. — сказал Том. Он звучал так, будто надеялся, что на этот раз Гарри ответит ему, несмотря ни на что. — Элис Уинтерли, та девушка, которая тебе понравилась… Я нашёл её и предложил ей работу в Министерстве. Она недостаточно квалифицирована для этого, поэтому я велел Малсиберу проспонсировать её обучение. Тебе это понравится? Гарри едва не улыбнулся. Его тело чуть не предало его разум своей упрямой потребностью прижаться к Тому и погрузиться в его присутствие, чтобы сказать ему, что да, ему это очень понравится, и он доволен этим предложением. Он поймал себя в последний момент, снова обратившись к Окклюменции, чтобы остановить свои непостоянные эмоции. Поддаться Тому было бы блаженным спасением — он так сильно этого хотел, что нестерпимое желание жгло его, настойчиво шепча, что он может сделать это сейчас, что на этот раз всё будет по-другому. Но не будет. Том уже давал много обещаний; он делал многое, потому что знал, что это понравится Гарри. Это не мешало его более уродливой стороне появляться и сеять хаос, когда он этого хотел. Поэтому Гарри ничего не сказал. Он игнорировал Тома, даже когда всё внутри него осуждало его за это.

***

— Не думаю, что твой план работает. — однажды сказал Поттеру Альфард. Он был единственным человеком, с которым Гарри мог на самом деле разговаривать, так что время, проведённое с ним, спасало его от безумия от чистой скуки. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, твой план дать Тому достичь дна, чтобы посмотреть, куда он двинется, не работает. — повторил Альфард. Его лицо выражало явное недовольство. — А если и работает, то не так, как ты надеялся. Ты думал, что как только он поверит, что ты ушёл навсегда и потеряет всякую надежду, ему станет лучше, потому что у него не останется другого выбора, кроме как отпустить тебя. Ну, этого не происходит. Он катится по наклонной, и катится сильно. — Прошло недостаточно времени. — возразил Гарри, игнорируя, как его глупое сердце пропустило обнадеживающий удар. — Он не забудет меня за несколько месяцев. Альфард вздохнул. — Ты не понимаешь. — сказал он. — Меня беспокоит не то, что Тому не становится лучше. А то, что ему становится гораздо хуже. Он знает, что твои воспоминания невозможно восстановить — я ему об этом постоянно говорил. Возможно, он ещё не готов это принять, но он умён. Он понимает, что ничего не может сделать. Но, насколько я вижу, осознание этого убивает его, и я имею в виду это буквально, насколько это понятие применимо к нему. Он теряет интерес ко всему, будь то работа, его планы или даже его репутация. Он превращается в ходячий труп. Гарри облизнул губы, пытаясь подавить немедленное беспокойство. Было слишком рано делать выводы. Период ожидания ещё не закончился. — То, что Том теряет интерес ко всему, не означает, что я должен вмешиваться. — сказал он вместо этого. — Всё ещё может измениться. — Да? — Альфард бросил на него невыразительный взгляд. — Если это и изменится, то я гарантирую, что не к лучшему. Его разносят в пух и прах газеты, а ему всё равно. Он поджигает людей просто за то, что они его раздражают. Если он продолжит в том же духе… — Что? — Гарри отпрянул от подоконника. — Он делает что? — О, я тебе не говорил? — Губы Альфарда расплылись в зловещей усмешке. — Том поджёг Малсибера за то, что тот с ним разговаривал. Он его не убил, даже трансгрессировал его в Мунго, но если это не та спираль, которую ты имел в виду, когда сказал, что будешь вмешиваться… Гарри пошатнулся, его вдруг стало тошнить. Проступил холодный пот, пронизывая его своим болезненным холодом и усиливая неприятные ощущения. Он отвернулся от Альфарда, не желая, чтобы тот видел его лицо, и попытался сделать глубокий вдох. Том поджёг Малсибера? Это было… это было безумие. Это было ужасно. Гарри боялся, что это может произойти, но всё ещё надеялся, что всё не зайдёт так далеко. С другой стороны… Что он знал об отношениях Тома с его последователями? Судя по готовности Лестрейнджа терпеть бесконечные унижения, наказания, возможно, всегда были частью этого. Возможно, это была ещё одна уродливая сторона Тома, которую он не видел. Гарри на самом деле не хотел получать ответ на свой вопрос, но всё же решил спросить: — Том наказывает тебя за какие-либо проступки? Он снова повернулся к Альфарду, напряжённый от нервов и беспокойства, но напряжение в нём ослабло с облегчением, когда Альфард покачал головой. — Наказания бывают, но никогда не было ничего подобного. — сказал он. — Вот почему я решил тебе рассказать. — Ладно. — Гарри погладил лицо, пытаясь понять, что со всем этим делать. — Ладно. Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Сказать ему, что я всё помню и готов к нему вернуться? Это ничего не изменит. Он будет счастлив какое-то время, но потом неизбежно вернётся к своим привычкам. Мы окажемся в точно таком же положении. — Каков твой план тогда? — нетерпеливо выкрикнул Альфард. — Наблюдать, как он начнёт убивать всех подряд? Когда для тебя это будет достаточно — о… — его глаза расширились. — Ты искренне думаешь, что он откажется от тебя, прежде чем потеряет рассудок, не так ли? — У него не будет выбора. — огрызнулся Гарри, защищаясь. Его сердце упало в уныние, но он проигнорировал это. — Мы с Томом провели вместе десятилетие. У него впереди вечность. Если я останусь сейчас, ничего не изменится, сколько бы лет ни прошло. Если мне удастся переждать его, он рано или поздно отпустит меня, и есть шанс, что он станет тем, кто не будет прибегать к насилию и убийствам каждый раз, когда ему покажется, что он сталкивается с угрозой. Это будет лучше для Тома, это будет лучше для мира, и это будет лучше для меня. Потому что я не могу так жить. Больше не могу. Блэк поджал губы, какое-то время ничего не говоря. Когда он заговорил, его голос звучал осторожно. — Ты хочешь, чтобы он отпустил тебя? Сам этот вопрос заставил Гарри закрыть глаза. Думать об этом было больно; принять это было немыслимо. Но… — Неважно, чего я хочу. — сказал он тускло. — Это то, что мне нужно. Я знаю, что он любит меня. Но время всё расставит по своим местам. Со временем он увидит, где должны быть его приоритеты. Это неизбежно. Блэк выглядел скептически, но не возражал. Гарри был благодарен.

***

Гарри ожидал от Тома многого, но Маркуса не ожидал. Было хорошо, что Блэк вовремя его предупредил, потому что иначе, увидев эту картину в парке, он бы потерял самообладание и выдал своё изумление. Маленький мальчик, которого они с Томом спасли много лет назад. Гарри навещал его дважды после ухода от Тома, но каждое посещение оставляло у него такое горько-сладкое впечатление, что ему пришлось прекратить, как ради себя, так и ради мальчика. Привязанность не принесла бы счастья ни одному из них, и ставить мишень на спину Маркуса было последним, чего Гарри хотел. Видеть его сейчас, в компании Тома, было шоком, даже несмотря на психическую подготовку, которую он прошёл. Потому что Том мог сладко лгать; он мог давать обещания, которые потом нашёл бы способ обойти, но он никогда не привёл бы другого человека в их жизнь даже временно, независимо от того, какие преимущества это могло бы иметь. Его потребность угодить Гарри всегда преодолевалась его собственничеством, и учитывая то, как он реагировал на Маркуса раньше, не было никакой возможности, чтобы он изменил своё мнение или восприятие. В первые несколько минут Гарри был насторожен. Требовалось некоторое усилие, чтобы притвориться ничего не понимающим, потому что он ждал подвоха. Могло ли быть так, что Том привёл Маркуса, чтобы причинить ему боль на глазах у Гарри? Возможно, он думал, что такая жестокая терапия может вызвать в нём инстинктивную реакцию и вернуть часть его воспоминаний. Но Том ничего не делал. Он выглядел худым и уставшим, и его голос был тусклым, с едва заметными следами надежды. — Я вообще о нём не думал, кроме того раза. — сказал он. Гарри не был уверен, о чём он говорит, но он предполагал, что речь идёт о Маркусе. Долгая минута молчания затянулась, а затем Том прокашлялся. — Если хочешь, — пробормотал он, — может быть, мы могли бы взять его сейчас. Его слова были лишены уверенности, но в то же время они звучали твёрже, чем Гарри мог себе представить. Он едва подавил желание повернуться к Тому и уставиться, чтобы выдать свой шок и недоверие. Потому что даже видеть Маркуса здесь было ничем по сравнению с изумлением, охватившим его сейчас. Том не мог этого иметь в виду. Человек, который не мог смириться с мыслью о том, чтобы делиться вниманием Гарри с малышом, никогда не согласился бы пригласить повзрослевшую версию этого малыша жить с ними. Это предложение противоречило всему, что Том когда-либо говорил и делал, и разум Гарри опустел в попытке понять это. Том хотел… что? Воспитывать с ним магловского ребёнка? Мысль была нелепой. Этого никогда не произойдёт, Том передумает и подстроит Маркусу несчастный случай через несколько дней после начала их семейной жизни. Но он предложил. Он предложил, несмотря на то что знал, что Гарри не мог его слышать или понимать. Это означало… Гарри понятия не имел, что это означало. Но его сердце тревожно колотилось, его мысли кружились, и он не смог бы уделить Маркусу того внимания, которого он заслуживал, даже если бы у него не было роли, которую нужно играть. Быть с Томом уже было всем, чего он хотел. У Гарри была бы более спокойная и здоровая жизнь без него, но он никогда не был бы счастлив или даже доволен. Одиночество и тоска преследовали бы его каждый день до бесконечности — он знал и боялся самой возможности этого, даже зная, что так будет лучше. Но воспитывать с ним ребёнка… Дело было даже не в Маркусе. Гарри знал, что он полюбит этого маленького мальчика, если позволит себе открыть своё сердце, но он чувствовал бы то же самое ко всем другим детям. Помогать кому-то уязвимому, давать им лучшую жизнь — это всегда наполняло бы его необъяснимым объёмом счастья. Маркус был одним из многих таких возможностей; что имело наибольшее значение в этом сценарии, так это Том. Потому что, если Том был достаточно зрелым, чтобы даже рассмотреть этот вариант… Гарри не мог остановить свой разум от блуждания в опасной территории на этот раз — он рванулся вперёд, прежде чем он успел его остановить. Он представил себя и Тома где-то на их острове, спокойных и довольных вместе. Ни драмы, ни вспышек, ни манипуляций ни с одной из сторон — только бесконечные дни мира и близости. Том выглядел старше в этой фантазии. Его лицо всё ещё было гладким, его улыбка такой же загадочной, но вокруг уголков его рта были морщинки смеха, которые могли появиться только со временем. У него была щетина, которую Гарри видел на нём только однажды, и он излучал своего рода спокойствие и терпение, которые могли принести только годы. Гарри был там, прямо рядом с ним, и так же, как в видении, которое он видел, когда смотрел в Зеркало Еиналеж, их руки были обняты друг друга, стоя так близко, что ни дюйма расстояния не разделяло их тела. Им не нужно было говорить, чтобы понять друг друга — доверие проложило путь к почти безмолвному общению. Ребёнок играл где-то у воды, и вместо того, чтобы Том смотрел на него своим удушающим ревностью, он выглядел насмешливо и снисходительно. Видение исчезло почти сразу после того, как появилось. В его реальности Маркус возбуждённо болтал, а Том наблюдал за Гарри, его взгляд был пустым и разочарованным. Гарри хотел покачать головой. Облизнуть губы. Завыть от разочарования и горя, потому что никакие обещания, какими бы убедительными они ни были, не могли заставить его доверять фантазии, которую он нарисовал. Отпустить было самым разумным выбором. Ему просто нужно было подождать, пока Том сделает это первым.

***

Однажды Гарри попросил Альфарда принести ему кольцо. Он подозревал, что это не лучшая идея. Это был подарок Тома, который ознаменовал начало и конец всего, и видеть его снова не принесёт ему никаких позитивных мыслей. Скорее всего, один только вид снова разбил бы ему сердце, и Гарри не был уверен, сколько ещё оно способно выдержать. В нём также был кусочек Зеркала Еиналеж, и перспектива посмотреть в него была сомнительной. Если бы он увидел что-то, что дало бы ему ответы, придало бы ему сил, он бы это приветствовал. Но скорее всего, это вызвало бы ещё более противоречивые чувства, с которыми он не знал бы, как справиться. Он всё же попросил, и после некоторых колебаний Блэк согласился принести его ему. Это оказалось ошибкой, как он и боялся. Том чуть не поймал их, и Гарри потребовалось больше усилий, чем обычно, чтобы притвориться безразличным, особенно когда Том пытался заставить его посмотреть на кольцо. Но ещё хуже был сам Том. Гарри был уверен, что он будет копать, пока не поймёт, как кольцо попало в палату, но его любопытство, казалось, быстро угасло — очень скоро он полностью потерял к нему интерес. Его взгляд стал пустым и преследуемым, и когда он опустился на колени и спрятал лицо у Гарри на коленях, Гарри застыл от тревоги. Видеть Тома каждый раз было испытанием. Видеть его опустошённым было хуже всего, и каким-то образом с каждым визитом становилось ещё хуже. — Я даже не лгал тебе на этот раз. — сказал Том. Его голос был приглушённым, некоторые слоги ломались самым ужасным образом. Гарри не знал, что Том собирался сказать, но он знал, что не хочет этого слышать. Не тогда, когда его сердце уже болезненно сжималось, когда постоянное желание утешить превратилось в порочную потребность. — Я не сделал ничего плохого, по крайней мере, не так уж и плохо. Я старался, я клянусь тебе. Я старался. Я не использовал никаких заклятий контроля разума на тебе, и это никогда не было моим намерением, я никогда не заставлял тебя что-либо чувствовать. Почему ты мне не поверил? Всё могло быть по-другому. Мы могли бы разобраться, если бы только… — Голос Тома постепенно становился тоньше, пока не угас совсем. Слова ответа жгли язык Гарри. Он хотел произнести их, выговорить их прямо сейчас, и чёрт с последствиями, но хриплый смех Тома остановил этот инстинкт. — Поздно. — пробормотал он, как будто соглашаясь с чем-то. — Поздно. Хотя ты решил вернуться ко мне, твоё доверие ко мне исчезло. Ты сам это сказал: ты продолжал ждать подвоха. Если бы это был не Отдел Заклятий Контроля Разума, это было бы что-то другое — рано или поздно ты нашёл бы причину ненавидеть меня. Ты вернулся, но и не вернулся, потому что, несмотря на твои слова, ты не простил меня. Не по-настоящему. Правда всегда была там, в глубине сознания Гарри, но услышать её вслух так потрясло его. Она выбила из него дыхание, и он задрожал, прежде чем смог остановить себя. Том немедленно поднял голову, уставившись, и Гарри был благодарен, что он смотрел в другое место. Неприятное ощущение, извивающееся в его желудке, усилилось, и, если бы он встретился взглядом с Томом, он знал, что ему станет плохо. Ему не нужно было спрашивать себя, правда ли то, в чём Том его обвинил. Он уже знал ответ. Он простил его, но не мог забыть. Не мог осознать тот факт, что Том годами строил планы и хранил свои смертельные секреты, не вызывая у Гарри никаких подозрений. Сколько раз он смотрел на улыбку Тома и видел только чистое счастье и любовь? Сколько раз он целовал его, обнимал его, разговаривал с ним, не осознавая, что сладость Тома скрывала стальное намерение привязать Гарри к отношениям на условиях, на которые он никогда не соглашался? Сколько счастливых моментов они с Томом разделили, даже не подозревая о правде, стоящей за убийством Чарлуса Поттера? Если Том обладал способностью так хорошо обманывать его даже в детстве, даже после того, как Гарри узнал его на таком интимном уровне, как могло когда-либо существовать доверие между ними? Том всегда мог что-то планировать, и Гарри никогда не смог бы это понять. Это превратило его в параноика. После своего возвращения он продолжал наблюдать за Томом, отслеживать его, читать политики, над которыми он работал, готовый наброситься на первую же подозрительную вещь, которую он увидит. Тем не менее, он всё ещё пропускал проекты, которые Том хотел от него скрыть. Гарри верил ему сейчас. Он верил, что Том никогда не использовал никаких своих уловок манипуляции разумом, чтобы влиять на его чувства и мысли, чтобы разжигать желание, которое он ненавидел и не мог понять. Но это часто сопровождалось чувствами вины и отвращения к себе, поэтому, когда Дамблдор представил ему объяснение, всё вдруг — на короткое время — обрело идеальный смысл. Это было оправдание, в котором Гарри нуждался и подсознательно искал, поэтому он принял его без раздумий, полностью отдавшись разочарованию и гневу, которые уже некоторое время кипели в более тёмной части его сознания. Позже, когда он уже был в Мунго, он дал себе шанс подумать. И мысли не были утешительными. Его чувства к Тому всегда были странными и неопределимыми. Иногда Гарри беспокоился, что они никогда не перестанут усиливаться, потому что с каждым годом они становились сильнее. Они продолжали меняться и расширяться, включая так много новых эмоций и цветов, что он потерялся во всём этом. Даже после того, как Том выразил свой романтический интерес, Гарри понятия не имел, чувствует ли он что-то подобное, потому что на него со всех сторон давило слишком много противоречивых источников давления. Существовала навязчивая потребность сделать Тома счастливым и дать ему всё, что он хотел. Было знание того, что никто никогда не примет и не одобрит их отношения, если они когда-либо вступят в них, будь Тому 18 или 30. Существовала всепоглощающая, всеобъемлющая любовь, которую он чувствовал, и эта любовь включала в себя тоску по эмоциональной, ментальной и физической близости одновременно. Даже час, проведённый вдали от Тома, казался пустой тратой, и у Гарри кружилась голова от разнообразия всех этих чувств и их нюансов. Впервые полноценное, осознанное желание возникло много лет спустя, когда он взглянул на обложку одного из журналов и увидел там Тома. Он выглядел старше. Он не должен был стареть, но вот он, с видом, который кричал об изменениях. Возможно, для других людей это было не так заметно, но Гарри изучил каждую черту Тома давным-давно, поэтому для него разница была поразительной. Это было почти как смотреть на другого человека. Просматривая фотографии, его взгляд жадно задерживался на каждой, что его поразило, Гарри почувствовал это. Трепет сердца, щекотка нежного тепла, распространяющегося по животу. Кровь прилила к лицу, устремилась вниз, и Гарри уронил журнал, как обожжённый, потрясённый, смущённый и желающий. Он понимал это чувство. Он надеялся, что оно исчезнет, но оно никогда не исчезало. Напротив, со временем оно усилилось, и когда он снова посмотрел в Зеркало Еиналеж, он увидел его окончательное подтверждение. В первый раз, когда он попробовал, он увидел себя с Томом, сидящими в их гостиной, смотрящими друг на друга, с переплетёнными руками. Это была довольно невинная сцена, и хотя что-то в ней всё равно заставляло его чувствовать себя странно, Гарри был слишком влюблён и тосклив, чтобы удивляться. Когда он снова посмотрел в Зеркало, после того журнала, он увидел совершенно другую картину. Они всё ещё были в своей гостиной, но на этом сходство заканчивалось. Том выглядел старше — даже старше, чем на тех фотографиях. Он небрежно откинулся на спинку дивана, расслабленный, но властный, а Гарри сидел прямо у него на коленях. Его руки обнимали шею Тома, ноги обхватывали его талию. Они дышали воздухом друг друга; они оба выглядели опьянёнными друг другом, и мгновение спустя они поцеловались, беспорядочно и страстно, ни о чём не заботясь. Жар мгновенно разлился по нему, и Гарри отшатнулся от Зеркала, ошеломлённый и возбуждённый. Именно тогда его желание по-настоящему укоренилось, и это было задолго до того, как он воссоединился с Томом и мог быть подвержен его манипуляциям разума. Гарри никогда не должен был винить его в этой части своей собственной извращённой психики. Это было несправедливо, и Том не заслуживал страдать из-за его собственных внутренних конфликтов. Но это не меняло остального. Это не делало Отдел Заклинаний Разума или то, что Том сделал с Дамблдором, более приемлемым. Его планы и манипуляции всё ещё продолжались, просто Гарри был исключён из них как главная цель. И всё же Том делал большую часть этого для него, из-за него. Эта токсичная тенденция никогда не изменится. Только если Гарри не ожесточит своё сердце и не доведёт свой план до конца. — Прости меня. — прошептал Том. Его голос снова дрожал, и этого было достаточно, чтобы Гарри вздрогнул. — Я должен был сделать больше. Я должен был увидеть твои сомнения, и мы должны были их обсудить. То, что ты думаешь, будто я использовал бы магию, чтобы исказить твой разум и манипулировать тобой, чтобы ты хотел быть со мной… Доведение тебя до этого состояния — моя самая большая неудача. Я никогда не прощу себя за то, что позволил всему зайти так далеко, даже не заметив этого. Снова искушение было сильным. Оно жгло Гарри изнутри, заставляя его прикусить язык, чтобы остановить вырывающиеся противоречивые слова. «Это не твоя вина», — хотела сказать одна часть его. «Возможно, это твоя вина, но я прощаю тебя», — продолжала шептать другая часть. И это, это было доказательством того, что ему нельзя было доверять, когда дело доходило до Тома. Он был готов поддаться при малейшем признаке его бедствия. Он продолжал предлагать прощение за то, что ему не следовало прощать. Он продолжал хотеть… Нет. Нет, на этот раз он будет сильным. Время всё облегчит — время притупит всё, включая их чувства. Ему просто нужно было продержаться, пока это не произойдёт, и пока Том не перестанет сосредотачивать своё существование на нём. — Я могу подождать до следующего лета, — отстранённо сказал Том. — Ты посмотришь на меня тогда? Ответишь? Гарри двинулся, прежде чем смог остановить себя. Том не поднял головы, предпочитая свернуться калачиком у коленей Гарри, но на этот раз это не принесло облегчения. Гарри сглотнул и почувствовал, как его рот мгновенно наполнился желчью. Какое лето? О чём вообще говорил Том? Гарри не в первый раз слышал от него что-то странное и, казалось бы, неуместное, но, учитывая, насколько шаткими были его собственные мысли, он не мог быть уверен, что просто не упустил суть односторонних разговоров Тома. Это была его надежда. Теперь же… теперь не было объяснения тому, что он услышал. Лето? Ответ? Блэк был прав, когда сказал, что что-то не так. Том, казалось, теперь жил где-то в своём собственном сознании, и невозможно было сказать, когда он решит вернуться к реальной жизни. Что он делал? Он разговаривал с воображаемой версией Гарри? Это было не просто тревожно, это было пугающе. Действовал ли он так же на улице, в окружении других людей, или позволял себе расслабиться только в палате Гарри? Было слишком много вопросов без чётких ответов. Гарри прикусил губу, глядя в затылок Тома, разрываемый между разными противоречивыми чувствами. Его рука болела от желания утешить, провести пальцами по тёмным волосам Тома, снова ощутить их знакомую шелковистую мягкость, и заставлять себя оставаться неподвижным было худшей пыткой, которой он себя подвергал. Всё было лучше, чем наблюдать, как Том разваливается на части, и постоянно напоминать себе о причинах, по которым он должен был продолжать притворяться. Это был последний урок, который он мог преподать Тому. Если он провалится, то никакой другой урок никогда не сработает. Том ушёл более чем через час, и, несмотря на неприятное онемение в конечностях, Гарри некоторое время продолжал сидеть в своём кресле. Его тело казалось слишком тяжёлым, чтобы двигаться, а разум превратился в оживлённый улей. Том разваливался на части. Это было правдой. Он не знал, что Гарри его слышит, и всё же он говорил все эти вещи. Он также извинился так, что это казалось более искренним, чем любые извинения, которые Гарри слышал от него раньше, не ожидая ответа. Разве это не означало… что-то? Может быть, весь этот план был слишком жесток и ненужен? Может быть, Том наконец-то сможет научиться на своих ошибках и… Нет. Это был опасный ход мыслей, и он только снова бросит его в бездну. Было лучше выбросить все эти мысли из головы, снять кольцо и никогда больше на него не смотреть… И всё же, прежде чем он смог остановить себя, Гарри поднял руку и уставился на драгоценный камень. Изображения мгновенно изменились, обретая чёткую форму ещё до того, как он успел моргнуть. Казалось, его разум был уверен в том, чего он больше всего жаждал. Том был первой фигурой, которая появилась — он был там мгновенно, с мягкой и хитрой улыбкой на губах. Другие детали появлялись медленнее, формируясь вокруг этого центрального образа. Их остров. Прекрасные вечные воды, разбивающиеся о несчастливый участок пляжа. Собственная фигура Гарри появилась последней: он появился прямо в объятиях Тома, прислонившись головой к его груди. Ветер жестоко рвал его волосы, но это не имело значения: блаженная улыбка застыла на его губах, не собираясь никуда исчезать. Руки Тома лежали на его талии, небрежные, но собственнические, а его щека была прижата к макушке Гарри. Он тихо что-то говорил, и чувство довольства окутало их в одно плотное одеяло комфорта. Это видение не имело невинного ощущения первой картины, которую он видел. Оно не имело ничего общего с необузданным желанием второй. Нет, этот конкретный образ был отражением годов полноценной жизни, устоявшегося партнёрства, нерушимого доверия и уверенности друг в друге. Это было именно то, о чём Гарри фантазировал в парке: он и Том в их безопасном месте, годы, отделяющие их от прошлых потрясений и проблем, наслаждающиеся простой и счастливой жизнью вместе. Ни Маркуса, ни какого-либо другого ребёнка ещё не было — только двое из них в их мире. Сами картины были типичными: что заставляло Гарри не отрывать глаз, так это ощущения, которые они вызывали у него. Он полагал, что именно здесь таилась главная опасность Зеркала Еиналеж: оно давало возможность почувствовать то, чего человек жаждал, заставляя их теряться в воображаемом мире этих чудесных, вызывающих привыкание эмоций. Дело было не в том, чтобы видеть, дело было в том, чтобы переживать, и Гарри мог бы поддаться искушению, если бы не знал, что Малсибер вот-вот придёт к нему в любую секунду. Скрепя сердце, он отвернулся от кольца, но образы и ощущения продолжали преследовать его до конца дня и прямо в его снах. Он предпочёл бы не просыпаться от них.

***

Понимать, что эту шараду нужно поддерживать, было одним делом, но делать это так долго становилось утомительным быстрее, чем Гарри осознавал. Особенно трудно было притворяться ничего не понимающим в обществе Лестрейнджа. — Может, ты его проклял. — протянул Лестрейндж. У Гарри уже болели уши от звука его голоса, а это была всего лишь двадцатая минута этого наказания. — Что это было? Ты кормил его приворотными зельями, когда должен был воспитывать? Я бы не удивился. Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Гарри смотрел в потолок, пытаясь отгородиться от слов и сосредоточиться на чём-то другом. Но поскольку его единственным спутником была скука, его разум отказывался отключать даже такого надоедливого человека, как Лестрейндж. — Магл мог бы заметить, что Том нездорово одержим тобой. — продолжал Лестрейндж. — И вместо того, чтобы положить этому конец, ты поощрял это. Это был твой план с самого начала, не так ли? Нет, я бы ничуть не удивился. Это единственное объяснение тому, как он всё ещё может сохранять свои чувства, когда ты превратился в пускающего слюни идиота. Гарри стиснул зубы, заставляя себя не реагировать. Он гораздо больше предпочитал молчание Малсибера этому бесконечному потоку ненависти и отвращения. Лестрейндж вообще когда-нибудь уставал от звука собственного голоса? Он никогда не переставал говорить, ни на мгновение, и хотя иногда Гарри мог это терпеть, в другие дни это было более чем сложно. — Ты использовал его, издевался над ним, а теперь навсегда бросил его. — продолжал Лестрейндж. — Ты извращённый, больной монстр, который извратил его ещё в детстве, и, если Том когда-нибудь снимет с тебя защиту, я гарантирую тебе, я… — Что ты сделаешь? — огрызнулся Гарри. Его ярость вырвалась наружу, прежде чем он успел закрыться. — Заговоришь меня до смерти? Закидаешь меня оскорблениями до смерти? Ты уже отлично с этим справляешься! Он сразу же понял, какую ошибку совершил, но было слишком поздно. Слова были произнесены, и у него не было палочки, чтобы заставить Лестрейнджа забыть об этом. Это было плохо. Он должен был знать лучше, но гнев и беспокойство нарастали неделями, и инсинуации Лестрейнджа стали последней каплей в этой переполненной ванне разочарования. Альфард был движим любопытством. Лестрейндж… Гарри ничего не мог предложить, что заставило бы его даже рассмотреть возможность сохранения его секрета. — Т-ты… — заикаясь, произнёс Лестрейндж. Шок на его лице был бесценен, когда он поднял дрожащий палец и указал им на Гарри. — Ты можешь говорить? Очень похожий на Тома ответ зудел на кончике его языка, и Гарри пришлось его проглотить. Вместо этого он позволил себе закатить глаза. — Мне кажется, это было очевидно. — сухо сказал он. — Да, я могу говорить. И чтобы остановить другие твои вопросы: да, я всё помню. Я никогда не забывал. Лестрейндж продолжал таращиться на него целую минуту. Затем его лицо покраснело, и его магия наполнила воздух. — Ты лгал Тому? — прошипел он. У него хватило наглости звучать обиженно, как будто ложь Гарри была для него личным оскорблением — необузданная ярость в его голосе была впечатляющей. — Всё это время ты обманывал его? Что ты за жестокий монстр? Это был забавный вопрос от того, кто только что предположил, что Гарри кормил Тома приворотными зельями с детства. Возможно, именно обида заставила его ответить: «Тот, кто понимает, что нужно Тому, лучше, чем ты когда-либо». Лестрейндж сжал кулаки. Он тяжело дышал, и его магия продолжала пытаться обрушиться на него. Гарри удивился, что она ещё не сделала этого. — Ты ему нужен! — выплюнул Лестрейндж. Воздух вокруг него покраснел. — Он сходит с ума! Он ничего не делает, кроме как ищет способы вернуть тебя, а ты… Всё это время ты слушал, как он изливал тебе душу, и продолжал мучить его? Почему? Как ты мог… — Потому что это нужно сделать. — резко оборвал его Гарри. Он поёрзал на своём месте, встревоженный тем, как страстные заявления Лестрейнджа заставляли его себя чувствовать. — Мне нужно увидеть, какой путь он выберет. И ты должен хотеть того же. — Да? Как ты это себе представляешь? Он не мог пробиться через эту стену одержимой преданности Лестрейнджа Тому. Но честность всегда была лучшим оружием, и, возможно, это сработает. — Либо Том решит отпустить меня и сосредоточится на всём остальном, — медленно сказал Гарри, — либо он продолжит падать по наклонной. Никогда не будет лучшей возможности выяснить, что он выберет. Лестрейндж продолжал смотреть на него с ужасом, и Гарри раздражённо выдохнул. — Как ты видишь будущее Тома? — спросил он. — Если Том не отпустит меня, то его будущее всегда будет зависеть от моих отношений с ним. Если мы воссоединимся сейчас, что произойдёт, когда мы неизбежно снова поссоримся? Что он сделает, если я почувствую необходимость покинуть его хотя бы на какое-то время? Если он будет бросать свои обязанности и становиться разрушительным каждый раз, когда это происходит, то он никогда не станет тем лидером, которым ты хочешь его видеть. И если он откажется от меня… Что-то внутри него закружилось в яростном, почти жестоком протесте, но Гарри постарался проигнорировать это.  — Тогда сейчас его шанс. — закончил он. — Между нами никогда не будет ничего столь окончательного и абсолютного, как потеря всех моих воспоминаний. Это может быть толчок, который ему нужен, чтобы научиться строить свою жизнь независимо от меня. — А если этого не произойдёт? — воскликнул Лестрейндж. Его лицо было раскрасневшимся, глаза горели диким огнём. — Если твой первый сценарий окажется правдой, и он никогда тебя не отпустит? Что тогда? Этот вопрос Гарри задавал себе каждый день, запертый в этой тюрьме. Он мучился над ним, представлял одну возможность за другой, но так и не пришёл ни к каким выводам. — Я не знаю. — просто сказал он. — Но я выясню. Это будет зависеть от выбора Тома. Мне нужно увидеть, что он будет делать, когда он будет полностью сломлен, когда у него не останется надежды. Мне нужно увидеть худшее, что он мог бы сделать, чтобы понять, как я буду строить наши отношения в будущем. Он ещё не на этой стадии, так что мне придётся ждать. Мы должны ждать. Лестрейндж, казалось, не был убеждён, поэтому Гарри надавил. — Я надеюсь, ты понимаешь, что здесь поставлено на карту. — резко сказал он. — Том бессмертен. Его силы огромны. Если он сможет вырваться из этого ужасного цикла, в котором мы причиняем боль друг другу и другим, то он заслуживает шанса сделать это сейчас. Никогда не будет другой такой возможности, ничто другое, что я сделаю, никогда не будет столь окончательным. А если он не сможет, мне нужно знать, с чем мне придётся иметь дело. Если он станет неуправляемым и решит уничтожить всё, к чему он может прикоснуться, я… — Что? — воскликнул Лестрейндж. — Ты снова не бросишь его, когда станет трудно? Ты будешь терпеть всё, что ненавидишь, чтобы спасти других? Если быть мучеником, то до конца, да, Поттер? Независимо от того, как сильно Гарри мог жалеть Лестрейнджа, ему всегда удавалось вывести его из себя. Ярость снова забурлила в нём и окрасила его смех резкостью. — Ты вообще понимаешь, чего ты хочешь? — пылко спросил он. — Кроме любви человека, который никогда не посмотрит на тебя благосклонно. Ты проклинал меня месяцами, обвиняя в развращении Тома, накачивании его наркотиками, издевательствах над ним и всем, что ещё мог придумать твой разум. Теперь я, наконец, пытаюсь уйти со сцены — навсегда. Потому что, наконец, мы с тобой в чём-то согласны. Том никогда не будет счастлив со мной. Я никогда не буду счастлив с Томом. Если есть шанс, что мы будем держаться подальше друг от друга, это он. Другого не будет. Так почему ты против этого? Лестрейндж уставился на него с неприкрытой яростью и болью, и первое было легче принять, чем последнее. То, что Лестрейндж был так расстроен за Тома, красноречиво говорило о глубине его преданности, и Гарри мог кричать от бессмысленности этого. Он не понимал этого. Он не понимал, как верность могла пережить все унижения, которые Лестрейнджу пришлось перенести, ничего не получая взамен. — Это твой выбор. — сказал он со вздохом. Наступило опустошение, поэтому в его голосе теперь не было колкости. — Я только прошу тебя подумать об этом объективно. Твои чувства к Тому ослепляют тебя, и поверь мне, я могу понять. Но я говорил тебе это раньше и скажу ещё раз: он никогда не даст тебе того, чего ты от него хочешь. Том не любит других людей. Ему наплевать на других людей. Он их не уважает. Я думаю, это может быть моя вина. Каждое нежное чувство, на которое он способен, связано со мной, и, если бы меня здесь не было, возможно, всё, наконец, было бы по-другому. Это наш шанс выяснить. Ты не хочешь знать? Лестрейндж сузил глаза. Затем, не говоря ни слова, он повернулся и вышел из комнаты. Гарри продолжал ждать всю ночь, его сердце бешено колотилось от любого звука, но Том так и не пришёл. Не кричал. Не бросал обвинений. Лестрейндж ему ничего не сказал. По какой-то причине единственным, что Гарри чувствовал вместо счастья, было острое чувство потери. К лучшему или к худшему, Лестрейндж решил молчать. Дни и недели снова потянулись, и Гарри оставил попытки понять его рассуждения. Его мысли сосредоточились на Томе и только на Томе. Время не помогало. Реалистично, прошло всего несколько месяцев, чего было недостаточно для каких-либо выводов, но изменения происходили, только не так, как ожидал Гарри. Тому продолжало становиться хуже. Теперь он не просто говорил вслух. Он начал вести полноценные односторонние дискуссии, задавая вопросы, к чему-то прислушиваясь и отвечая. Гарри не мог знать, что говорила другая сторона, но то, что он слышал от Тома, наполняло его ужасом. Разговоры об огне. Смерти. Разрушении. Том, казалось, становился одержим этими темами, и Гарри не мог списать это на бессмысленные слова. Он знал Тома и знал, на что тот способен. Ничто, связанное с убийством, не могло быть отброшено, каким бы маловероятным ни был весь сценарий. — Сначала я наложу защитные чары на твою палату. — заверил его Том, звуча так, будто думал, что Гарри может беспокоиться об этом. — И на несколько других мест тоже. Потом я сожгу всех остальных. Гарри пришлось прикусить язык, чтобы остановить слова. На этот раз он ничего не скажет, но на следующей неделе? В следующем месяце? Если всё пойдёт так, ему придётся вмешаться. Том, казалось, был полон решимости игнорировать любое рациональное решение — вместо того чтобы искать выход, он был настроен копать глубже. Гарри сомневался, что он действительно решит сокрушить мир без лучшей причины, чем заставить всех страдать вместе с ним, но что, если он сделает что-то необратимое, даже в малых масштабах? Что тогда? Блэк и Лестрейндж были правы, когда спросили его о другом плане. На этом этапе Гарри был готов признать, что у него его нет. Если ему придётся вытащить Тома из разрушительной ямы, в которую он карабкался, он это сделает, но что он будет делать дальше? Попытаться восстановить их отношения? Ни одно из его предыдущих наказаний не работало долго, так почему же это последнее должно быть чем-то иным? Нет, вмешательство означало бы сдаться. Признать, что ничто в мире не могло остановить Тома от запуска его заговоров и планов, и единственная судьба, предназначенная Гарри, заключалась в наблюдении и попытке смягчить потенциальный ущерб. Он никогда не сможет расслабиться. Он никогда не сможет почувствовать себя свободным. Счастье из Зеркала Еиналеж было бы единственным настоящим счастьем, которое он получил бы, и это… Гарри не хотел этого. Но кто когда-либо получал всё именно так, как хотел? Разочарование и страх продолжали нарастать в его груди. Они накатывали на него волнами, которые обжигали, которые кусали, щипали и клевали его изнутри, пока Гарри не захотел закричать. — Может быть, я мог бы присоединиться к тебе. — медленно пробормотал Том. Его взгляд был далёким и расфокусированным. — Если Обливиэйт работает так хорошо, может быть, я мог бы стереть и свои воспоминания. Гарри замер. Шок поднялся в нём, как густая рвота, прогоняя тошнотворную холодность по груди, вверх к шее и мозгу. Он не мог заставить себя открыть рот, даже если бы захотел. Том не мог. Том не стал бы. Не себе — Том не мог так навредить себе. Он слишком ценил свой разум, чтобы рисковать нанести ему какой-либо ущерб, особенно такого рода. Он блефовал, он должен был блефовать. — Я согласен, что уничтожение мира звучит веселее. — согласился Том, как будто подслушав мысли Гарри. Его губы дрогнули в улыбке. — Тебе это может не нравиться, но мне нравится смотреть на боль людей. Мне это нравится — я нахожу это интересным и бодрящим. Мне это не нужно, когда я с тобой, или, по крайней мере, я могу найти что-то другое, чтобы отвлечься, но тебя здесь нет. В конце концов, наблюдение за тем, как все горят, может быть единственным хорошим, что мне останется. Нет, нет, нет, нет. Нет. Было слишком рано, чтобы Том принимал такие безумные решения. Он не мог это иметь в виду. Но что-то подсказывало Гарри, что ставки были не просто высоки, они были реальны. Потому что сегодня Том выглядел иначе. Оставшийся огонёк в его глазах исчез. Его магия была странно неподвижна, как будто собирая энергию для чего-то массивного. Даже воздух вокруг него казался странным, мёртвым, и волосы Гарри вдруг встали дыбом. — Ты же знаешь, что это не изменится. — упрекнул Том своего воображаемого собеседника. — Ты или никто, я говорил тебе это давным-давно. И сохранять мир для тебя не имеет смысла, когда ты не собираешься его видеть и ценить, так почему бы его не уничтожить? После этого я сотру свои воспоминания, и это будет всё. Ты и я, два бессмертных существа, бездумно блуждающих по мёртвому миру. Именно осколки возбуждения и тоски в голосе Тома сделали это. Гарри глубоко вздохнул и задержал дыхание, зная, что выпустить его означало бы конец плана, над которым он работал последние четыре месяца. Он ждал, и ждал, и ждал чего-то ещё, чего-то большего, и Том не замедлил это предоставить. Он улыбнулся — искренней, счастливой улыбкой. — Спасибо. — выдохнул он. Его стеклянные глаза светились какой-то безумной лихорадкой, и Гарри стало тошно от этого зрелища. — Это всё, о чём я мог просить. Считать ли это твоим согласием на мой план? Том посмотрел на него, и впервые за долгое время Гарри встретился с ним взглядом. Он увидел, как замешательство и удивление на лице Тома сменились ступором, и слова, которые он обдумывал, но никогда не позволял себе произнести, наконец вырвались наружу. — Ты совсем с ума сошёл? — прорычал он. И это был конец всему.

***

Тома не было почти час. Когда он споткнулся и вернулся внутрь, он выглядел смертельно бледным. Его волосы были растрёпаны, как никогда, глаза огромные на бескровном лице. Он не мог стоять на ногах — в тот момент, когда он вошёл в палату, ему пришлось ухватиться за стену, пытаясь удержаться от падения, но именно следы слёз заставили сердце Гарри болезненно сжаться в груди. Он не мог видеть Тома плачущим. Каждая частичка его восставала против этого зрелища, побуждая его броситься вперёд и шептать успокаивающие слова, пока эти ненавистные слёзы не исчезнут. Когда Том был таким, становилось всё труднее вспомнить, что он натворил. Всё, чего хотел Гарри, это извиниться и защитить его, поклясться, что он никогда больше не сделает ничего, чтобы причинить ему боль. Но он не мог дать таких обещаний. И он всё ещё не знал, что делать. Том был готов уничтожить мир, прежде чем разрушить себя. Это было слишком безумно, чтобы быть правдой, и даже худшие ожидания Гарри не включали этот сценарий. Что произошло бы, если бы он стёр свои воспоминания? Сгорел бы мир, а он даже не осознал бы этого? И что он мог сделать с этим сейчас? С Томом всегда было такое: «Убей кого-нибудь, и я убью себя». Теперь это превратилось в «Останься со мной, или я убью весь мир», и Гарри не знал, как с этим справиться. Том всё ещё ничего не говорил, поэтому он решил попробовать снова. — Ты говорил с Альфардом? — спросил он. Том продолжал смотреть немигающим взглядом, как будто боялся, что Гарри растворится прямо у него на глазах, если он хоть на мгновение отведёт взгляд. Всего четыре месяца, и вот Гарри, не знающий, что сказать. Почему он искал слова? Разве они уже не должны были быть там? Он хотел сказать Тому так много за этот период молчания, а теперь все мысли, казалось, исчезли, оставив его ни с чем. Может быть, ему не стоит так много думать. Может быть, ему просто нужно поговорить. — Сжигание мира? — спросил он. — До этого дошло? Вместо того чтобы использовать бесчисленные шансы построить лучшую жизнь, ты выберешь разрушение? Том вздрогнул. Его лицо из бледного стало пепельным, а затем его ноги подкосились, заставляя его упасть на колени. Тошнотворное чувство скрутило живот Гарри в один больной узел, и он оказался вне своего кресла, прежде чем осознал это, опускаясь рядом с Томом и протягивая к нему руку. Том отпрянул от него. Его дыхание было резким и громким в тишине комнаты, и Гарри медленно опустил руки, поражённый внезапным приступом отторжения. — Том? — осторожно позвал он. Ответа не последовало. Том всё ещё тяжело дышал, его глаза сверлили Гарри отчаянным, испуганным рвением. Он выглядел неуравновешенным, и Гарри облизнул губы, пытаясь понять, что делать. Бесчисленные разы, когда он представлял их разговор, это были они оба. Он никогда не думал, что будет сидеть на полу, пытаясь выманить слова из Тома, чувствуя, что он в шаге от того, чтобы сломать его. Всё никогда не должно было пойти так. Что он вообще должен чувствовать? Гнев? Отвращение? Ужас? Думать о том, что Том так небрежно обсуждал идею убийства всех людей в мире — предвкушая это, ожидая этого, называя это единственным хорошим, что осталось для него… И всё же Гарри не мог вызвать эти чувства, даже если бы попытался. Беспокойство и страх настолько раздулись, что вытеснили все остальные эмоции. Потребность вернуть Тома к реальности и немедленно предложить ему утешение переросла всё остальное, и он снова пошевелился, легонько проводя пальцами по лицу Тома. — Том… — прошептал он. — Это я. На этот раз это не обман. Я здесь. Я действительно здесь. Невозможно, но взгляд Тома расширился ещё больше. Его рот открылся, когда он попытался что-то сказать, но затем его прекрасные черты лица обмякли. Его глаза закрылись, когда он рухнул, и Гарри автоматически подхватил его, его хватка стала крепче в тревоге. — Том? — взволнованно позвал он. — Том, ты меня слышишь? Том не реагировал. Он был без сознания, и Гарри крепко сжал губы, стараясь не заплакать. Этого он совсем не хотел. Причинять боль Тому всегда разрывало его собственное сердце, но сейчас это казалось хуже всего, что он когда-либо делал. Он не мог даже представить, что должен был думать или чувствовать Том, чтобы его тело отключилось. Некоторое время Гарри ждал, держа его на руках и отсчитывая секунды. Это был единственный способ не сойти с ума. Когда прошло десять минут, и Том не очнулся, он поднял его и прижал к себе. Впервые за четыре месяца он трансгрессировал прямо в их дом. В их дом.

***

Ничего не изменилось. Дом выглядел так же, как и в последний раз, когда Гарри здесь был. Стало темнее и грязнее; паутина расползлась, как болезнь, и воздух внутри был затхлым, но остальное осталось таким, каким Гарри его помнил. Он отнёс Тома наверх, в его комнату, и уложил на кровать, сняв с него туфли. После некоторых раздумий он снял свои и лёг рядом, изучая ровные черты лица Тома. Наверное, это была магия, которая удерживала его в дремоте. И, возможно, это было хорошо — Том мог провести в своей палате лишь ограниченное количество часов, но он никогда не выглядел так, будто достаточно спал. С каждой неделей он становился всё худее и всё более истощённым, так что, хотя это было небольшим утешением, видеть его отдыхающим приносило Гарри облегчение. Кроме этого, он не знал, что чувствовать. Чем больше он смотрел на Тома, такого уязвимого и уставшего, тем больше разумные и оправданные эмоции исчезали. Вот почему оставаться разделёнными было предпочтительнее. Как он мог принимать правильные решения, когда близость Тома убивала всё, кроме желания сделать его счастливым? Каждый раз, когда он думал, что нашёл свой предел, присутствие Тома умудрялось смягчить углы и наполнить его оптимизмом. Притвориться, что он стёр свои воспоминания, было последней азартной игрой, и теперь он, похоже, тоже её проиграл, потому что он был здесь, с Томом, и пути назад не было. Что бы ни случилось, они могли двигаться только вперёд с этого момента. — Я скучал по тебе. — тихо сказал Гарри. Он скучал по Тому, по себе, когда был с Томом… Он скучал по ним двоим вместе. Он скучал по временам, когда он был беззаботен, когда он всё ещё думал, что его система наказаний может сработать. Возможно, до определённой степени, это сработало. Возможно, без этого Том давно бы потерял свою душу. Но цена всё ещё была высока, а долгосрочная эффективность отсутствовала. Это был самый горький из всех парадоксов: Том начал убивать из-за Гарри, но теперь, без него, он намеревался убить ещё больше. Не из-за ревности, или защитной реакции, или гнева — просто потому, что мог. Потому что он видел разрушение как единственный способ выразить своё разбитое сердце. Что это оставляло им? Сколько бы лет они ни провели вместе, Гарри всегда будет помнить, что Том, возможно, был в шаге от уничтожения каждого последнего человека в мире. А Том… Том всегда будет помнить, что Гарри сделал в попытке сдержать его. Истощение, должно быть, было заразным, потому что внезапно Гарри тоже почувствовал усталость. Он нерешительно положил руку на талию Тома, свернул пальцы вокруг неё и закрыл глаза. Он надеялся, что пробуждение принесёт ему озарения. Не принесло. И Том не пришёл в себя. В течение следующих двух дней Том оставался без сознания. Его тело было холодным — магия полностью окутывала его, сохраняя до тех пор, пока ему не потребуется пополнить запасы энергии. Гарри не знал, что делать, поэтому попытался выработать шаткий распорядок дня. Он убирался в доме, готовил еду на двоих в надежде, что Том проснётся и поест, и отдыхал в той же кровати. Иногда он наблюдал за Томом; иногда пытался читать. Апофис составлял ему компанию, чистил перья или наблюдал за ним жутко проницательными глазами. Спустя день Гарри воспользовался его услугами: он отправил короткое письмо Альфарду, в котором описал произошедшее и попросил его позаботиться о делах в Мунго. Кроме этого, всё, что он мог делать, это ждать. Том очнулся на третий день. Гарри сидел рядом с ним с книгой, когда он поднял глаза и увидел, что глаза Тома открыты. Его сердце пропустило удар. Смутные слова, которые он приготовил, вылетели, прежде чем он успел их вернуть, так что всё, что ему удалось, было слабое: — Вот и ты. Том уставился на него. Его губы пошевелились, и Гарри скорее догадался, чем услышал своё имя. Но момент разбился, и Том отвернулся, глядя куда-то в потолок. — Том? — позвал он. Тревога охватила его, когда он не получил никакой реакции: если Том его услышал, он не был заинтересован в разговоре. Его глаза оставались открытыми, но он отказывался даже взглянуть в его сторону. Так Гарри не представлял себе их первое взаимодействие. Ещё более сюрреалистичным было противоречивое чувство вины, которое выло в нём, крича: «Что ты наделал? Посмотри на него! Это твоих рук дело! Ты свёл его с ума, и всё это твоя вина!» Вздрогнув, Гарри сильно прикусил губу до крови. Том не сошёл с ума. Но он был в шоке, и ему всё ещё нужно было время, чтобы всё переварить. Это было так неправильно — Тому никогда раньше не требовалось время. Он использовал любую возможность, чтобы сократить расстояние между ними, но вот они: Гарри хочет поговорить, а Том сторонится его. — Я приготовил еду. — попытался он снова. — Ты голоден? Том не ответил. И не взглянул на него. Остаток дня они провели в унылом молчании.

***

Следующий день прошёл так же. И тот, что за ним. Том не вставал ни разу, даже чтобы сходить в туалет. Его магия, должно быть, всё ещё работала, но было одно исключение: он больше не спал. Всякий раз, когда Гарри бросал на него взгляд, его глаза были широко открыты, но он никогда не направлял свой взгляд на него. Как будто он притворялся, что Гарри не существует. Это было больно. Гарри старался игнорировать это, говорить себе, что это ничего не значит, но беспокойство усиливалось. Вскоре он сам не мог ничего есть — он ждал, когда Том наконец покажет какую-нибудь реакцию. Это произошло ещё через день. Гарри опирался на подушку, когда Том внезапно повернул голову, его тёмные глаза сфокусировались на его лице. — Почему? — прохрипел он. Бесконечное множество возможностей пронеслось в голове Гарри, каждая несла возможную интерпретацию вопроса Тома, но ему не нужно было задерживаться ни на одной из них. Он знал, о чём спрашивал Том. — Потому что мне нужно было, чтобы ты отпустил меня. — сказал он. Что-то мелькнуло в глазах Тома. Он, должно быть, заметил использование слова «нужно», а не «хотел», и этого было достаточно, чтобы он что-то понял. Ни один из них не говорил какое-то время. Целую вечность спустя Том облизнул сухие губы. — Ты наблюдал за мной. — произнёс он. — Всё это время ты наблюдал за мной. Я так полностью открылся тебе, а ты… ты ничего не сделал. Ледяная игла боли пронзила его прямо в сердце, и Гарри слегка согнулся, пытаясь дышать, несмотря на удар. — Мне нужно было, чтобы ты отпустил меня. — повторил он хрипло. Теперь, когда Том снова начал смотреть на него, он не останавливался, как будто не мог отвести взгляд. — Ты чудовище. — обвинительно сказал Том тем же тихим, монотонным голосом. Слово застряло у Гарри в животе, дошло до мозга, электризуя его, и он рассмеялся, прежде чем смог остановить себя. — Чудовище видит чудовище. — ответил он. Том продолжал смотреть, и на этот раз его взгляд был непроницаемым. Гарри не знал, сколько времени они провели в молчании. Это могли быть минуты, могли быть часы. Они не говорили, но как-то, просто глядя друг на друга, было достаточно. Это помогало передать их взаимное разочарование. Их горечь. Их презрение. Любовь тоже должна была быть там, проблескивая сквозь слои боли и обиды. — Ты хотел убить мир. — сказал Гарри. — Ты бы действительно это сделал? Губы Тома дёрнулись, как будто он не был уверен, стоит ли отвечать, но затем его выражение лица стало жёстче. — Да. — сказал он, каждое слово звучало с наслаждением. — Я бы сжёг их всех. Маглов, волшебников, взрослых и детей, всех. Всех, кроме тебя и меня. Тёмное облако поднялось внутри Гарри, и он сжал кулаки, внезапно придя в ярость. — Как ты смеешь? — прошипел он. — Ты понимаешь, как безумно ты звучишь? — Так же безумно, как и ты. — выплюнул Том в ответ. Он сел, по его телу явно пробежала дрожь. — Посмотри на себя! Ты бы не вернулся ко мне, если бы я не был готов убить мир ради тебя. Если бы я остался безобидным калекой, ты бы продолжал играть в свою игру вечно! Разве не это ты мне говоришь? То, что я хотел уничтожить всё, заставило тебя вернуться, так что, возможно, это говорит больше о тебе, чем обо мне! Гарри моргнул, ошеломлённый таким поворотом разговора. Горький смех вырвался из груди Тома. — Тебе нужны доказательства. — протянул он. Его глаза горели. — Тебе всегда нужны доказательства. Тебе нужно быть уверенным, что я всегда буду любить тебя больше всех и всего. Это было самое большое и окончательное испытание, которое ты мог придумать: ты хотел посмотреть, посвящу ли я свою жизнь любви к тебе или пойду дальше. Ты ведёшь себя так, будто презираешь меня за желание убить всех, но если бы я этого не сделал, если бы я действительно пошёл дальше, ты бы возненавидел меня. Ты и я? Мы в этом одинаковы. Только у меня нет такого извращённого чувства праведности, как у тебя! Настала очередь Гарри смеяться. — Нет? — выдохнул он. — У тебя нет извращённого чувства праведности? Ты убил Чарлуса, чтобы отомстить за меня, потому что в своём больном уме считал, что он виновен в моём не самом блестящем детстве. Ты убил Бет, потому что думал, что никто, кроме тебя, не заслуживает быть со мной. Ты убил Дамблдора, потому что обвинил его в своих ошибках и считал, что он должен за это заплатить! — Я вернул его! — закричал Том. — Ради тебя! Но тебе этого было мало! Тебе всегда всего мало! Я всегда в ужасе от того, что могу сделать что-то не так, оступиться и потерять тебя, а ты, кажется, наслаждаешься этим! Ты всегда предвосхищаешь мою неудачу, ждёшь, когда я совершу ошибку! — Ошибку? — воскликнул Гарри. Ему было жарко, его магия беспокойными кругами вихрилась вокруг него. — Создание отдела по промывке мозгов — это ошибка? Выслеживание Дамблдора и нападение на него — это ошибка? Это сознательные действия, которые ты планировал и выполнял. Это не ошибка — это твой выбор! Прежде чем он успел моргнуть, Том с рычанием бросился на него. Сила удара отбросила Гарри на спину, и затем Том прижал свой локоть к его шее, его взгляд горел яростью. — Я был неправ, напав на Дамблдора! — прорычал он. — Признаю это. Я был неправ! Я слишком остро отреагировал! Я должен был дать тебе время подумать, но я сам не мог думать. Я едва помню, что и как делал, каждое воспоминание туманно. Я уже говорил тебе, что сожалею об этом — я не знаю, чего ещё ты от меня ждёшь. Я вернул его, я извинился, и всё. Это предел моих возможностей! Что касается моего отдела — я считаю, что его существование — отличная идея. Если ты не согласен, хорошо, но тебе нужно поговорить со мной об этом. Поговорить со мной, а не убегать! — Я не убегал. — процедил Гарри сквозь стиснутые зубы. Он не пытался освободиться, хотя был уверен, что сможет легко оттолкнуть Тома. — Мне нужна была дистанция. Это совершенно другое. Том надавил вперёд, вдавливая его глубже в кровать. Его хватка стала достаточно сильной, чтобы перекрыть подачу воздуха, и Гарри напрягся, готовясь отбиваться. — Возможно, это так. — пробормотал Том. Он снова дрожал, выражение его лица было таким диким и открытым, что у Гарри перехватило дыхание. — Всё, что ты говоришь, может быть правдой. Я совершил непростительные поступки. Я всегда буду сожалеть о том ущербе, который они нанесли нашим отношениям, и, возможно, мне не стоило их совершать. Мне не стоило создавать свой отдел, не обсудив это с тобой сначала. Мне не стоило преследовать Дамблдора. Мне не стоило гнаться за тобой, когда ты ясно дал понять, что тебе нужно время… Но ничто из того, что я сделал, не заслуживает того, что сделал ты. Ничто. Гарри открыл рот, чтобы ответить, но локоть Тома внезапно исчез. Напряжение испарилось из его тела с поразительной внезапностью, и следующее, что Гарри осознал, это то, что Том уткнулся лицом ему в плечо сдавленным звуком. — Ты уничтожил меня. — прошептал Том. Сильная дрожь сотрясала его, и Гарри инстинктивно обнял его. — Месяц за месяцем ты наблюдал, как я разваливаюсь на части. Я так сильно ненавидел себя за то, что позволил всему дойти до этого. Если бы я мог убить себя, я бы сделал это в мгновение ока. Твой голос был повсюду, но он никогда не был настоящим, и я знал, что это лишь вопрос времени, прежде чем я потеряю то, что осталось от моего разума. Ты наблюдал, и ты оставил меня в этом состоянии. Это было сознательно и жестоко, и я не знаю, прощу ли я тебя когда-нибудь за это. Слёзы жгли глаза, и Гарри попытался моргнуть, чтобы прогнать их. Слушать Тома было опасно, потому что теперь все его мысли и чувства беспорядочно переплелись, сливаясь в одну мутную форму. Был ли он виновен? Должен ли он извиниться? Или он был прав? Кто из них причинил больше вреда? Чья вина была больше? Ещё один тихий полувсхлип вырвался из груди Тома. Гарри не мог видеть его, но чувствовал, как его рубашка намокает, и на этот раз его собственные слёзы потекли. Он спрятал лицо в волосах Тома и старался вообще ни о чём не думать. К тому времени, как они оба успокоились, уже стемнело. Том всё ещё лежал у него на груди, а Гарри всё ещё крепко обнимал его, но каким-то образом воздух стал легче. Слёзы высохли, и тишина перестала быть наказанием. — Блэк сказал, что ты занимался Окклюменцией. — пробормотал Том. Он не поднял головы, но звук его голоса был достаточен, чтобы вызвать волну нежности в Гарри. Он полусознательно поцеловал Тома в волосы, прижимаясь ближе, чтобы вдохнуть их аромат. — Как это возможно? Ты всегда был ужасен в Окклюменции. Гарри коротко рассмеялся. — Это уже давно неправда. — сухо сказал он. — Я не смог бы хранить твои секреты, если бы продолжал плохо защищать свой разум, поэтому я старался учиться. Я потратил на это годы. — Ох... Том замолчал. Гарри не знал, что ещё сказать, поэтому последовал его примеру. Он не заметил, как задремал. Когда он проснулся утром, Тома не было. Моргнув от замешательства, Гарри сел и увидел его на краю кровати, наблюдающего за ним. Том всё ещё выглядел бледным и уставшим, как будто совсем не спал, и его глаза были стеклянными. Казалось, он не видел Гарри — он смотрел сквозь него, и выражение его лица было настолько измученным, что это мгновенно вызвало тревогу. Гарри подвинулся ближе и осторожно прикоснулся к его лицу. — Эй! — пробормотал он. — Ты в порядке? Том вздрогнул от неожиданности, прежде чем его взгляд сфокусировался на нём. Сознание вспыхнуло, и он слабо улыбнулся. — Да. — сказал он, помолчав. Гарри нахмурился. — Ты голоден? — спросил он. — Тебе нужно что-нибудь поесть. Я могу пойти… Он даже не закончил эту фразу, когда Том схватил его руку мёртвой хваткой. Выражение его лица снова стало пустым, и Гарри поджал губы, пытаясь подавить новый приступ отвращения к себе. Ему следовало лучше выражать свои мысли. Том никогда не умел отпускать его после любого расставания. — Мы можем пойти готовить вместе. — мягко предложил Гарри. — Вспомнить старые времена. Что думаешь? Том долго не реагировал. Гарри начал думать, что тот его не слышал, когда Том медленно кивнул в знак согласия. Всё началось достаточно хорошо, но в какой-то момент Том перестал резать фрукты и замер, глядя на что-то, чего Гарри не мог видеть. Прикусив губу, что ему нужно было перестать делать, Гарри подошёл и осторожно вынул нож из его рук. Когда Том не двинулся, он притянул его в свои объятия и стал ждать. Через минуту руки Тома обвились вокруг его талии, и они некоторое время стояли в тишине, не отпуская друг друга, не двигаясь. Завтрак они доделали с помощью магии.

***

Тот же самый распорядок дня продолжался. Том замирал на значительные промежутки времени, и иногда требовалось не одна попытка, чтобы вернуть его. Гарри старался не беспокоиться. Это было нечто не новое и не неожиданное: разум Тома должен был приспособиться к этим внезапным изменениям в его многолетних планах, изменениям, на которые он уже не надеялся. Но за все годы, проведённые вместе, дела никогда не были так плохи, и Гарри чувствовал себя в растерянности. С каждым часом ему становилось всё труднее понять, как они оказались там, где были сейчас. Нахождение рядом с Томом, общение с ним, любовь, которую он чувствовал от него, и возможность любить его в ответ, всегда влияли на его более разумную сторону. Обвинения Тома прошлой ночью продолжали звучать в его ушах, и всё больше и больше они имели для него смысл. Действительно ли отдел по промывке мозгов Тома был настолько предосудительным? Ну, да, был, в этом он не сомневался, но разве он не слишком остро отреагировал на слова Дамблдора? Даже тогда, что поразило его больше всего, так это намёк на то, что Том манипулировал его чувствами и желаниями. Разве это не делало его эгоистом? Что было правильно? Что было неправильно? За что он на самом деле боролся, и стоило ли это превращения Тома в эту оболочку его истинного «я»? Сколько лет ему придётся потратить на исправление всего? К тому времени, когда им пришлось ложиться спать, Гарри чувствовал себя ужасно. Его сердце не переставало колотиться, и хотя он почти ничего не делал в течение дня, он был полностью истощён. Том, казалось, чувствовал себя не лучше. Он был молчалив и жутко послушен, делая то, что просил Гарри, но даже не пытаясь двигаться иначе. — Хочешь спать? — пробормотал Гарри. Том просто безмолвно посмотрел на него. Сглотнув проклятие, Гарри изменил свой подход. — Давай спать. — сказал он. Том кивнул и начал раздеваться, но остановился на полпути, заколебался, а затем забрался в кровать в той одежде, в которой был. Гарри сдержался от комментариев. Он даст Тому время всё обдумать. Он не будет давить, если не почувствует, что ожидание ни к чему не приведёт. Гарри повторял эту мысль про себя до тех пор, пока его сознание не начало расплываться. Неглубокий сон поглотил его, но он прервался в тот момент, когда Том внезапно заговорил. — Какое воспоминание ты стёр? Гарри моргнул, пытаясь отогнать сон. Тот факт, что Том говорил, значил больше, чем слова, которые он произносил, и сначала именно на этом он сосредоточился. Облегчение разлилось по нему успокаивающей волной, но оно прекратилось, когда Том схватил его за руку с такой силой, что его кости затрещали. — Какое воспоминание ты стёр? — повторил он настойчиво. Его голос звучал почти истерично, и Гарри поднял свободную руку, чтобы легко прикоснуться к его лицу. — Я не знаю. — сказал он. — В этом и суть, не так ли? Я не знаю, что это было. Хватка Тома ещё больше усилилась, и Гарри зашипел от боли. Звук, казалось, проскользнул сквозь одержимую интенсивность Тома, потому что он нахмурился и несколько ослабил пальцы. Но затем его выражение лица снова исказилось. Его лицо стало пепельным, дыхание участилось. — Что ты тогда забыл? — прошептал он. — Что это было? А что, если это было что-то важное? — Том… — А что, если ты вспомнишь это позже и снова возненавидишь меня за это? Встревоженный, Гарри обнял Тома за спину и резко притянул его к себе. — Прекрати это! — властно сказал он. — Я никогда не ненавидел тебя и никогда не буду. Но Том, казалось, не слышал его. В его взгляде появилась та далёкая отстранённость, которую Гарри быстро возненавидел; разбитая уязвимость, отпечатавшаяся на каждой черте его лица, была физически трудна для созерцания. — Я убил Чарлуса Поттера. — монотонно сказал Том. — Ты помнишь это? Я не хочу, чтобы ты вспоминал это позже, если ты забыл. — Я помню. Том… — Я убил эту сквибку, с которой ты пытался встречаться. Нет, на самом деле, я нанял кого-то другого, чтобы это сделать, но она умерла из-за меня. Я раньше желал, чтобы я мог убить её лично, но я выбрал другой путь. Ты помнишь это? — Помню. — снова сказал Гарри. — Мы раньше уже говорили об этом. Том… — Я дал Элис Уинтерли Амортенцию. Я хотел, чтобы Майкла Ричардса убили. Я столкнул Миртл Уоррен с лестницы. Я хотел убить Маркуса после того, как мы его нашли. Я пытал Лестрейнджа. Я натравил Малсибера на… — Том, хватит! Крик Гарри был достаточно громким, чтобы разрушить транс: глаза Тома расширились, и его рот захлопнулся. Его выражение лица стало испуганным и виноватым, и Гарри чуть не закричал в отчаянии. Он никогда не хотел, чтобы Том смотрел на него так. Том никогда не должен был бояться его. В горле у него пересохло, и Гарри несколько раз сглотнул, прежде чем попытался заговорить. — Я всё это помню. — сказал он мягче, его пальцы очерчивали контур скулы Тома. — Я помню всё, что ты сделал. Что бы ни представляло собой это отсутствующее воспоминание, оно неважно, и даже если оно когда-нибудь чудесным образом восстановится, это ничего не изменит. — Не говори так. — прошептал Том. Его ресницы дрогнули, и Гарри чуть не отшатнулся от опустошения, которое увидел в его глазах. — Я не могу этому верить. Я не могу верить ничему из этого. Тебя здесь может и не быть, это всё может быть у меня в голове. — Это не так. — прошептал Гарри в ответ. Он боялся говорить громче — Том никогда не выглядел более хрупким, чем сейчас. — Я здесь, и я останусь. Том всё ещё выглядел недоверчиво, поэтому Гарри наклонился и прикоснулся к его губам. Это было коротко и нежно, и он был благодарен, увидев, как румянец быстро расцвёл на лице Тома после того, как он отстранился. — На этот раз мне действительно некуда идти. — легко добавил он, и нерешительная улыбка изогнула уголки губ Тома вверх. — Потому что я могу уничтожить мир? — спросил он. Его голос всё ещё был не в порядке — он звучал надломленно во многих местах, так что Гарри не мог понять, шутит ли он или спрашивает серьёзно. «Останься со мной, или я уничтожу весь мир». Разве это не та же мысль, которая была у него? Он хотел, чтобы Том достиг дна, чтобы либо увидел, как их отношения разрушаются, либо понял худшие исходы, к которым ему, возможно, придётся готовиться в будущем. Теперь эти исходы были прямо перед его глазами. Том предпочёл бы уничтожить всех, включая себя, чем попытаться научиться жить без него. Это не оставляло Гарри выбора. Так кем же это делало его? Мучеником, как назвал его Лестрейндж? Нет. Оставаться с Томом не было жертвой. Это было оскорблением для Тома и для бездонного океана чувств, которые Гарри испытывал к нему, даже просто намекать на нечто подобное — и Том имел право это услышать. — Потому что я устал убегать от тебя. — сказал он. Его сердце болело от необходимости объясниться, заставить Тома понять. — Потому что я влюблён в тебя и больше не стыжусь этого. И да, потому что ты можешь уничтожить мир, если меня не будет рядом, чтобы сказать тебе, какой ты несносный. Изумлённый смешок вырвался из губ Тома сквозь прерывистый выдох. Его напряжение ослабло, и он подарил Гарри нерешительную улыбку. — Влюблён в меня? — мягко спросил он. Конечно, именно на этом он сосредоточился. — Даже несмотря ни на что? — Всегда. — сказал Гарри. Воспоминание шевельнулось, но в этот момент оно не казалось важным. Ничто, кроме Тома, не было важным. Без раздумий он наклонился для ещё одного поцелуя, и Том ответил после паузы. Их губы медленно соприкоснулись, но затем задержались, не желая расставаться. Язык Гарри скользнул по контурам зубов Тома, проник глубже, и он почувствовал, как руки Тома крепче обхватили его, его ногти превратились в когти, которые впивались в плечи Гарри с собственнической, жадной страстью. Он не мог сказать, сколько времени прошло: он потерялся в этих драгоценных моментах удовольствия и единения. Впервые за столько месяцев его магия пела, и собственная магия Тома с радостью переплелась с ней, они питались друг другом. Когда они наконец отстранились, глаза Тома были затуманены, но в хорошем и более привычном смысле. Он выглядел ошеломлённым, но осознающим, и Гарри опустил последний поцелуй прямо под его глазом, со всей нежностью, которую чувствовал. — Мы можем попробовать снова. — сказал он. В отличие от прежнего, его голос был твёрд и отражал уверенность, которую он чувствовал, укореняющуюся глубоко внутри него. — Так, как мы должны были, когда я вернулся в марте. Медленно Том покачал головой. — Ты не можешь это иметь в виду. — пробормотал он. Он выглядел растерянным, как будто хотел верить тому, что говорил Гарри, но не мог позволить себе принять это. — Всё всегда идёт не так. Ты не забудешь, что я сделал, а я… я не знаю, как вести себя с тобой. Не тогда, когда что угодно может стать причиной того, что ты снова уйдёшь. И это отсутствующее воспоминание… что, если ты вспомнишь или узнаешь что-то, что… — Это неважно. — сказал Гарри, и внезапно эта мысль, казалось, приобрела величайшую значимость. Он взял руки Тома в свои, крепко сжимая их. — Это неважно. — повторил он. — Мы не можем изменить то, что произошло. Мы совершили ошибки, которые никогда нельзя исправить, но впереди у нас вечность, и этого более чем достаточно, чтобы попытаться стать лучше. — Ты хочешь стать лучше? — усмехнулся Том, но его выражение лица было измученным, а не презрительным. — Я думал, всё дело в том, чтобы изменить меня, а не тебя. Настала очередь Гарри покачать головой. Том либо слишком сильно любил его, чтобы признать свои недостатки, либо намеренно отрицал их. — Возможно, всё началось так, но с тех пор, как ситуация изменилась, прошли годы. — тихо сказал он. — Я ненавижу того человека, которым стал. Я ненавижу, что причинял тебе боль, и ненавижу, что причинение боли имело для меня смысл — что оно до сих пор имеет для меня смысл. Ты тоже это знаешь — ты мне недавно об этом говорил. Том заколебался, и Гарри снова сжал его руки. — Можно это сказать. — прошептал он. — Можно ненавидеть меня за это. Я не могу сказать, что сожалею о том, что сделал, по крайней мере, полностью, но я могу пожалеть об этом позже. Моя голова сейчас в полном беспорядке, я не знаю, что чувствовать. — Я никогда не стал бы тебя ненавидеть. — прошептал Том в ответ. — Ни за что. Облегчение, последовавшее за этим признанием, охватило Гарри так полно, что он временно потерял дар речи. Его тело покалывало от радости, но вина преследовала ликование, отравляя его своим ядовитым укусом. Возможно, Том должен был бы ненавидеть его. Том, возможно, не был хорош для Гарри, но и Гарри не был хорош для него. Волан-де-Морт превратился в сумасшедшего безумца, потому что он разделил свою душу; Том был на грани безумия, потому что он любил Гарри. Но было слишком поздно что-либо менять. Какие бы неверные решения они оба ни приняли, это было в прошлом. Единственное решение, которое им оставалось, — это двигаться вперёд. — Я не говорю, что мы можем начать с чистого листа. — сказал он. — Некоторые вещи, которые мы сделали, останутся с нами навсегда. Но я надеюсь, что со временем мы сможем научиться избегать плохого. Мы сможем научиться разговаривать и прийти к какой-то общей точке. Я обещаю тебе, что буду стараться — и ты тоже должен стараться. Больше никаких заговоров за моей спиной. Больше никаких секретов. Если у тебя есть идея, расскажи мне о ней. Как ты сказал, мне это может не понравиться, но по крайней мере мы сможем это обсудить, и никто не пострадает. Том нашёл его, прижавшись к его шее, и Гарри немедленно обнял его. — Может ли это быть так просто? — пробормотал Том. В его голосе было удивление, и Гарри не мог не рассмеяться. — Да. — произнёс он. — И мы всё ещё можем в чём-то потерпеть неудачу. Но рано или поздно мы всё сделаем правильно. Я в этом уверен. Пальцы Тома надавили на вену на шее Гарри, нащупывая его пульс, и когда он нашёл его, он довольно вздохнул. — Хорошо. — сказал он. Он не двинулся с места, и Гарри положил свою голову на его. Это была первая мирная ночь за несколько месяцев. В течение первой недели они медленно воссоздавали некогда существовавший у них распорядок. Том готовил завтрак, Гарри — ужин, а обед они готовили вместе. Они возобновили ежедневный просмотр фильмов и проводили несколько часов в гостиной у камина, читая или разговаривая. Но этот распорядок был лишь подобием прежнего. Том был неестественно тих. Вместо того чтобы смотреть фильм или читать книгу, он наблюдал за Гарри — его взгляд был прикован к нему большую часть дня. На второй неделе они начали вместе гулять. Гарри всё время держал Тома за руку, ради них обоих, но это, казалось, не помогало. Том был подавлен и смотрел либо себе под ноги, либо на Гарри. Он ни слова не говорил тем, с кем они пересекались, даже не смотрел на них, и Гарри не мог не чувствовать нарастающую тревогу. Несмотря на их разговоры и обещания, Том, казалось, не доверял новой жизни, которую они осторожно строили. Каждое его действие кричало о его потребности угодить и убедиться, что Гарри не найдёт повода для гнева или расстройства. Апофис продолжал приносить ему письма, которые он игнорировал, и стопка их неуклонно росла на столе, и однажды Гарри решил спросить об этом. — У тебя есть тайный поклонник? — поддразнивая, спросил он. Его тон был лёгким, но Том побледнел и пошатнулся, как от удара. — Нет. — пробормотал он. — Больше никого нет. Я могу это доказать. Он выглядел охваченным паникой, и Гарри мгновенно потерял всякое желание шутить. — Всё в порядке, Том. — сказал он. — Нет причин что-либо доказывать, я просто дразню тебя. Том всё ещё выглядел встревоженным, поэтому Гарри притянул его ближе и поцеловал в нос. — Я знаю, что письма, должно быть, от твоих последователей. — произнёс он. — Они хотят, чтобы ты был в Министерстве. И они правы. Твоя работа там только начинается, и такое длительное отсутствие не останется незамеченным. Сейчас у нас всё хорошо, у тебя и у меня, больше не о чем беспокоиться, так что ты думаешь о возвращении к своей роли? Это всё ещё тебя интересует? Том колебался. Его рука крепко сжимала руку Гарри, его взгляд был прикован к ней. — Я не знаю. — наконец сказал он. — Ты хочешь, чтобы я вернулся в Министерство? Это был не тот ответ, который хотел Гарри. Это было его противоположностью, и он попытался скрыть, насколько сильно это его расстроило, прежде чем Том поднял глаза. Очевидно, им всё ещё не удалось продвинуться вперёд. Том всё ещё зависел от него в каждом ответе, слишком беспокоясь о том, чтобы не сделать что-то не так. Время позаботится об этом. Оно должно. Но пока… — Мы можем пойти в Министерство вместе. — осторожно предложил Гарри. Если бы Том пошёл один, он бы провёл всё время в неуверенности и страхе, желая вернуться домой. Но если они пойдут вместе, возможно, у Тома будет больше шансов реинтегрироваться и восстановить свои позиции. Том наклонил голову, лёгкая улыбка тронула его губы. — Хорошо. — просто сказал он. Гарри понятия не имел, действительно ли Том этого хотел, но он решил довериться своему чутью. Им нужно было попробовать несколько методов и посмотреть, какой из них сработает. Поначалу всё, казалось, шло хорошо. Том улыбался и приветствовал различных незнакомых людей, с лёгкостью поддерживая светскую беседу, чем Гарри мог только восхищаться. Прослушав несколько минут, он попытался уйти в тень, но именно тогда спокойствие закончилось. Том мгновенно отреагировал на его попытку уйти: приятная улыбка исчезла с его лица, и он дёрнулся в его сторону, его глаза широко раскрылись от тревоги. Люди замолчали, глядя на него с удивлением, и Гарри быстро вернулся на своё место. Напряжение испарилось из Тома, как по волшебству. Он снова повернулся к своим собеседникам с отработанной извинительной улыбкой, и следующие полчаса Гарри страдал от скуки взаимных любезностей. — Я понятия не имею, как ты это выдерживаешь. — пробормотал он, когда они наконец отошли. — Что это вообще было? Вы вообще ничего не обсуждали. Насколько хорошо ты знаешь этих людей? Том посмотрел на него с такой нежностью, что сердце Гарри пропустило радостный удар. — Честно говоря, я не уверен, кто они. — сказал он. Гарри поперхнулся от удивлённого смеха. — Я в основном пытался приспособиться к тому, что они мне сейчас говорили. Кто знает, полезны ли они, и не окажется ли разговор с ними сейчас полезным в будущем? — Ты всегда планируешь. — тепло протянул Гарри. Он осознал свою ошибку мгновение спустя, когда вся уверенность стёрлась с лица Тома. — Нет. — возразил он. Он, очевидно, подумал, что это обвинение, и Гарри открыл рот, чтобы успокоить его, когда они столкнулись с Альфардом. — Том! — Осторожная улыбка коснулась его губ. — Приятный сюрприз. Не думал, что ты придёшь. Привет, Поттер. — Альфард… — Гарри кивнул в знак приветствия. Он не думал, что было бы хорошей идеей вести более глубокий разговор, поэтому больше ничего не сказал, и внимание Альфарда вернулось к Тому. — Ты здесь просто для экскурсии по воспоминаниям или пришёл работать? — спросил он. — Потому что есть много вещей, по которым я хотел бы получить твой вклад. Если ты… Том повернулся и ушёл, не сказав ни слова. Гарри и Альфард смотрели ему вслед, оба ошеломлённые и неуверенные, как реагировать. — Мне жаль. — автоматически сказал Гарри. Его желудок сжался от желания последовать за Томом и убедиться, что с ним всё в порядке. — Я не знаю, почему… — Я думаю, он сейчас не очень-то меня любит. — задумчиво потёр лоб Альфард. — Нет, дело не в этом. — Гарри уставился в коридор, где исчез Том. — Если бы он злился, он бы остался и выразил своё недовольство. Это было… Я не знаю, что это было. Гримаса исказила черты лица Альфарда, когда он что-то обдумывал. Наконец, он заговорил. — Я думаю, это как-то связано с тем, что он сказал мне, когда загнал меня и Лестрейнджа в угол в кабинете. Он думал, что я манипулирую его разумом и заставляю его видеть вещи, что ты нереален. Возможно, он до сих пор этого боится. Гарри нахмурился. Том уже несколько раз говорил нечто подобное — что Альфард играет с ним и проводит какой-то эксперимент. Может быть, это оно? Том остерегался проводить время рядом с Альфардом, потому что не мог быть уверен, что его реальность не распадётся на части? Это был всего лишь ещё один тревожный элемент в этой головоломке нормальности, которую он надеялся, что они построят. Если Том чувствовал себя настолько нестабильно, что не мог вынести самого факта присутствия Альфарда, то приход в Министерство был ошибкой. Они не были готовы к этому. Том показывал постоянные негативные реакции, когда они находились в компании других людей. Возможно, им нужно было проводить больше времени вместе, чтобы чувство неуверенности ушло. В конце концов, Гарри не был по-настоящему отделён от Тома в течение этих четырёх месяцев. Том был. И если он не мог доверять реальности, Гарри должен был убедить его в обратном. Смутный план начал принимать форму в его голове, и он снова повернулся к Альфарду. — Сколько ещё времени Том может реально провести вне Министерства, прежде чем он потеряет свою должность? — спросил он. Альфард хмыкнул. — Это зависит от того, как я буду продолжать использовать чары для разума. — ответил он. — В последнее время я работал над различными сценариями. Я могу убедить всех, что Том уехал налаживать связи в США и других странах Европы, так что я бы сказал… Ещё несколько месяцев? Возможно, три, но это уже на пределе. Первым инстинктом Гарри было почувствовать облегчение. Вторым инстинктом было отшатнуться от этого облегчения: вся идея манипуляций разумом была отвратительна и никогда не должна была существовать. Он ненавидел это, когда впервые услышал об этом — разве это не было частью того, что привело его и Тома туда, где они сейчас находились? Но Том, его репутация, его покой… они значили больше. К лучшему или к худшему, они значили больше, и он поставил бы их выше своих представлений о добре и зле. Он поставил бы Тома в приоритет, как и должен был, как и обещал. — Хорошо. — сказал он, игнорируя слабое пробуждение совести. — Мы можем отправиться в путешествие на некоторое время. Том, вероятно, не будет поддерживать связь, поэтому, если тебе что-то понадобится от него, свяжись со мной. Мы что-нибудь придумаем. — Мне подходит. — пожал плечами Альфард и поправил свою палочку. — Здесь всё идёт не так уж плохо, и я признаю, что мне нравится быть главным. Это не продлится бесконечно, Том — это символ, который держит всё вместе, но мы можем обойтись без него ещё некоторое время. — Спасибо. Гарри в последний раз огляделся. Было странно, как за месяцы общения он перестал видеть Сириуса в Альфарде. Их черты были так похожи, но сходство больше не ощущалось как сходство, и это было одновременно грустно и освежающе. Это также не имело значения. Он мог бы ещё когда-нибудь увидеть Сириуса. И свою мать. И Рона с Гермионой. Но если это произойдёт, то произойдёт через годы и десятилетия, в столь отдалённом будущем, что оно имело мало значения. Том был важен. И Том нуждался в нём. Он должен был попытаться исправить то, что сломал.

***

Их остров встретил их холодным ветром и шумом волн, разбивающихся о скалистую полосу пляжа. Домик на дереве стоял нетронутым, точно таким, каким его помнил Гарри, и когда он повернулся, чтобы взглянуть на Тома в ожидании реакции, то увидел искреннюю улыбку на его лице. Тяжёлое чувство, которое он нёс, ослабло, и Гарри выдохнул с облегчением. Министерство было неправильным выбором. Приехать на остров было правильным. Возможно, здесь, вдали от всех, в месте, которое хранило самые драгоценные воспоминания, Том наконец сможет начать восстанавливать свою уверенность, своё «я». — Разве не этого ты хотел? — спросил голос в его голове. Он звучал насмешливо. — В этом сломленном состоянии он не представляет опасности ни для кого. Он боится неправильно дышать, чтобы не вызвать твоего неодобрения. Скрипнув зубами, Гарри резко покачал головой, пытаясь заглушить ядовитые мысли. Том не был сломлен. Он находился в процессе исцеления, и он был не единственным. У Гарри были свои демоны, с которыми нужно было столкнуться. Им, возможно, потребуются годы, чтобы оправиться от ран, которые они нанесли друг другу, но, когда это произойдёт, у него была надежда, что всё будет лучше. На этот раз они смогут избежать ошибок, которые совершили. — Хочешь снова исследовать его вместе? — спросил он. Том прищурился, когда новый порыв ветра ударил ему в лицо. — Давай. — согласился он. Молча они двинулись вдоль линии воды. Гарри в какой-то момент остановился, взял Тома и снял с него обувь. — Я скучал по воде. — вздохнул он. — Я бы скорее предпочёл чувствовать её, чем эти камни. — Ты сам выбрал остров без нормального пляжа. — заметил Том. Он улыбался, и после того, как Гарри вошёл в воду, он последовал его примеру. Они продолжили свою прогулку вместе, их руки всё ещё были переплетены. Тишина была комфортной и мирной, и Гарри был так сосредоточен на наслаждении ею, что почти не заметил, когда Том внезапно остановился. — Быть с тобой, — задумчиво сказал Том, — это всё, что я когда-либо хотел. Единственное, что мне нужно. Мне трудно поверить, что я провёл с тобой половину своей жизни. Иногда кажется, что мы вообще не были вместе. — Я предпочту это тому, чтобы ты был сыт мной по горло. — произнёс Гарри. Он попытался выглядеть беззаботным, но, когда Том повернулся к нему с серьёзностью во взгляде, весёлость сменилась серьёзностью. Гарри полностью повернулся к нему, удерживая его взгляд. — Я чувствую нечто подобное. — признался он. — Я помню каждый год, проведённый нами вместе — я ценю их. Но этого всё ещё кажется недостаточно. Я всегда чувствую жадность к большему. Том ненадолго опустил глаза, прежде чем снова поднять их. Интенсивность, которую он излучал, была приятной тяжестью, и Гарри принял её с распростёртыми объятиями, почувствовал, как она оседает на нём со знакомой собственнической нежностью. — Ты сказал, что у нас впереди вечность. — пробормотал Том. — Ты это имел в виду? Ты готов провести её со мной? — Ты поверишь мне, если я скажу «да»? Том вздрогнул, и Гарри осторожно коснулся его подбородка. — Ответ — да. — просто сказал он. — Так было всегда. Но какой смысл мне говорить тебе это, если ты не доверяешь моим словам? Тебе нужно время. Я понимаю. Я могу понять. — Нет. — возразил Том. Он сделал шаг ближе, тесня Гарри. — Мне не нужно время. И дело не в том, что я не доверяю твоим словам. Я просто… я не верю, что это… — …реально? — закончил Гарри за него. Тень, пробежавшая по лицу Тома, была всем ответом, который ему был нужен. — Я не знаю, как тебя убедить. Это не иллюзия. Я действительно здесь, с тобой, и я люблю тебя. Больше всего на свете. Том опустил голову, о чём-то задумавшись. Когда он заговорил, его голос был нерешительным. — Возможно, в этом и дело. — сказал он. — Мне трудно примирить твою любовь ко мне с тем, что ты сделал. Я думаю об этом каждый день, и мой разум всё ещё отказывается это принять. Это не кажется реальным. Я не могу начать понимать это так, как должен. Гарри ничего не мог ответить на это. Его вина немедленно сдавила его истерзанное сердце, и он изо всех сил боролся, чтобы не отшатнуться. Он, должно быть, всё равно как-то пошевелился, потому что Том снова поднял глаза, его тёмные глаза были яркими и открытыми. — Но потом я также думаю обо всём, что я сделал тебе. — продолжил он. — Я никогда не понимал, что такое прощение и как трудно тебе было даровать его мне. Каждый раз, когда я причинял тебе боль, я принимал твоё слово. Я не видел это так и думал, что ты придаёшь слишком большое значение всему. Моей целью всегда было заставить тебя перестать злиться — я считал себя вправе на твоё принятие. Теперь я понимаю, что был неправ. Прощение — это самое трудное чувство в мире. Гарри сглотнул. Он не был уверен, к чему это ведёт. Казалось, Тому было трудно простить его, несмотря на его предыдущие слова, и это… Это было оправдано. Независимо от того, что он чувствовал по этому поводу. — Впервые, — сказал Том, — я чувствую, что мы квиты. Я понимаю тебя так, как никогда раньше. Но говорить, что мы квиты, тоже не совсем верно, не так ли? Потому что я причинил тебе больше боли. — Это не соревнование. — перебил Гарри. Несколько противоречивых эмоций поднялись в нём, и он не знал, чувствует ли он себя хорошо или плохо от того, что говорил Том. — Никто не имеет права на чьё-либо прощение. Ты не имел права на моё, и я не имею права на твоё. Прощение — это не то, что ты можешь заставить себя почувствовать. Ты не заставляешь его произойти — оно происходит с тобой. Том медленно кивнул, не отрывая глаз от Гарри. — Можно чувствовать боль от меня. — мягко сказал Гарри. — Тебе не нужно сравнивать это с тем, что ты сделал, за что я тебя простил. Как я уже сказал, мы не соревнуемся. Мы просто… пытаемся жить с тем, что сделали. Оба. Новая улыбка коснулась губ Тома — она была странно прекрасна в своей открытой уязвимости. Затаив дыхание, он прижался лбом к лбу Гарри, его губы замерли над его ртом. — Я люблю тебя. — пробормотал он. — Я очень тебя люблю. Я всегда любил тебя, но каким-то образом сейчас это кажется ещё более реальным. Я не до конца это понимаю. Возможно, это одна из причин, почему я не могу поверить, что это происходит. Всё это кажется таким странным. Гарри рассмеялся. Противоречивые эмоции продолжали изливаться из него — ликование, любовь, сожаление. Он смеялся, даже когда слёзы щипали глаза. — Я думаю, это нормально, — выдохнул он. — Я думаю, это часть взросления. Твоё понимание вещей меняется. Чувства меняются. Всё становится другим. — Не всё. — поправил его Том. Его взгляд, его улыбка, его голос — он излучал любовь, и Гарри тонул в ней. Он был рад утонуть. — Не всё. — согласился он. Когда Том наклонил голову, чтобы поцеловать его, Гарри обхватил его шею руками и отдался этому поцелую со всем, что у него было. Мир померк. Том остался.

Конец