Вернутся к фанфику

Святость трещит по швам, ты слышишь?

3 июля 2025, 00:16

***

Ты не отвечаешь. Конечно, ты не отвечаешь.

***

Ты — хорошая девочка, святая, святая, святая. Твои губы прижаты так плотно, будто ты боишься, что слова, если вырвутся, будут не те.

Грешные. Мои.

Я чувствую, как ты дышишь — коротко, ровно, будто тебя учили, будто ты пытаешься обмануть своё тело. Но, Филомена, знаешь что? Тело не лжёт. Оно уже выдало тебя. Мне. Себе. На доске — что-то о морали. Учитель бубнит о добре и зле. Как будто это всё так просто. Как будто можно чертить границы между светом и тьмой, когда мы вот так — близко. Когда ты в белом, а я — во всём, что пахнет серой и грехом. Я кладу локоть на парту, наклоняюсь чуть ближе. Ткань моего платья скользит по бедру, и ты замечаешь. Ты не хочешь, но ты замечаешь. Я чувствую это так, будто ты прошептала мне на ухо. — Тебе нравится учиться, Филомена? Ты поворачиваешь ко мне лицо. Наконец. Медленно. Ты смотришь на меня, как на икону, в которой слишком много золота, чтобы быть настоящей. Твои глаза — голубые, как небо перед бурей.

Я хочу, чтобы они смотрели

только на меня.

— Ты нарушаешь правила, — говоришь ты, почти шёпотом. Как будто это правда. Как будто я не сама — искус всех правил. Я улыбаюсь. Осторожно. Почти нежно. Почти. — А ты разве не хочешь, чтобы кто-то их нарушил ради тебя? Ты сглатываешь. Крестик у тебя на груди — серебряный, маленький, такой абсурдно хрупкий. Я хочу сорвать его. Нет, не сейчас. Позже. Я хочу, чтобы ты сама сняла его.

Медленно. Ради меня.

На перемене я иду за тобой. Конечно, ты уходишь раньше, чем прозвенит звонок. Ты всегда соблюдаешь ритуалы. Ты выбираешь уединённый коридор — старый, забытый, как твои собственные сомнения. Ты думаешь, я не увижу, как ты трогаешь стену, будто ищешь опору. А я уже рядом. Я — воздух за твоей спиной. Тень, которой ты боишься больше, чем грехов. — Ты боишься меня, Филомена? Ты вздрагиваешь. Но не от страха. От того, что тебе нравится бояться. — Ты — демон. — Нет. Я прижимаюсь ближе. Мои губы почти касаются твоего уха. — Я просто знаю, чего ты хочешь на самом деле. И это не Бог, правда ведь? Ты замираешь. Дышишь. Не двигаешься. Святость в тебе трескается. Я слышу это.

И мне нравится этот звук.

***

Ты стоишь на коленях. Конечно, ты на коленях — там, где тебе привычно, уютно, там, где ты чувствуешь себя в безопасности. В этом маленьком деревянном уголке твоей веры, где стены всё ещё пахнут гарью, где свечи плывут вниз, как слёзы. Ты прижимаешь пальцы к губам, и шепчешь. «Господи, прости...» Но ты не называешь, за что. Ты не можешь произнести моё имя — не здесь.

Хотя именно оно вертится на кончике твоего языка...

Ты сжимаешь колени, как будто это поможет. Как будто можно придавить пульсацию между бёдер молитвой. Ты ошибаешься. Я — не просто в твоей голове, Филомена. Я — между строк твоего псалма. Я скольжу по позвоночнику, как тёплый воск, стекающий с алтарной свечи. Ты чувствуешь меня, когда закрываешь глаза. Именно там я громче всего. Ты думаешь, это просто искушение? Нет, милая. Это ты. Это ты хочешь моих пальцев на себе, в себе, под собой. Ты хочешь, чтобы я опустилась на колени позади тебя, прижалась, чтобы ткань твоей рясы натянулась, и ты почувствовала, как близко я дышу. Ты хочешь, чтобы я провела рукой вверх — от щиколотки, вдоль икры, выше, выше, выше — под юбку, под ткань, под твою святость. И ты бы не остановила меня. Нет. Ты бы выгнулась. Придушила стон зубами. Ты не называешь это похотью — ты зовёшь это наказанием. Но тебе нравится наказываться.

Особенно мной.

Ты молишься. Губы шевелятся, но слов уже нет. Они мёртвые. Я убила их, Филомена. Моим дыханием, моей тенью, тем, что я стою за тобой, и ты знаешь — я не уйду. Ты вцепляешься в деревянную скамью, ногти царапают старый лак. Ты не осознаёшь, что стонешь, пока я не кладу ладонь тебе на затылок. Тихо. Нежно. Как священник.

Как антипод священника.

— Твоя вера слаба, — говорю я. И ты дрожишь, как свеча в сквозняке. Ты хочешь сказать «нет», но твоё тело предаёт тебя раньше, чем рот успевает открыть губы. Ты вздрагиваешь, когда мои пальцы проходят по спине — небыстро, нет. Почти с благоговением. Ты пытаешься увернуться, но я касаюсь сильнее, и ты замираешь. Потому что, как ни стараешься, ты не можешь не ощущать, как твои соски твердеют под тканью рясы. Как между бёдер становится жарко, мокро — ты ненавидишь это, ты боишься этого. А я — чувствую. Ты оборачиваешься. Лицо в слезах, в рвущемся стыде. Ты шепчешь: — Пожалуйста… прекрати… Но это не приказ. Это просьба. Это предчувствие. Я хватаю тебя за запястья. Резко. Как заслужено. Ты кричишь — слабый, жалкий звук, почти «ой», но не «нет». Я вдавливаю тебя в скамью. Твоё лицо рядом с молитвенником. Ты не открываешь его — тебе больше не нужен Бог. Ты — в моих руках. Я поднимаю край твоей рясы. Медленно. Как снимают пелену. Как срывают покров с идола. Ты захлёбываешься воздухом. Ты сопротивляешься — но как? Дёргаешь ногами?

Это мило. Это жалко.

Ты вся дрожишь, и ты влажная. — Ты хочешь, чтобы мои пальцы были в тебе. Признай это, — шепчу я. Ты плачешь. Шепчешь «прости». Не мне. Ему. Но Он тебя не слышит. А я — слышу каждую каплю твоего дыхания. Я проникаю в тебя. Не торопясь. Как ты в молитву. Ты извиваешься, ногти впиваются в дерево, ты глотаешь стыд. Но тело тебя предаёт — ты встречаешь меня. И вот, наконец, ты говоришь: — Не… могу… И я знаю — ты сломалась. И стала моей. Ты пытаешься дышать, как будто воздух может смыть с тебя это.

Меня.

Но ты уже пахнешь мной. Между ног, на пальцах, в горле. Ты всё ещё стоишь, но руки слабеют. Колени подкашиваются, и ты позволяешь себе опуститься. Нет, не на колени — ты больше не молишься. Ты просто не можешь стоять. Я наклоняюсь. Провожу пальцем по твоему лицу. Он блестит — от слёз, от пота, от предательства. — Скажи мне, Филомена… — я шепчу, и слова капают в ухо, как расплавленный воск. — Ты молилась, чтобы я ушла? Или чтобы вернулась? Ты трясёшь головой, губы сжаты, как дверцы табернакля. Я беру твою руку — нежно, как никто не брал тебя раньше — и кладу её себе на грудь. — Почувствуй. Это тоже сердце. Оно бьётся, когда ты дрожишь. Ты прикасаешься. Ты не хочешь — но ты касаешься. А потом медленно ведёшь пальцами вниз. По моему телу. Ты плачешь. Но ты ищешь. Не потому что хочешь, а потому что не можешь остановиться. И когда находишь, ты задыхаешься. Потому что я — настоящая. И ты — уже не святая. Ты ненавидишь себя за это. Ты хочешь стереть этот момент, даже пока он ещё не закончился.

Но ты продолжаешь.

Твоя рука дрожит, как будто ты на исповеди и держишь грех в ладони.

И ты держишь.

Ты доходишь до того места, где тепло — не от тела, а от желания. От жажды, которая говорит вместо меня. И ты слышишь её. Внутри себя. Уже не мой голос. Уже — твой. Ты сжимаешь бёдра. Слишком поздно. Я подаюсь вперёд — едва касаясь тебя губами. Твоей щеки, твоей шеи. Ткань на тебе мокрая — от пота, от слёз. От стыда, который уже не очищает. Ты всё ещё плачешь, Филомена. И всё ещё ищешь. Мои пальцы на твоём запястье. Я направляю тебя — вниз, ещё ниже. Ты сопротивляешься, но как-то вяло, как будто хочешь, чтобы я была сильнее тебя. Чтобы это была не ты. Чтобы я была виновата. — Посмотри на себя, — шепчу я. Ты поднимаешь глаза. Зеркала нет, но ты видишь. В моих зрачках. Святую девочку. Разрушенную. Согнутую. Влажную. — Твоя вера не защитила тебя. Я беру твою вторую руку и кладу её между твоих ног. Ты ахаешь. Не потому что неожиданно. А потому что больно — оттого, как приятно. Ткань тёплая. Мокрая. Ты чувствуешь себя проклятой. А я — твоим проклятием. — Коснись себя.

Ты не подчиняешься. Ты просто поддаёшься.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!