Вернутся к фанфику
Лабиринт
25 апреля 2026, 14:20В той самой мельтешащей и бурлящей вышине, где небеса над Кадатом смыкались в вечном оцепенении над шпилями из черного оникса, уходящими в космические бездны вне времени и пространства, фигура Посланника Иных Богов, представшая перед извечным странником снов, казалась вырезанной из самой первозданной тени. Ньярлатхотеп, облеченный в облик прекрасного мужа с безупречными чертами лица, напоминающими фараонов древности, возвышался над съежившимся Картером, и его голос, подобный рокоту далеких громов в безвоздушном пространстве, наполнил залы, в которых само Эхо боялось поднять свой голос.
— Мой драгоценный сновидец, — начал Он, и в этом обращении сквозила леденящая ирония божества, наблюдающего за агонией насекомого, — ты всегда питал пагубную и неодолимую страсть к странствиям. Твой жалкий человеческий дух, стесненный крошечными границами Аркхэма, родного Провиденса, любимой Земли, вечно рвался ввысь, за пределы эфирных морей, к запретным горизонтам иных миров, кои не должны волновать таких примитивных существ. Что ж, я милостив к своим фаворитам. А ты — мой любимец. И Боги любят одаривать своих избранников. Ты получишь свое путешествие — одно-единственное, безбрежное и абсолютное. Ты жаждал приключений, ты алкал познания того, что сокрыто за вуалью реальности? Внемли же: перед тобой расстилается прекрасный в своем совершенстве и безнадежный в своей бесконечности путь.
Ньярлатхотеп обвел рукой, которая казалась была частью видимого пространства, циклопические анфилады своего обетования, чьи стены, будто бы, уходили в самое сердце вечного сна Сомнамбулического мира, того места, где ближе всего ощущалась близость к самому Азатоту.
— Ты ведь сюда стремился, Рэндольф Картер? Ты пересек пустыни сна и миновал пасти чудовищ, чтобы найти Кадат. Ты искал меня, Ползучий Хаос, надеясь вырвать у вечности ответ. Так ищи же снова! Ты будешь блуждать по этим чертогам, один среди безмолвия оникса. Тебе не понадобится ни глоток воды, ни корка хлеба, ибо здесь биологическое существование — лишь досадный атавизм, от которого я тебя благородно освободил. Само Время здесь застыло, превратившись в монолит, лишенный движения, ибо даже время тщетно перед Хаосом. На сколько тебя хватит, о пилигрим своих мечтаний? Быть может, после пятидесяти лет этого величественного одиночества в твоем разуме начнут прорастать первые семена безумия — первозданного понимания. А после ста, тысячи? Для жалкого, материального существа, чей век подобен вспышке искры в дымоходе, это невообразимый срок. Но здесь это — лишь мгновение на циферблате вечности. Так найди же меня снова в этом лабиринте, Рэндольф Картер! Найди… если сможешь отыскать в этой пустоте хотя бы самого себя. Ибо я, Ньярлатхотеп, и есть твоя цель, мой сновидец…
С этими словами фигура Иного Бога растворилась, оставив после себя лишь едкий запах озона и тишину, которая была тяжелее, чем толща километров океанских вод.
И Рэндольф Картер остался один.
Призрак в лабиринте собственного приговора, шел сквозь бесконечные залы. Ониксовые стены, гладкие и холодные, поглощали его шаги, словно бездна черной дыры, и малейший, такой привычный и обыденный, вздох не имел значения. Огромные окна, прорубленные в самой ткани бытия, открывали взору то, что не должно быть увидено смертным: пульсирующие галактики, зарождающиеся и умирающие в безмолвном танце космического рождения и тления. Но звезды были так далеки, столь недостижимы, что их свет казался лишь насмешкой над его заключением. Абсолютно все мироздание было на его ладони, до которого он не мог дотянуться.
Лестницы, витые и бесконечные, вели его от одной циклопической анфилады к другой. Колонны, толщина которых не поддавалась осмыслению, возносились к потолкам, терявшимся в вечной мгле. Их каменная кожа была испещрена барельефами, повествующими о сценах и существах, чьи формы и сущность отвергали всякое закону логики и разума. Изображения сплетались в кошмарные фрески: чудовища с тысячами глаз, их взгляды словно пронзали душу, наблюдая за путником, божества, чьи тела представляли собой переплетение невозможных углов и абстрактных форм, сцены космических жертвоприношений, где кровь или жидкость лилась реками в чаши, высеченные из звездной пыли. А возможно все это были облики и лики того самого Хаоса, что вынес свой приговор… Картер смотрел на них, и его разум, некогда жадный до всякого знания, теперь лишь трещал под напором этой чудовищной, непостижимой информации.
Сколько…
И сколько еще…
Он был один. Абсолютно, всецело один. Слова ‘человек’, ‘жизнь’, ‘желание’ утратили всякий смысл в этой бесконечности, превратившись в пыль, развеянную ветрами забвения и унесенную к тем самым галактикам. Его волосы и ногти перестали расти, словно само время, открестившись от него, испугавшись гнева Хаоса, отказалось от него как от организма, подчиняющегося законам. Он не чувствовал голода, не испытывал жажды, холода или жара, его тело, эта прежняя обитель страданий и удовольствий, таких человеческих концепций, из которых строится жизнь, стало лишь оболочкой, бесчувственной к внешним раздражителям. И оставалось только идти вперед, назад, куда-то, но главные идти, чтобы не терять смысл. Ибо Хаос и был смыслом его существования.
Сначала он пытался сохранить подобие прежней жизни. Он считал свои шаги, старался выстраивать в уме цепочки воспоминаний, рассказывал себе истории о прежнем мире, о зеленой траве, о запахе дождя, о человеческих лицах. Общался с призраками Уоррена и Пинкмана в его воспоминаниях. Он боролся, как зверь, загнанный в угол, метался между колоннами, кричал в безмолвную пустоту, бросая вызов невидимым тюремщикам. Он пытался найти выход, пробить стену, стряхнуть с себя эту гнетущую реальность. Покончить со всем…
Но стены были бесконечны.
Путь — безвозвратен.
Борьба — бессмысленна.
Постепенно, неотвратимо, сопротивление начало таять. Первая трещина появилась в его разуме, когда он увидел отражение своего лица в зеркальной стене — оно было бледным, безликим, лишенным всякой индивидуальности. Это был не Картер, а лишь эхо его прежнего ‘я’. Затем постепенно стерлись и лица близких, звуки знакомых голосов. Воспоминания родного Аркхема и Провиденса, прежде такие яркие, что давали ему силы в мире снов, потускнели, словно старые фотографии, выцветшие под безжалостным солнцем. Он больше не спал — ему не снились сны. Он не мечтал. Он перестал бороться. Перестал считать шаги. Перестал даже вспоминать. Осталось лишь блуждание — бесцельное, механическое движение по залам, которые давно перестали отличаться друг от друга. Ониксовые стены были свидетелями его медленного распада. Его сознание, некогда такое живое и любопытное, стало подобно потухшему очагу, в котором осталась лишь зола. Иногда, в редкие моменты, когда холод оникса проникал особенно глубоко в душу, ему казалось, что он слышит далекий, едва уловимый смех — смех тех, кто наблюдал его человеческое разложение
Сдался ли он? Или просто растворился? Граница между этими двумя состояниями стала столь размытой, что само понятие ‘надежда’ утратило свой смысл. Он не был побежден. Он просто перестал существовать как индивидуальность. Осталась лишь оболочка, обреченная вечно бродить по чертогам, где время и пространство утратили свое значение, становясь частью того самого бесконечного, холодного и безмолвного космоса, который когда-то так страстно желал познать. И в этом не было ни зла, ни добра — лишь пустота, окутавшая его, как саван. Потому что человеческие концепции не имели своего значения здесь. А Картер когда-то был всего лишь человеком… Но Хаос был беспощаден даже к своим любимцам.
И в одном из бесконечных залов, чьи стены, казалось, даже не имели точного размера, где единственным источником света был серый, безжизненный блеск оникса, Рэндольф Картер, иссохший фантом самого себя, наконец-то остановился. Перед ним раскинулся тронный зал, невообразимый по своим масштабам. Огромный, словно созданный для властелина галактик, он был увенчан троном или неким подобием оного, высеченным из цельного куска черного алмаза, его спинка возносилась к небу, теряясь в тусклой мгле. Это все… Это все выглядело знакомо.
Тогда он увидел Его. У одной из гигантских арок, обрамленной мерцающими, неземными кристаллами-планетами, стояла фигура. Его смысл, его тюремщик, его цель, чьи очертания кардинально отличались от всего, что Картер наблюдал за эти столетия. Но в то же время, что-то в его облике было пугающе знакомо, как давно забытый кошмар, вернувшийся из глубин подсознания.
Ньярлатхотеп.
Он!
Точно…
Сам Посланник Иных Богов, облаченный в один из своих обликов, непостижимых, меняющихся и идеальных, медленно обернулся. Его глаза — не глаза, но раскаленные бездны, в которых отражались все звезды, существующие, существовавшие и еще не появившиеся, рождающиеся и умирающие в бескрайнем мироздании, остановились на Картере. На губах, которые были одновременно всеми губами и ни одними, застыла зловещая, завораживающая улыбка. Улыбка, полная древней мудрости, безграничной силы и абсолютного издевательства.
Сначала Картер не поверил. Его разум, истощенный веками одиночества, отказался воспринимать реальность. Это было еще одно видение, еще одна иллюзия, сотканная из его отчаянных желаний. Но когда Ньярлатхотеп сделал шаг навстречу, приняв более человеческий вид, и воздух вокруг него замерцал, словно раскаленный над пустыней, Картер понял: это совсем не сон. Это реальность, превосходящая все его кошмары. Слезы, которых, как он думал, у него больше не было, хлынули из глаз. Беспомощно, истерично, он бросился к ногам Бога. Его трясущиеся руки вцепились в край одеяния Ньярлатхотепа — ткани, которая была одновременно живой и мертвой.
— Найди меня… найди меня снова, — шептал он, его голос срывался на безумный, захлебывающийся всхлип, — о, великий Хаос… я искал… я искал тебя… Я больше не могу один… Помоги… Молю тебя, молю… Бог! Бог! Умоляю…
Ньярлатхотеп, словно грациозный хищник, наблюдающий за своей добычей, наклонился. Фигура, окутанная аурой непостижимой мощи, казалась одновременно устрашающей и почему-то нежной. Он мягко, почти ласково, прикоснулся к голове Картера. Его пальцы скользили по спутанным, давно не знавшим ухода волосам.
— Видишь же, мой маленький сновидец, — прошептал Ньярлатхотеп, и в его голосе прозвучала мелодия, подобная шелесту древних страниц и шепоту бездонных пропастей, — ты у меня самый, самый верный последователь, ты это знаешь. Ты искал меня снова и снова, проходил через все ужасы, сначала сквозь все мистические земли мира Снов, потом бесконечные залы Кадата и вот… наконец-то нашел. Ты доказал свою преданность. И за это тебе причитается награда. Ты получишь не просто благословение Хаоса, Рэндольф Картер. Ты получишь его часть. Ты будешь со мной. Ты станешь мной. Потому что Хаос одинок и может только разрушать.
С жестокой, первородной хищной настойчивостью прильнув к губам Картера, Ньярлатхотеп с силой сжал челюсть мужчины, заставляя его запрокинуть голову и полностью открыться этому странному, но такому обыденному, акту. Его нечеловечески длинный язык, скользкий и черный, проник глубоко в гортань сновидца, извиваясь там с бесцеремонной и властной грацией. Рэндольф издал прерывистый, хриплый вздох, перешедший в глухое мычание, он не сопротивлялся — само понятие протеста давно истлело в залах Кадата. Нечто густое, бурлящее и обжигающе горячее, пульсируя собственной, чуждой жизнью, хлынуло по его горлу. Этот нечестивый ихор заставлял Картера содрогаться в конвульсиях, он давился, а из его глаз катились жгучие слезы, смешиваясь с вязкой слюной, стекающей по подбородку позорными струйками. Когтистые, безжалостные пальцы Хаоса глубоко впились в живую, беззащитную человеческую кожу. Ньярлатхотеп сжимал Картера в своих объятиях с такой мучительной силой, будто стремился буквально вмять, вшить себя в плоть человека, сливая их сути в единый кошмарный узел ужаса. По телу сновидца стремительно разлилась лихорадочная, инфицирующая теплота, какой-то ядовитый жар, напоминающий мгновенно развившуюся запредельную инфекцию.
Внутри него всё внезапно ожило: начался невыносимый, сводящий с ума зуд. Словно, под кожей, в самой глубине мышц и тканей, тысячи невидимых существ принялись скрестись, кусаться и рыть ходы, обнажая нервные окончания. Это было мучительное копошение, от которого хотелось содрать с себя кожу ногтями, выпотрошить собственное нутро, лишь бы извлечь это чужеродное, шевелящееся ‘нечто’. Всплеск этих запредельных, осязаемых до боли ощущений после неисчислимых веков абсолютного одиночества и сенсорного вакуума стал последним поражающим ударом по руинам его рассудка. Израненное сознание Рэндольфа Картера, и без того истощенное изоляцией, окончательно лопнуло, рассыпаясь в пыль под натиском этого трансцендентного ужаса.
И… вопреки всякому человеческому разумению, вопреки биологическому ужасу, Картер ответил. Он перестал бороться с захлестывающим его потоком чужеродной воли и, содрогаясь всем телом, жадно принял эту обжигающую горечь. Он впустил в себя Хаос, как измученный жаждой путник впускает в легкие ядовитый песок пустыни, лишь бы не возвращаться в ледяной вакуум небытия. Боль, какой бы невыносимой она ни была, стала для него доказательством существования, а всеобъемлющее присутствие Ньярлатхотепа — единственным лекарством от удушающего, вековечного одиночества, что терзало его в ониксовых залах. Рэндольф чувствовал, как его ‘я’ окончательно истончается, превращаясь в бледную тень. Еще минута — и его легкие совершат свой последний судорожный толчок, сердце даст финальный сбой, и он навсегда перестанет быть человеком по имени Рэндольф Картер. Он станет нечто иным — нотой в оглушительной, неописуемой какофонии сфер, маской на лице Посланника, каплей в океане безумия, а может и неотъемлемой частью самого Бога. Но пока… пока границы его существа еще не стерлись окончательно, пока сознание не утонуло в черном пламени…
Дрожащая рука Картера медленно, но уверенно поднялась сквозь густую ауру ужаса. С неимоверным усилием, преодолевая сопротивление самой реальности, он коснулся кончиками пальцев скулы этого идеального, смуглого лица, которое принял Ньярлатхотеп. Это было движение, лишенное страха, жест последней, предсмертной человеческой нежности в самом сердце космического кошмара. На мгновение время в тронном зале Кадата не просто спряталось в самом мрачном углу, оно разбилось. Картеру показалось, что в бездонных, звездных глазах Иного Бога промелькнула тень чего-то похожего на изумление. Этот крошечный, жалкий смертный акт, этот слабый отклик любви и прощения в момент абсолютного уничтожения был единственной вещью во всем мироздании, которую Ньярлатхотеп не смог предсказать. На долю секунды маска Иного Бога дрогнула, и Рэндольфу почудилось, что он заглянул в бездну, которая сама была ошарашена тем, что её осмелились не только познать, но и коснуться с такой кроткой, безнадежной теплотой. Будто бы… Хаос больше не был одинок…
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!