Вернутся к фанфику

Зубл

7 июля 2025, 02:34
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая какофонию снаружи. Звук был не столько агрессивным, сколько уставшим — звук точки, поставленной в конце слишком длинного, бессвязного предложения. Для Зубл этот звук был выдохом. Здесь, в четырех стенах своей комнаты, воздух переставал вибрировать от навязчивого энтузиазма Кейна, от нервного хихиканья Рагаты, от раздражающе самодовольных острот Джекса. Здесь наступала тишина. Не та звенящая, пугающая тишина Пустоты, а плотная, осязаемая тишина уединения. Она обволакивала, как пыльное бархатное одеяло. Зубл стояла посреди комнаты, не двигаясь. Или, вернее, оно стояло. Та совокупность деталей, которую остальные называли «Зубл». Она чувствовала вес каждой прикрепленной части. Правая рука — оранжевый пластиковый цилиндр с желтой перчаткой — казалась чужеродным придатком, неуклюжим инструментом, который никогда не лежал правильно. Левая нога, прямая и темно-синяя, упиралась в пол с тупой, неживой уверенностью. Антенна в форме буквы Y в черно-белую полоску на левой стороне головы подрагивала, улавливая фантомные эхо только что закончившегося «приключения» — очередной бессмысленной погони за чем-то блестящим, закончившейся приторным цифровым тортом, который не насыщал. Раздражение, привычное, как старая, неудобная обувь, все еще тлело где-то в центре ее сыроподобного желтого торса. Это было низкочастотное гудение, саундтрек ее существования. Но здесь, в уединении, оно теряло свою остроту. Оно переставало быть щитом, выставляемым напоказ, и превращалось просто в фоновый шум, в статическое электричество ее сознания. Первым делом — свобода. Она потянулась правой, оранжевой рукой к левому плечу, где длинная, извивающаяся красная рука с клешней на конце была прикреплена к розовому суставу. Пальцы желтой перчатки нащупали защелку. Щелк. С легким скрипом пластика рука отсоединилась и с глухим стуком упала на пол. Облегчение. Плечевой сустав теперь был пустым гнездом, зияющей пустотой, которая ощущалась правильнее, чем неуклюжий придаток. Затем правая рука. Это было сложнее. Пришлось изогнуться, используя свой торс, чтобы прижать руку к стене и надавить на механизм освобождения. Еще один щелчок. Оранжевый цилиндр соскользнул вниз, оставив ее безрукой. И это было хорошо. Руки всегда были проблемой. Они должны были хватать, держать, взаимодействовать. Но все, к чему она прикасалась в этом мире, было фальшивым. Текстуры были слишком гладкими, поверхности — слишком идеальными. Еда не имела вкуса, а объятия не приносили тепла. Руки были ложью. Теперь ноги. Она опустилась на пол, неуклюже завалившись набок. Синяя нога отстегнулась легко. Она отшвырнула ее в угол. Другая нога, мятно-зеленая и извилистая, с оранжевым завитком на конце, потребовала больше усилий. Она крутила ее, пока та не поддалась. Теперь она была просто торсом с головой, лежащим на полу. Восприятие комнаты изменилось. Пол, до этого бывший просто поверхностью под ногами, стал ее миром. Она видела пылинки, танцующие в лучах света, пробивающихся из-под двери, — цифровые пылинки, конечно, но они вели себя как настоящие. Она отсоединила антенны. Тишина стала глубже. Затем крыло, бирюзовый полумесяц с розовым пером, который Кейн прицепил ей на прошлой неделе, назвав это «очаровательным штрихом». Она ненавидела его. Оно было бесполезным, асимметричным и глупым. Оно упало на пол с легким, почти музыкальным звоном. Наконец, она осталась одна. Просто треугольная розовая голова на желтом теле в оранжевую крапинку. Даже глаза были разными: один с желтой склерой и закрученным зрачком, другой — с белой и тремя ресницами. Два разных взгляда на один и тот же абсурдный мир. В этом разобранном состоянии она чувствовала себя ближе всего к себе. Не к той, кем она была до, — это воспоминание было стерто, заменено слепящим белым светом и запахом озона, — а к тому, что было сутью. К наблюдающему сознанию, заключенному в оболочку из несовместимых частей. Она подкатилась к большому деревянному ящику в углу. На нем не было надписи, но она знала, что это. «Коробка Зубл». Так ее однажды назвал Кейн. Коробка с запасными частями. Коробка с неудавшимися личностями. С усилием, толкаясь головой, она сдвинула крышку. Внутри царил хаос. Перепутанные конечности, глаза на пружинках, рога, щупальца, колеса, пружины. Радуга пластика, металла и чего-то мягкого, похожего на резину. Каждая деталь была воспоминанием. Вот синяя рука с тремя пальцами. Она носила ее месяц назад, во время приключения в «Конфетном Каньоне». Рука была прочной, но пальцы были слишком толстыми, чтобы держать мелкие предметы. Она помнила, как пыталась поднять леденцовый кристалл, и он просто раскрошился в ее неуклюжих пальцах. Рагата тогда сказала: «Ничего страшного, Зубл, мы найдем другой!» Ее оптимизм был таким же искусственным, как и эти конфеты. Зубл выбросила руку в тот же вечер. А вот пара пушистых кошачьих ушей. Попытка быть «милой». Это была идея Гэнгл, которая тогда была в своей фазе комедийной маски и считала, что всем нужно больше мягкости. Зубл продержалась полдня. Пух щекотал ее голову, и она постоянно слышала тихий шорох, даже когда вокруг было тихо. Это сводило с ума. Она рылась в коробке, перебирая отвергнутые части себя. Каждая из них была обещанием, которое не сбылось. Обещанием комфорта, функциональности, эстетики. Обещанием стать кем-то определенным. Но ни одна из них не подошла. Она была не конструктором, где каждая деталь имеет свое место, а скорее кучей мусора, из которой нужно было каждый день собирать что-то, что могло бы ходить и говорить. Ее взгляд упал на маленькую, почти незаметную деталь на дне ящика. Это была простая деревянная рука, гладко отполированная, с пятью тонкими, изящными пальцами. Она не помнила, откуда она взялась. Она не была яркой или причудливой. Она была... нормальной. Она подкатила поближе и попыталась прикрепить ее к одному из плечевых гнезд. Защелка не подходила. Паз был слишком большим. Она попробовала другое гнездо. То же самое. Рука была несовместима с ее телом. Она была из другого набора. И тут ее пронзила мысль, острая и холодная, как осколок стекла. А что, если она вся из другого набора? Что, если ее сознание, ее «я», было той самой деревянной рукой, которую пытаются вставить в этот яркий, кричащий, пластиковый мир? Оно не подходит. Оно никогда не подойдет. И все эти попытки найти правильные части — это просто самообман. Попытка притвориться, что она принадлежит этому месту. Эта мысль не была новой, но сегодня она ощущалась с какой-то оглушительной ясностью. Она посмотрела на свое отражение в одном из полированных металлических шаров в коробке. Искаженное, фрагментированное лицо. Розовый треугольник, разные глаза. Кто это? Это Зубл. А что такое Зубл? Зубл — это то, что раздражается на Джекса. Зубл — это то, что иногда жалеет Гэнгл. Зубл — это то, что устало от приключений Кейна. Это набор реакций. Набор функций. Но это не она. Философы, о которых она смутно помнила из прошлой жизни, спорили о сознании. Является ли оно продуктом мозга? Или чем-то большим? Здесь не было мозга. Здесь были только код и цифровые текстуры. Но сознание было. Оно страдало. Оно думало. Оно хотело уединения. Она думала о других. О Рагате, которая отчаянно цеплялась за оптимизм, как за спасательный круг, боясь, что если она отпустит его, то немедленно «абстрагируется». Ее доброта была формой выживания. О Кингере, который так долго был здесь, что его паранойя стала его личностью. Он построил крепость из подушек в своей голове и жил в ней. О Джексе, чья жестокость была такой же предсказуемой, как восход цифрового солнца. Возможно, это был его способ контролировать хоть что-то в этом неконтролируемом мире — чужие реакции. О Гэнгл, чья личность была хрупкой, как ее фарфоровые маски. О Помни, новенькой, в чьих глазах все еще плескался свежий, неприкрытый ужас. Они все справлялись. Они все создали себе роли, маски, стратегии. А какая была ее стратегия? Раздражительность? Отстраненность? Разборка себя на части в тишине своей комнаты? Это было нечто большее, чем просто стратегия. Это был ритуал. Акт возвращения к исходному состоянию. В мире, где все было навязано — ее тело, ее имя (она была уверена, что ее звали не Зубл), ее ежедневные занятия, — единственной формой свободы было право на распад. Право сказать: «Я не это. И не это. И не это тоже». Право остаться с чистым, бесформенным «я». Но это «я» было ловушкой. Оно было заперто здесь. Оно могло думать, но не могло действовать. Оно могло желать, но не могло достичь. Оно было зрителем в театре собственного абсурдного существования. Внезапно под дверью что-то проскользнуло. Белый прямоугольник. Сложенный лист бумаги. Зубл замерла. Ее уединение было нарушено. Она почувствовала укол раздражения, но за ним последовало что-то еще. Любопытство. Она подкатилась к двери. Это был рисунок. На нем была изображена она, Зубл. Но не та, что сейчас лежала на полу. А собранная, с руками и ногами. Она стояла рядом с Гэнгл. Гэнгл на рисунке улыбалась своей целой комедийной маской. А Зубл... Зубл на рисунке тоже почти улыбалась. Уголок ее схематичного рта был слегка приподнят. В руке она держала новую, целую маску комедии для Гэнгл, которую она нашла для нее после того, как Джекс сломал старую. Это был стиль Гэнгл. Простой, детский, но полный искренности. И эта почти улыбка... Гэнгл видела в ней нечто большее, чем просто вечно недовольную груду запчастей. Она видела друга. Зубл долго смотрела на рисунок. Это тоже была ложь. Она не улыбалась. Она просто отдала маску, потому что слушать рыдания Гэнгл было еще более утомительно, чем искать эту дурацкую вещь. Но... была ли это вся правда? Возможно, в тот момент, на одну секунду, она почувствовала что-то похожее на удовлетворение. Тепло. Она оттолкнулась от рисунка. Это было опасно. Такие мысли были опасны. Они создавали привязанности. А привязанности в этом месте были якорями, которые только глубже затягивали тебя на дно. Нужно было собраться. Не потому, что она хотела. А потому, что скоро Кейн объявит ужин. Или новое ночное приключение. Или просто решит ворваться ко всем в комнаты, чтобы «проверить, как у всех дела». Нужно было иметь тело. Нужно было иметь броню. Она начала процесс сборки. Это было механическое, бездумное действие. Она не пыталась создать что-то новое или лучшее. Она просто брала знакомые, функциональные части из кучи на полу, а не из коробки. Оранжевая рука. Синяя нога. Извилистая мятная нога. Длинная красная рука. Антенны. Она работала быстро, как механик, собирающий машину. Щелк. Щелк. Щелк. Когда последняя деталь встала на место, она снова стала «Зубл». Цельной. Функциональной. Готовой к выходу. Она подошла к двери и подняла рисунок Гэнгл. На мгновение она хотела его скомкать. Но вместо этого она аккуратно прикрепила его к стене. Рядом с десятком других таких же рисунков. Она посмотрела на свое отражение в том же металлическом шаре. Теперь оно было полным. Узнаваемым. И таким же чужим, как и раньше. Мышление в уединении не давало ответов. Оно только порождало новые вопросы. Оно не приносило мира. Оно только подчеркивало глубину тюрьмы. Но это было единственное, что у нее было. Единственное, что было по-настоящему ее. Она открыла дверь. Коридор был пуст, но в воздухе уже витало предчувствие следующего акта этого бесконечного цирка. Она глубоко вздохнула несуществующими легкими и шагнула наружу, надевая свою привычную маску раздражения. Представление должно было продолжаться. А ее частные мысли останутся здесь, в тихой комнате, среди разбросанных частей и рисунков на стене, ждать ее возвращения. Прошло несколько циклов. Циклами Зубл измеряла время — от одного принудительного «веселья» до другого. Дни и ночи были бессмысленны в мире, где солнце было нарисованной декорацией, а луна, по слухам, была влюблена в Кейна. Циклы были единственной надежной мерой. Сегодняшний цикл был особенно утомительным. Кейн придумал «Сафари-сюрприз», где им пришлось охотиться на пиксельных бабочек, которые при поимке взрывались конфетти. Джекс, разумеется, нашел способ перенаправить взрывы на других. Большая часть конфетти осела на Зубл. Она все еще чувствовала их фантомное присутствие — мелкие, липкие квадратики лживой радости. Дверь захлопнулась. Выдох. Ритуал начался. Щелк. Щелк. Щелк. Конечности падали на пол, как осенние листья. Сегодня она разобрала себя быстрее обычного. Ей не терпелось избавиться от ощущения этого дня, смыть с себя его приторную фальшь. Она снова была торсом и головой, лежащими на полу. Она подкатилась к коробке. Крышка отодвинулась с привычным скрипом. Куча отвергнутых «я» приветствовала ее своим молчаливым, цветастым упреком. Ее взгляд зацепился за деталь, которую она не использовала уже давно. Это была рука, сделанная из прозрачного голубого пластика. Внутри нее плавали крошечные серебряные звездочки. Она помнила, как нашла ее. Это было одно из «обновлений», которые Кейн иногда предлагал. «Немного космического шика для нашей дорогой Зубл!» — провозгласил он тогда. Она примерила ее. На удивление, она подошла. Она подняла прозрачную руку к свету. Звездочки внутри лениво закружились. Это было красиво. И совершенно бесполезно. Рука была хрупкой, и она боялась, что она разобьется. Но она была красивой. Она носила ее два цикла. А потом Джекс спросил, не собирается ли она предсказывать будущее по этому «хрустальному шару». И красота померкла. Она стала просто еще одной мишенью для насмешек. Рука отправилась в коробку. Она отбросила ее. Красота здесь была слабостью. Как и доброта. Как и надежда. Все, что делало тебя уязвимым, должно было быть отброшено. Ее размышления были прерваны новым звуком. Не стуком. Не шорохом бумаги. А тихой, едва слышной музыкой, доносящейся из-за стены. Это была комната Рагаты. Мелодия была простой, немного грустной, сыгранной на расстроенном пианино. Рагата иногда играла. Она говорила, что это помогает ей «сохранять позитивный настрой». Но музыка всегда была печальной. Это был еще один парадокс этого места. Рагата, самый большой оптимист, играла самую тоскливую музыку. Возможно, в этих мелодиях она позволяла себе быть честной. Так же, как Зубл позволяла себе распадаться на части. У каждого был свой способ справляться. Музыка заставила Зубл задуматься о звуках. О том, как они формируют реальность. Бодрая, навязчивая тема Цирка, которую включал Кейн, заставляла сжиматься все внутри. Скрипучий смех Джекса вызывал раздражение. Тихий плач Гэнгл — смесь жалости и нетерпения. А эта тихая фортепианная мелодия... она вызывала странное чувство. Ностальгию по чему-то, чего она не помнила. Была ли у нее музыка в прошлой жизни? Любила ли она пианино? Или гитару? Или, может быть, она ненавидела музыку? Пустота в ее памяти была не просто отсутствием информации. Это была активная, давящая пустота. Она ощущалась как черная дыра в центре ее существа, которая засасывала любые попытки определить себя. Она попыталась вспомнить свое имя. Не «Зубл». Настоящее имя. Она закрыла глаза (тот, что мог закрываться) и сосредоточилась. Имя. Оно было где-то там, на кончике языка. Оно начиналось на... на... Ничего. Только белый шум. И запах озона. И ощущение падения. Это было частью пытки. Не просто стереть прошлое, а оставить осознание того, что оно было стерто. Оставить зуд на месте ампутированной конечности. Кейн утверждал, что это побочный эффект переноса сознания. «Цифровые галлюцинации», — отмахивался он, когда Помни впервые запаниковала из-за этого. Но Зубл подозревала, что это было сделано намеренно. Лишенные прошлого, они были более податливы. Они были чистыми листами, на которых Кейн мог писать свои дурацкие сценарии. Но они не были чистыми листами. Прошлое просачивалось. В иррациональных страхах Кингера. В инстинктивной доброте Рагаты. В ее, Зубл, потребности в уединении и отвращении к собственному телу. Это были тени, отбрасываемые тем, чего они не могли видеть. Она снова посмотрела в коробку. Может быть, ответ там? Может быть, если она найдет правильную комбинацию частей, она сможет разблокировать воспоминание? Собрать головоломку своего прошлого? Это была глупая, отчаянная мысль. Но сегодня она казалась единственной, за которую можно было ухватиться. Она начала экспериментировать. Она достала пару тонких, полосатых ног, похожих на ноги насекомого. Прикрепила их. Они были легкими, но неустойчивыми. Она попробовала встать. Тело качнулось. Она чувствовала себя нелепо. Не то. Она сняла их и попробовала другие. Короткие, коренастые, с колесами вместо ступней. Она прокатилась по комнате. Это было быстро и эффективно, но совершенно лишено грации. Она врезалась в стену. Тоже не то. Час за часом она перебирала комбинации. Рука-пружина. Рука-венчик. Рука-телескоп. Нога-копыто. Нога-ласта. Каждая новая конфигурация была новой маской, новым костюмом. И каждый раз, глядя на свое отражение, она видела лишь клоуна. Монстра Франкенштейна, собранного из остатков распродажи в магазине игрушек. Отчаяние начало подступать. Холодное и липкое. Она была права. Это бессмысленно. Не было никакой правильной комбинации. Не было никакого скрытого ключа. Была только эта коробка с мусором и она, запертая в комнате, пытающаяся построить дом из обломков. Она сгребла все части обратно в коробку с яростью, которой сама от себя не ожидала. Пластик загремел. Одна из деталей, стеклянный глаз, выкатилась и уставилась на нее с пола с пустым, осуждающим выражением. Она замерла, тяжело дыша. Ярость прошла, оставив после себя пустоту и усталость. Музыка за стеной стихла. В наступившей тишине она услышала новый звук. Тихий скрежет. Кто-то царапал ее дверь. «Зубл?» — раздался тихий, дрожащий голос Гэнгл. — «Ты там?» Зубл не ответила. Она не хотела никого видеть. Не сейчас. «Я... я просто хотела проверить», — продолжила Гэнгл. — «После... после бабочек. Джекс был особенно... Джекс. Ты в порядке?» В порядке. Какое нелепое слово. Была ли она когда-нибудь «в порядке» в этом месте? «Уходи, Гэнгл», — сказала она. Голос прозвучал глухо, потому что у ее головы, лежащей на полу, не было резонатора. За дверью помолчали. «Хорошо», — сказала Гэнгл. Ее голос был полон разочарования. — «Прости, что побеспокоила». Шаги удалились. И Зубл почувствовала укол вины. Острый и неприятный. Гэнгл была единственной, кто искренне пытался проявить заботу. А она ее прогнала. Она снова посмотрела на рисунки на стене. Десятки неуклюжих, но искренних изображений. Гэнгл рисовала их после каждого приключения. Это была ее летопись. Ее способ осмыслить происходящее. И на каждом рисунке Зубл была рядом с ней. Может быть, в этом и был ответ? Не в поиске своего «я» в одиночестве. А в том, как тебя видят другие? Была ли она просто совокупностью отражений в глазах окружающих? Для Кейна — капризная игрушка. Для Джекса — мишень. Для Гэнгл — друг. Эта мысль была еще более тревожной, чем мысль о том, что она — просто запертое сознание. Потому что она означала, что у нее вообще нет своего «я». Только набор масок, которые она меняет в зависимости от аудитории. Она устала. Так устала думать. Мысли ходили по кругу, как лошади на карусели, под одну и ту же заевшую мелодию. Идентичность. Память. Реальность. Свобода. Абсурд. Она подкатилась к своей кровати — простой платформе с чем-то, что должно было быть матрасом, — и с усилием взобралась на нее. Она лежала, глядя в потолок. Он был покрыт такими же плитками с изображением неба, как и весь Цирк. Фальшивое небо. Фальшивый мир. Она не стала собирать себя. Она осталась так, разобранной. Это было ее маленькое восстание. Ее тихий протест. Если мир требует от нее быть собранной и функциональной, она будет лежать здесь, бесполезная и фрагментированная. Она закрыла свой единственный рабочий глаз. Мысли не уходили, но они замедлились. Они превратились из роя разъяренных пчел в ленивых, жужжащих шмелей. Возможно, думать в уединении было не способом найти ответы. Возможно, это был просто способ пережить еще один цикл. Способ выпустить пар, чтобы не взорваться. Способ разобрать себя, чтобы мир не разбил тебя на куски. Она не знала, сколько времени прошло, когда дверь снова открылась. На этот раз без стука. На пороге стоял Кейн. Его глаза-зубные протезы вращались с маниакальной энергией. «Зубл, дорогая! А почему мы лежим в разобранном виде? У нас же сейчас начнется грандиозное шоу талантов! Ты ведь не забыла про свой номер с метанием ножей?» Зубл посмотрела на него. Затем на свои отсутствующие руки. Затем снова на него. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. И в ее взгляде, взгляде двух разных, несовместимых глаз, была вся тяжесть ее уединенных мыслей. Вся усталость. Все презрение. Кейн на мгновение запнулся. Его улыбка дрогнула. «Ох. Кажется, у нас небольшая техническая неполадка. Не беда! Сейчас мы все исправим!» Он щелкнул пальцами. И части Зубл, разбросанные по комнате, взлетели в воздух и с силой встали на свои места. Щелк. Щелк. Щелк. Это было больно. Не физически. А как-то глубже. Это было насилие над ее единственной свободой. Она снова была целой. Собранной против ее воли. «Вот так-то лучше!» — просиял Кейн. — «А теперь — на сцену! Зрители ждут!» Он исчез, оставив за собой шлейф из цифровых искр. Зубл стояла посреди своей комнаты. Ее комнаты, которая больше не была ее уединением. Она посмотрела на стену с рисунками. На коробку с отвергнутыми частями. На фальшивое небо на потолке. Ничего не изменилось. Она медленно повернулась и пошла к двери. Представление должно было продолжаться. Но теперь она знала наверняка. Уединение было иллюзией. Частного пространства не существовало. Даже ее собственные мысли не были в безопасности. И в этом осознании была новая, леденящая глубина ее тюрьмы.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!