Вернутся к фанфику
Глава первая, в которой заполняют пустоту
1 июля 2025, 08:46Свобода — это то, что ты делаешь с тем, что с тобой сделали.
***
Птичка Он лежит рядом, думает, что я сплю. Но я не сплю. Я поворачиваюсь к нему. Медленно кладу ладонь ему на грудь — прямо туда, где под рёбрами стучит его сердце. Сквозь рубашку я чувствую, как он замирает. Напрягается всем телом. Его дыхание сбивается, срывается. Он думает, что не выдержит. Что потеряет контроль. Он боится меня коснуться — потому что слишком хочет. Потому что внутри у него зверь, и если он сорвётся, он меня разорвёт. Но сейчас — это я касаюсь его. Я веду. Я двигаю ладонь медленно. Поднимаю рубашку. Под ней — кожа. Горячая. Твёрдая. Вся в рубцах. Не просто шрамы — целая карта боли. Стежки, полосы, перекрёстки заживших ожогов и рваных ран. История без слов. Я перебираю их пальцами. Медленно. Внимательно. Читаю его — как слепая по Брайлю. Он почти не дышит. Только чуть подрагивает — от напряжения, от желания, от чего-то ещё, может быть. И не двигается. Я поднимаюсь над ним. Коленями обхватываю его по бокам. Усаживаюсь сверху. Он огромный. Подо мной — как скала. Грубая, крепкая, сдержанная до треска в костях. Но я чувствую, как он возбуждён. Это не скрыть. Он весь трясётся. Я глажу его грудь, плечи, шрамы. Не отвожу взгляда — смотрю прямо в глаза в прорезях балаклавы. Лицо под ней остаётся тайной. Но тело — моё. Я не чувствую отвращения к нему. Уже нет. Больше ничего не чувствую. Он заставил меня привыкнуть. — Не надо, — хрипит он глухо. — Птичка. Будет больно. Ты… маленькая. Но я уже приняла решение. Он держит меня в цепях. Он забрал у меня всё. Мир, свободу, семью, имя. Я — в его руках. Но это… Это я могу выбрать сама. Я обхватываю его ладонью. Он твёрдый, горячий, такой огромный, что внутри всё сжимается. Я знала. Я видела, чувствовала сквозь ткань штанов. Но знать — не то же, что принять. Я направляю его внутрь. Первое касание — и я почти теряю дыхание. Он входит — немного, осторожно, я сжимаюсь вокруг него, и Холлоу шипит сквозь зубы, как будто больно. Или хорошо. Или слишком. — Птичка… — его голос низкий, сухой, будто камнем скребут по стеклу. — Если тяжело, не нужно. Я не… — Я хочу, — перебиваю я его. Он замирает, глаза горят сквозь прорези маски. Я опускаюсь чуть глубже. Больно. Нет, не так. Тесно. Рвёт изнутри, раздвигает до предела. Я зажмуриваюсь, дышу рвано, считаю удары сердца. Его трясет от напряжения. Он шепчет: — Птичка, остановись… А я продолжаю насаживаться на него, потому что хочу. Хочу забыть пустоту. Хочу почувствовать, что ещё могу решить. Хочу заполнить себя — им. Потому что кроме него у меня больше ничего нет. Я опускаюсь до конца — до последнего сантиметра — и замираю. Он огромный. Я — растянута, заполнена, как никогда. Это должно быть именно так. Тяжело. Почти невыносимо. Он — мой. Он будет внутри, пока я не забуду, каково это — быть пустой. Его руки крепко держат мои бёдра. Он хочет. Схватить, прижать, трахать — жадно, глубоко, зверски. Я чувствую это, как чувствуется жара от огня. Но он не может. Только сердце колотится под кожей, готовое, кажется, разорваться. Я начинаю двигаться сама. Медленно, коротко. Тело протестует. Внизу всё пульсирует, болезненно раздвинуто, но я не останавливаюсь. Скольжу вверх — почти до конца. И снова вниз. Глубоко. Впиваюсь ногтями в его плечи. Он издаёт глухой стон — короткий, сдержанный, как будто каждый звук изнутри душит в себе, не даёт выйти. Я больше не боюсь. Я выбираю это. Себя. Его. — Маленькая… — шепчет он срывающимся голосом. — Ты вся дрожишь… Я и правда дрожу. И от боли. И от страха. И от… чего-то ещё, что собирается вязким облаком внизу живота. Это странно. Это неправильно. Но это моё. Я будто разбираю себя на части и собираю по новой, на его теле, в его руках. Сквозь боль. Сквозь натяжение, почти нестерпимое. Сквозь тишину между нами, где остались страх, ненависть, беспомощность. Там теперь только мы. Двое. Горячие. Живые. Сломанные. Я задыхаюсь — и дышу. Наполняюсь им снова и снова. Ещё один толчок, и я чувствую, как он напрягается подо мной, как сдавленно выдыхает. Его пальцы сжимают мои бёдра сильнее, но он не двигается — до самого конца. Он кончает. Глубокий, натянутый стон срывается у него из горла. Меня заполняет его тепло. Я остаюсь на нём, ложусь, прижимаюсь щекой к его груди. Слышу, как он дышит. Не ровно. Не спокойно. Он кладёт руку мне на спину. Осторожно. Обнимает. И мы лежим так. Молча. Он всё ещё внутри меня, но и я — внутри него. Я… рождаюсь. Новая. Другая. Птичка, что больше не хочет улетать. Только сидеть — на его груди. В его руках. С его телом — внутри себя. И, может быть, начать жить. Хоть с этого.***
Чудовище Холлоу чувствует это, ещё до того как она двигается. Что-то меняется. В её дыхании, в том, как она лежит, вжатая в него спиной. Не застывшая. Птичка поворачивается к нему — сама. Медленно. Смотрит прямо, как будто что-то решила — необратимо. В теле поднимается напряжение, горячее, тугое, как трос под нагрузкой. Привычное рядом с ней. Когда её ладонь ложится ему на грудь, он замирает. Не шевелится. Не дышит. Сжимает зубы — потому что знает, что будет дальше. Чувствует, как зверь внутри просыпается от этого неспешного прикосновения. Она гладит его грудь. Пробирается под рубашку. Пальцы скользят по коже, по отвратительным рубцам, которыми он покрыт с ног до головы. Он чувствует каждое прикосновение, каждый зигзаг, который она чертит по нему. Она читает его тело. Читает — его. Холлоу давно не был под чужими руками. Теплыми мягкими женскими руками. Как будто он человек, а не одинокий зверь. Он стыдится. Каждого рубца. Каждой зарубки. Этого тела — тяжёлого, уродливого. Он не человек. Он — то, что осталось от человека. И всё равно она трогает его так, будто это неважно. Будто он заслуживает ласку. Будто он вообще на что-то годен. Птичка поднимается, садится на него. Ладонями упирается в грудь, коленями обхватывает по бокам. Он захлёбывается в собственном дыхании. Внутри него — буря. Голод. Огонь, который он держал запертым слишком долго. Но он не двигается. Даже руки держит в воздухе, не смея коснуться. Лишь бы не сделать больно. Лишь бы не сорваться. — Не надо, — шепчет он хрипло, почти жалобно. — Птичка… это будет больно. Ты… такая маленькая. Но она не останавливается. Ее пальчики — дрожащие, хрупкие, решительные — направляют его член. Он знает, насколько он больше. Как легко может сломать. Она крошечная — ребра видны под кожей, узкие плечи, шея, которую можно сжать одной рукой. Он огромен. Плечи, грудь, бёдра — всё под кожей напряжено, горячо, готово. Он — слишком. Птичка дрожит. И всё же не отступает. Опускается на него — медленно, осторожно. Он хрипло втягивает воздух, когда чувствует, насколько она тесная. Насколько маленькая для него, что кажется — он её порвет. Она принимает его — медленно, понемногу. Хрупкое тело напряжено, она тяжело дышит, прикусывает губу — но продолжает. И он позволяет. Потому что она — не напугана. Потому что в её взгляде нет страха. Только решимость. Тихая, но настоящая. Он держит её, поддерживает, боится, что она сломается прямо в руках. Птичка сжимается на нём, и это — адски хорошо. И адски страшно. Вся его сила сейчас — в том, чтобы быть мягким. Удержать ее, удержать себя. Сдержать зверя, который рвётся наружу от каждого её движения, от каждого вдоха. Он хочет рвануться, рухнуть на нее всей своей тяжестью. Хочет толкаться, трахать до беспамятства, вжимать, сорвать балаклаву — и вгрызаться в её шею, жадно целовать, хватать её волосы, срывать с неё всё — всё, что держал в себе эти недели. Он хочет быть внутри до конца. Он знает, что он — чудовище. Он живет с этим. Он строил себя, как клетку для зверя. Чтобы не выйти. Чтобы не сожрать. Но птичка не боится. Она начинает двигаться — осторожно, неуверенно. Он глухо стонет. Никогда в жизни он не был настолько живым. Почти шепчет: — Ты такая красивая… Но тут же кусает себя за губу, гасит это в горле. Слова не для чудовищ. Его тело сводит от напряжения. Как больно быть настолько возбуждённым и настолько неподвижным. Он дрожит, как зверь на цепи. Она ведёт. А он… подчиняется. Парадокс, которого он никогда не знал. Она — маленькая. Он — огромный. И сейчас она держит его. Она сильнее. Потому что она может выбрать, а он — нет. Когда он кончает — это как разрядка после агонии. Глухо, с тихим рыком в груди, который сдерживает до боли в зубах. Он вжимается в матрас, выгибается, сжимает её чуть крепче, освобождается — жаром, внутри неё. После — тишина. Долгая. Глубокая. Она остаётся на нём. Ложится грудью к его груди. Щекой к шрамам. Он не верит, что это происходит. Не так быстро, не так неистово. Как будто она выбрала его — сама. Ты не заслужил этого, ублюдок. Не заслужил её. Ни секунды. Ни вздоха. Но она здесь, и у него внутри — тишина. Такая, какой не было никогда. Мир замер. Птичка — в его руках. И она не боится.***
Она спит на нём. Маленькая, тёплая, вся растеклась по груди, будто всегда тут и была. Лицом уткнулась в шею, дыхание выровнялось. Успокоилась. Доверилась. Ему. Холлоу лежит и не двигается. Не дышит громко. Не моргает. Будто шевельнёшься — и всё развалится к чёрту. Матрас под спиной — дырявый, пружины выпирают, рожа под балаклавой чешется, но он её не снимает. Даже сейчас. Особенно сейчас. Снаружи — еще страшнее, чем внутри. Лучше уж пусть она видит только глаза. Он не хочет её пугать. Он вообще… не знает, что, блядь, теперь с этим делать. Он и мечтать не мог. Она сама пришла. Села сверху — мягкая, хрупкая, горячая, дрожащая. И не как жертва — как будто выбирает. Как будто хочет. И он чуть не сорвался. До сих пор внутри всё гудит. Член всё ещё пульсирует, будто мало было. Мозг — как после бухла, ни одной чёткой мысли. Только одно. Моё. Моя птичка. Выбрала меня. Он не просил. Не требовал. Не давил. Ждал. И она — пришла. И это… пиздец как страшно. Потому что теперь — нельзя ошибиться. Ни на шаг. Потому что она не от страха легла. Не от безысходности. А по-настоящему. Тут не про трах. Тут про то, что мир весь хрупкий стал. Ломкий, как стекло. Шевельнись — и разобьешь нахрен. Он держит её за спину, боится, что если отпустит — исчезнет. Всё. Потому что впервые в жизни у него что-то есть. Он может быть её опорой. Может быть её домом. Её последним укрытием. Он не даст её в обиду. Даже себе. И пусть он порванный, весь в шрамах, внутри и снаружи — она легла на него, как на что-то надёжное. И Холлоу бы сдох, только бы это не кончилось. Он не знает, что дальше. Никогда не знал. Не строил, не надеялся, не жил. Но если теперь жить — значит просто держать её, просто слушать, как она дышит, просто быть рядом — он будет. Чёрт побери, он будет. Пусть она спит. А он… он будет лежать. Тихо. Молча. Словно держит не женщину, а весь грёбаный смысл. Потому что, может, он и зверь. Но этот зверь — теперь её.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!