40 Лечение ран

Ванная комната покоев тонула в густых ароматах можжевельника и лаванды. Пар стелился над водой, наполнившей ванну до краёв, а лепестки роз, брошенные туда Алисанной, плавали на поверхности, как крошечные кораблики. Мягкий уютный жар окутывал помещение ощущением защиты, в котором растворялись все тревоги. Эймонд сидел, погружённый по плечи в воду, его тело, обычно такое напряжённое, наконец расслабилось. Ожоги на правой руке уже затягивались, но Алисанна всё равно обращалась с ней бережно, обматывая свежими бинтами, пропитанными целебными мазями. После, она сидела на краю ванны, её пальцы, ловкие и тёплые, разминали его плечи. — Ты стал похож на дракона, — пошутила она, проводя пальцем по красноватым отметинам на его коже. — Только чешуя пока не выросла. Муж хмыкнул, откинув голову назад, чтобы она могла добраться до особенно жесткого участка у лопатки. — Если вырастет — первым делом сброшу её и подарю тебе. Сделаешь себе ожерелье, — пробормотал он, отдаваясь власти её рук. Они смеялись. Тихо, глупо, как дети, прячущиеся от мира в своём укрытии. Звук этот был таким лёгким, таким редким в последние недели, что Эймонд на секунду закрыл глаза, запечатлевая его в памяти. На низком столике рядом дымились блюда, принесённые служанками. Сегодня принц с принцессой решили спрятаться в своей башне ото всех. Только Хелейна могла к ним войти, но сестра сильно утомилась после патруля и предпочла отоспаться в своих покоях. Муж пока не задавал вопросов, а принцесса помалкивала. Хелейна приказала пошить ей новые платья, взяв за основу моду Западных земель со свободным кроем, спускающимся от линии груди. У королевы уже начал округляться живот, угрожая вскоре выдать её секрет. Но сейчас у принца-регента и его принцессы было всё, что им требовалось — приказ, чтобы никто их не беспокоил, стол с едой, горячая ванна и общество друг друга. Эймонд позаботился, чтобы им подали самые разнообразные яства. И не ошибся. Сегодня Алисанна изменила своим обычным пристрастиям. Пирог из миноги она проигнорировала, а к блюдам из гуся даже не прикоснулась. Зато её внимание привлёк жареный ягнёнок под мёдом и розмарином — Алисанна уже вторую порцию отправила в рот, зажмуриваясь от удовольствия. Ему соседствовала солёная белая рыба с лимоном — раньше принцесса морщилась от неё, а теперь брала ещё кусочек. Алис не жадничала и кормила мужа с рук своими предпочтениями, а он ворчал, что ягнёнок получился переслащенным, а рыба слишком солёная, но всё равно доставал для неё самые нежные куски, не оставаясь в долгу взаимной заботы. — Гусь не простит тебе такого вероломного предательства, — хохотнул Эймонд, наблюдая, как она обгладывает косточку. — Променяла благородную птицу на жителя полей и простую речную рыбу! Она швырнула в него косточкой, но попала мимо — специально. — А сам? — красноречиво указала она на столик, где среди блюд появился чужак. — Раньше терпеть не мог гранаты, а теперь требуешь, чтобы их клали во все соусы. Он пожал плечами, не стараясь отрицать, и потянулся за кубком вина. — Виноват Дорн. Они меня испортили. Принцесса хмыкнула, нахально отпила из его кубка, мокро поцеловала его в щёку и вернулась к массажу. Тишина затянулась на минуту, пока она массировала его плечо, и тогда он спросил тихо, не оборачиваясь: — Откуда ты знала? О Просторе. Про Тарли, — он задумчиво провёл кончиком пальца по краю кубка. Её подсказка была такой своевременной. — Ты сказала, что земля будет пить кровь и что-то про кости. Ты оказалась права. Её пальцы замерли, но лишь на секунду, потом продолжили двигаться, как будто ничего не произошло. — Это не я, — призналась она достаточно тихо, чтобы он понял, что имеет место тайна. — Это Хелейна. После смерти Джейса я заметила, что, когда она заговаривается, а потом не помнит произнесённого, это не просто бред или глупости. Эти вещи сбываются. Эймонд напрягся. Едва ли он верил в существование чего-то подобного. Но он не рассмеялся, не назвал её глупышкой, не злился. Значит, быть может, отчасти, но поверил. Супруг повернулся, ловя её взгляд. — И ты просто… не сказала ей? — Зачем? Жизнь Дейнис Сновидицы была похожей на кошмар, — Алисанна пожала плечами, но в глазах у неё сверкала сталь. — Хелейна и так несёт достаточно боли. Пусть хотя бы это не давит на неё. Пожалуйста, не говори ей. Взгляд принца затуманился. Алис знала, что прямо сейчас он вспоминает все те странные фразы Хелейны и пытается сопоставить их с пророчествами. Она и сама так делала. Смятение отпечаталось на его лице, заменяя недоверие. Что-то в его памяти явно совпало. Губы Эймонда сжались в напряжённую нитку, прежде чем он решительно тряхнул головой. — Я не стану ей ничего говорить, но… не знаю, хочу ли верить, что Хелейна сновидица. Всё это может быть только совпадением, — пробормотал он, но, поймав её умоляющий взгляд повторил. — Ничего не скажу, клянусь. Супруг взял её руку и прижал к губам — клятва молчания. Когда вода остыла, принцесса прижалась к его спине, чувствуя, как бьётся его сердце под шрамами. Алисанна опустила голову ему на плечо, а он обнял её – крепко, как будто мог защитить от всех бурь разом. Он не сказал «люблю». Она тоже. Но когда он повернулся и провёл пальцами по её щеке, оставляя след воды, это было ближе, чем любые слова. После горячей ванны и сытного ужина, Эймонд со шкодной улыбкой потянул жену в сторону постели. Рёбра и руки зажили достаточно, чтобы супружеский долг не причинял ему боли при случайном движении. Во всяком случае, боли большей, чем удовольствие. Позже, когда они лежали в постели измученные от необузданных брачных игр, которым позавидовали бы драконы, Алисанна шепнула: — Спасибо, что оставил этот день только для нас. Без всех… без всего прочего. Он не ответил. Просто притянул её ближе. Иногда тишина была лучшим языком для того, что они чувствовали.

***

Свет падал косыми лучами через высокие окна, выхватывая из полумрака лица собравшихся и дубовый стол, покрытый картами. Осень вновь напомнила о себе прохладным воздухом, пахнущим прошедшими дождями и мокрой листвой. В это время запахи столицы сносило на юг, а каждый обитатель Красного замка мог наконец дышать кристально чистым воздухом полной грудью. Но в этой прохладе ощущалась холодная хватка Неведомого, что тянулась от Медовички. Эймонд сидел во главе стола, откинувшись в кресле регента. Правая рука в лёгкой повязке лежала на столе неподвижно. Левая, здоровая, сжимала краешек свитка. Он был тихим центром бури, его единственный глаз скользил по присутствующим, выискивая слабину, ложь, страх. За прошедшие недели регентства его лицо принимало маску деловой бесстрастности так часто, что она стала привычной. Созданной по образу деда. Отто Хайтауэр, лорд Десница, сидел справа от него. Безупречный, ледяной. Только человек, знавший его десятилетия, мог заметить, как его пальцы чуть плотнее сжали ручку ножа для пергамента, и как цепочка медальона под одеждой издавала едва слышный звон при каждом вдохе. Он стоически перенёс атаку на свой дом и вести о смерти племянников, превратив их в тактические единицы в отчёте. Великий мейстер Орвиль что-то бормотал себе под нос, перебирая звенья своей цепи. Джаспер Уайлд, Мастер над законами, нервно постукивал ногтем по столу. Тиланд Ланнистер, всегда уверенный и сытый, сейчас выглядел осунувшимся. Золото утёса Кастерли не могло защитить от запаха горелого мяса, доносившегося с каждым вороном Простора. Ларис Стронг, Мастер над шептунами, сидел, вцепившись в подлокотники, его бледное лицо было непроницаемо, но глаза метались, словно он продолжал раскладывать в уме пасьянс из доносов и слухов. Харлан Редвин, адмирал, с лицом, выветренным морскими штормами, хмуро смотрел на карту узкого моря. Его флот победил в Глотке, но цену горящим кораблям он знал. Там, у Медовички, погибали не просто какие-то люди, чьи имена легли столбиками списков, то были друзья, побратимы, родичи… Сир Кристон Коль стоял у двери, как и положено Лорду-командующему. Но это была уже не та гордая статуя. На рассвете он вернулся. Рыцарь был там, на горящих полях, он шёл среди городка воздвигнутых полевых лазаретов. Он лично посетил их все в поисках принца Дейрона. Его поиски не увенчались успехом, а с земель Простора вернулся уже кто-то другой. Тень Делателя Королей. По возвращении он, по слухам, посетил королеву с неутешительными новостями. Теперь он стоял, отрешенно глядя в одну точку на стене, будто видел сквозь камень то самое пылающее поле. Его доспехи сидели на нём неправильно, словно он за несколько дней усох изнутри. Хриплый голос рыцаря подтвердил все худшие вести, пришедшие с воронами. Принцесса Дорна сидела спокойно, одетая в песочные и медные тона, её тёмные глаза внимательно изучали каждого. Дорн смотрел на эту войну, которую в народе уже обозвали драконьими танцами, со стороны, оценивая, куда качнётся чаша весов, и какую цену можно запросить за свою лояльность. — Начнём, — голос Эймонда, хриплый и негромкий, разрезал тишину. Все взгляды устремились к нему. — Мастер над шептунами. Какова последняя сводка с Драконьего Камня? Ларис Стронг весь подобрался и деловито положил ладони на стол. — Мой принц, самозванка начала впадать в приступы ярости после битвы на Медовичке. Судя по всему, итог её не устроил. Но также она начала массовые казни всех неугодных со своей сторонницей, Миссарией. Число моих шпионов сократилось. По последним данным, принц Эйгон, младший, жив. Мальчик сумел пережить нападение Триархии и добрался до матери. Теперь Рейнира держит при себе обоих оставшихся сыновей — Эйгона и Джоффри. Как сокровища. — Значит, прямая линия ещё не прервана, — холодно констатировал Отто. — Нам придётся это учитывать. Наследники — живые мишени. Эймонд кивнул, не выражая эмоций. Внутри же кольнуло: ещё дети. Мальчишки, которых Алисанна будет горестно оплакивать, если с ними что-то случится. Если она потеряет всех, это может разбить ей сердце. — Второе, — продолжил Мастер над шептунами. — Деймон и Караксес. Сведения обрывочны. После Медовички их видели летящими на северо-восток, в сторону Речных земель. Оба ранены. Насколько серьёзно — неизвестно. Но скорость и высота полёта, по словам наблюдателей, были… снижены. — Он ищет убежища, — задумчиво произнёс Тиланд Ланнистер. — Харренхолл? Или он попытается укрыться у союзников? Едва ли кто-то из Простора будет рад видеть его после битвы на Медовичке. Раненый дракон — опасный, но предсказуемый зверь. Он будет искать логово, чтобы зализывать раны. — Пусть ищет, — буркнул Кристон Коль, не меняя позы. Все вздрогнули, услышав его голос — глухой, лишённый всяких интонаций. — Пока он прячется — он не воюет. А его королева… — Он запнулся, и в его глазах промелькнула тень того безумия, что он видел у Рейниры издалека. — …его королева остаётся одна. Со своей яростью. — О которой пункт третий, — подхватил лорд Десница, предоставляя Эймонду на суд свиток. — Союзники Рейниры отступают. Лорды Долины, некоторые из речных… они слали ей вежливые отказы, ссылаясь на пиратов Железных островов. Теперь они боятся не пиратов. Они боятся её. Лорд Стронг кивнул, продолжая: — Рейнира и её Мастер над шептунами, Бледная Пиявка, начали ревностные проверки среди всех присутствующих на Драконьем Камне. Она сомневается в лояльности всех. Лордов, рыцарей, сквайров, слуг… даже на лошадей смотрит как на предателей. Все подозрительные лица тщательно допрашиваются в подвалах Драконьего Камня. Не без пыток. Бледная Пиявка высасывает не только секреты, но и лояльность. Наш последний агент с Камня передал, что бежит. Цепочка рвётся. — Плохо, что мы теряем голоса со стороны Драконьего Камня, — задумчиво произнёс Тиланд Ланнистер, задумчиво поглаживая свою счётную книгу. — С другой стороны, изолированная королева — слабая королева. Её ярость обратится внутрь, как кислота. Она будет пожирать своих. — Это тоже плохо, — парировал Джаспер Уайлд. — Обезумевшее животное, забившееся в угол, самое опасное. Какие безумные приказы она может отдать? Послать последних драконов жечь все встречные города в отместку? Чтобы спор лордов не увёл совет в непрактичную сторону, голос взяла принцесса Дорна: — Красные тени доложили, что дикий дракон, именуемый Овцекрадом, и Морской Дым вернулись. Принцесса Рейна жива. Морской Дым ранен в основание крыла, рана воспалена. По словам драконоблюстителей, он не сможет летать недели, если не месяцы. «Значит, у неё в воздухе Сиракс, Лунная Плясунья, Среброкрылая, Овцекрад и Тираксес малолетнего Джоффри, — подсчитал про себя Эймонд. — И раненый Караксес где-то там. Тираксес в бой не пойдёт. Лунная Плясунья и Сиракс против Вхагар не выстоят. Соотношение сил… выравнивается. Но цена слишком высока!» — Ваше Высочество, — мейстер Орвиль взял слово после Алиандры Мартелл. Он положил на стол, перед принцем стопку свитков. — Петиции от лордов Простора. Бисбери, Касвеллы, Костейны, Тарли, Рованы… все. Они умоляют. О прекращении боевых действий на их землях. Говорят о клятвах верности. Признают короля Эйгона. Признают ваше регентство, мой принц. Просят только мира. И помилования. Наступила тяжёлая пауза. Все понимали, что это не триумф. Это капитуляция перед ужасом. Не перед их силой, а перед тем кошмаром, который они, Зелёные, невольно выпустили на волю, спровоцировав Рейниру. — Помилование должно быть даровано, — твёрдо сказал Эймонд. Все взгляды устремились к нему. — Безусловно и публично. Мы не мстим тем, кто признал свою ошибку. Мы продемонстрируем всем лордам, что мы — не она. Мы восстанавливаем королевство, а не выжигаем его дотла. Мастер Уайлд, подготовьте соответствующие указы. Щедрые. Но с условием публичной клятвы, немедленного разоружения и выплаты умеренной контрибуции. Составьте с Мастером над монетой список ресурсов, которые требуются столице в первую очередь. Тиланд Ланнистер одобрительно хмыкнул, оценивая практичный шаг. Отто слегка кивнул — внук усвоил урок, что милосердие может быть сильнее страха, если его правильно подать. — А что с Драконьим Камнем? — спросила Алиандра Мартелл. Её голос, мелодичный и тёплый, прозвучал диссонансом в этой холодной комнате. — Вы будете штурмовать? Или ждать, пока крысиный король и крысиная королева съедят друг друга? — Пока у Рейниры есть драконы, её крепость будет оставаться неприступной для любой осады. Мы блокируем остров, — ответил Эймонд, встретившись с ней взглядом. — Адмирал Редвин, ваш флот обеспечит морскую блокаду. Ни одна лодка, ни один ворон. Чтобы мир сжался до размеров острова. Пусть они дышат своим страхом, своей подозрительностью. Мы будем брать измором. Без новых жертв. Принц бросил взгляд на карты. Без новых полей, усеянных костями и кипящей землёй. Если он не совершит ряд критических ошибок, то так и останется — больше не случится второй битвы при Медовичке. Впрочем, едва ли Речные земли не испытывают лишения, отданные на поругание пиратам. — Это займёт время, — заметил Отто. — У нас оно есть, — парировал Эймонд. — А у неё — нет. Время Рейниры сжигает её же ярость. Наше мы должны использовать, чтобы залечивать раны. И свои, и королевства. Совет затих, переваривая. Это была новая стратегия. Не стремительный натиск, не сокрушительный удар, а удушение. Медленное, методичное, без драконьего рыка и рек крови. Стратегия ювелира, а не мясника. — Есть ещё вопросы? — спросил Эймонд. Молчание. — Тогда совет окончен. Лорд Стронг, задержитесь. Нам нужно обсудить новые каналы информации. Остальные — за дело. Члены совета начали расходиться, разговаривая вполголоса. Кристон Коль молча развернулся и вышел, его плащ беззвучно скользнул по камню. Эймонд остался сидеть, глядя на карту. Драконий Камень был крошечной точкой в море. Но за ней стояли призраки тысячи погибших и та пылающая пустота, о которой говорил Коль. Принц не чувствовал победы. Он чувствовал груз ответственности. И понимал, что это, возможно, самая сложная битва в его жизни — битва не за трон, а против безумия и тотального уничтожения, семена которых теперь проросли в сердце его врага и, как он теперь знал, таились где-то в глубине его собственной души.

***

Воздух в темнице казался ещё гуще, пропитанным не только сыростью, но и тяжёлым знанием. Вести с Простора, медленные и кровавые, как запоздалое вскрытие загнившей раны, наконец дошли до самого дна Красного замка. Алисанна стояла перед решёткой, её лицо в тусклом свете факела было бледным, почти прозрачным от бессонницы и ужаса. На фоне этой бледности глаза, покрасневшие от пролитых слёз, выделялись особенно ярко. Она говорила тихо, сдавленно, словно каждое слово причиняло ей боль. Она рассказывала не о битве, а о превращении. О том, как её мать, королева, которой она когда-то восхищалась за силу и упорство, теперь рассылала приказы, пахнущие кровью и пеплом. Сжечь Простор. Уничтожить всех Хайтауэров. Деймон уже не стратег — он палач, творящий кровавое жертвоприношение на алтаре мести. Поля, насыщенные трупами. Лазареты, переполненные умирающими. Союзники, отшатывающиеся в ужасе. — Матушка больше не хочет трон, дедушка, — прошептала Алисанна, и в её глазах стояли слёзы не только горя, но и стыда. — Она хочет, чтобы все сгорели. Она стала тем, чего боялась. Королевой праха и костей. И за ней уже не идут — от неё бегут. Корлис Веларион сидел, не шелохнувшись. Но в его потухших глазах что-то дрогнуло. Это был не просто военный крах, о котором говорил Эймонд. Это был крах самой идеи. Идеи справедливого дела Рейниры. Её право было оспорено, её сыновья мертвы, и теперь ответом стал слепой, всепожирающий огонь. Огонь, который сжигал не только врагов, но и последние остатки её легитимности, её величия, её человечности. Он долго молчал, глядя на свои старческие, покрытые морщинами руки — руки, которые держали штурвал корабля, подписывали приказы, обнимали внуков. Руки, которые теперь могли лишь принять милость победителя или сложиться на груди в гробу. — Война проиграна, — наконец сказал он, и его голос был тихим, окончательным, как звук падающего в бездну камня. — Не на море. Не в поле. В душе. Она проиграла её сама. Он поднял на Алисанну взгляд. В нём не осталось ни гордости, ни борьбы. Лишь бесконечная, усталая ясность. — Передай своему… принцу, — слово «муж» так и не сорвалось с его языка, — что я готов дать ответ. Принцесса слабо улыбнулась и вдруг пошатнулась. В процессе беседы с дедом она старалась не обращать внимания на головокружение, списывая всё на гнетущее влияние темницы. Но в какой-то момент ноги отказались её держать, а желудок сделал кульбит, угрожая исторгнуть всё съеденное утром. — Внучка! — голос деда от испуга наполнился силой адмирала, способного голосом дотянуться до любого моряка на своём судне. — Ты не здорова? — Просто слабость, — пролепетала Алис, старательно прогоняя чёрные мушки, прыгающие перед глазами. — Меня сильно ранили последние новости. Принцессе совсем не хотелось потерять сознание в темнице. Не только потому, что её тайные походы к деду раскроются, но и в каком виде они раскроются. — Парень. Эй, парень! — рявкнул тем временем Корлис, подзывая юного Дарка, побледневшего от зычного гласа адмирала Велариона. — Уведи принцессу отсюда. И больше не приходите! Не хватало мне, чтобы внучка себя уморила из-за меня! — Я всё передам мужу, — тихо ответила Алис, опираясь на плечо мальчика. Дед в ответ отмахнулся как от чего-то несущественного. — Я старик, внучка, мои лучшие годы давно позади. Ты себя сейчас береги. Не вымарывай здоровье по темницам! — строго приказал он. — И к мейстеру обратись! К мейстеру Алис не обратилась. Она пошла сразу к мужу. Юный Дарк, робея повёл принцессу в кабинет принца, куда раньше она ни разу не заходила. Каждый шаг давался с трудом. Она словно шла на собственную казнь. И всё же она не могла сойти с этого пути. Мальчик пропустил её в кабинет Эймонда, который одновременно напоминал его покои и кабинет Десницы, но в меньшем размере. Камин пожирал поленья с тихим, ненасытным треском, но тепло, казалось, не достигало Алисанны. Она сидела на краю массивного дубового стула, пальцы впивались в грубую ткань платья, пытаясь найти точку опоры в мире, который с каждым днём становился всё более зыбким. В ушах всё ещё звучал голос деда — усталый, окончательный. Ответ. Не просто слово. Капитуляция. Но прежде чем стать вестницей, ей следовало покаяться. Эта мысль пожирала её изнутри, острее любого голода. Она нарушила доверие. Скрыла. Солгала безмолвием. Эймонд сидел напротив неё за своим массивным столом, который охранял маленький каменный Балерион. Если её появление удивило супруга, то он не подал виду. Но его молчание давило сильнее любых криков. Алисанна глубоко вдохнула. Воздух показался ей густым и липким. В висках застучало, в животе заныла слабая, странная судорога — следствие нервов и тяжёлых ночей, решила она. Она не связывала это с чем-то большим, её мысли были заняты иным страхом. — Эймонд… — её голос сорвался, хриплый от невыплаканных слёз. Отчего-то былая радость от слов деда сменилась гнетущей безысходностью, от которой хотелось отчаянно плакать. Муж никак не отреагировал. Или ей показалось? Не секунду кабинет зашатался и новая порция чёрных мушек перед глазами заставила её отвлечься. Наконец, она выдохнула и смогла заговорить. — Мне нужно… мне нужно сказать тебе кое-что. — Она заставила себя продолжать, слова вырывались с трудом, спотыкаясь друг о друга. — Я… я ходила к нему. К деду. В темницы. Не один раз. Сначала… когда передала еду. Потом… после. Я скрывала это. Не говорила тебе. Алис нерешительно подняла взгляд на мужа. Он всё также сидел на своём месте и просто смотрел на неё, сложив руки на столе. Но отчего-то сейчас напоминал дракона, готового броситься на неё и вцепиться. Его единственный глаз смотрел на неё не с гневом, а с чем-то худшим — с ледяной, бездонной тишиной. Тишиной ожидания. — Я знаю, что нарушила твоё доверие, — по её щекам, предательски горячим, покатились первые слёзы. Она ненавидела эту слабость, но сдержать их было невозможно. — Я не хотела скрывать! Клянусь Семерыми! Но я… я боялась. Боялась, что ты разгневаешься. Что запретишь мне видеться с ним. А я… я его люблю. Корлис мой дед. Он был моей семьёй! И я так боялась, что его казнят, что с ним что-то случится, и я не смогу… не смогу даже попрощаться… Голос её дрожал и срывался. Она чувствовала, как краснеет, потом бледнеет, в ушах гудело, а желудок снова скрутило тошнотворной волной. Она едва не упала, ухватившись за ручку кресла. — Прости меня, пожалуйста, — выдохнула она, почти беззвучно. — Я не хотела обманывать. Просто… я разрываюсь. Всё время разрываюсь. И не знаю… кажется, я забыла, как быть целой. Эймонд молчал так долго, что Алисанне начало казаться, будто время остановилось. Потом он медленно, почти церемонно, поднялся из-за стола и сделал шаг к ней. — Доверие, Алисанна, — его голос был низким, ровным, как скользящий по камню лёд, — это единственный мост через пропасть, в которой мы живём. Ты подожгла этот мост с обоих концов. Его слова ударили её с такой силой, что она забыла как дышать, сдерживая новый приступ рыданий. Это была не ярость, не крик. Разочарование. Для неё, выросшей в тени скорого на расправу Деймона, подобное было хуже гнева. Гнев можно переждать, утихомирить. А как унять холодное разочарование в глазах человека, чьё одобрение стало для неё воздухом? Её единственная семья, которую она разрушала. — Я знаю, — прошептала она, и слёзы хлынули потоком, смывая остатки достоинства. — О, Эймонд, я знаю! Прости! Она закрыла лицо руками, сотрясаясь всем телом. Она не знала почему, но сейчас этот разговор казался концом света. Невосполнимой потерей всего, что у неё оставалось. Отчаяние затопило её столь невыносимо, что жизнь стала казаться кошмаром. Она ждала, что он отвернётся. Что бросит колкое слово. Что прикажет покинуть его кабинет. Вместо этого она услышала его шаги. Ощутила, как сквозь ткань платья на её плече легла тяжесть его рук. Уверенная. Якорная. — Тише-тише, Алис. Никто не достоин твоих слёз, моя маленькая принцесса, даже я, — сказал он тихо, но так, что её рыдания на мгновение затихли. — Выслушай. Я тоже перед тобой виноват. Она подняла заплаканное лицо, не веря своим ушам. Эймонд смотрел на неё, и в выражении его лица мелькнуло что-то сложное — усталое признание, смешанное с непреклонной волей. — Я знал о твоих походах в темницу с самого начала. Знаю и о мальчишке, что водил тебя, и о том, что ты плакала, и о чём вы говорили с Корлисом. Муж говорил это без упрёка, как читал бы донесение. И от этого становилось ещё страшнее. Он не просто знал. Он допустил. Он наблюдал. — Мне донесли о твоём желании увидеть деда. Я ждал, что ты придёшь ко мне. Мы могли бы обсудить твои посещения деда. Я бы назначил тебе провожатого и убедился, что ты будешь под защитой. Или ты думаешь, что я зверь, который держал бы внучку вдали от деда?! — от его слов, таких разумных и правильных становилось дурно и стыдно. — Ты решила пойти тайком, как вор. Но я позволил тебе пойти. Чтобы ты утолила свою тоску. Чтобы он увидел, что ты не оружие в моих руках, а живая душа, которая за него переживает. Алис открыла глаза. Муж сидел перед ней на корточках, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо теперь было так близко, что она видела мельчайшие морщинки у его глаза, следы усталости, жёсткую линию сжатых губ. Ей не хватало сил дышать. Она не знала, что сказать. Никак не могла оправдаться. Алис без сомнений решила, что он не позволит её видеться с дедом, и решила действовать тайно. Она даже не предположила, что муж позволит. — Тайн между нами быть не должно! — медленно произнёс он, словно учил ребёнка. — Ты — моя жена. Ты — моё продолжение. Ты — та, кто держит меня здесь, когда Вхагар хочет всё сжечь. Если я не могу доверять тебе, если ты боишься приходить ко мне с самой тёмной своей печалью… тогда что у нас есть? Трон из страха и лжи? На него можно сесть. Но нельзя построить на нём семью! Алис, мы всё ещё семья? Его слова резали и лечили одновременно. В них было признание её ценности для него. И обвинение в неспособности оценить эту роль. В её разрушительных поступках. Она чувствовала себя виноватой за каждое мгновение его разочарования. Он сделал её своим светом, а она погрузила их день во мрак. В этом был ужас и странное утешение. — Мы семья, — смогла выговорить Алисанна, сглотнув слёзы. Её руки дрожали. — Больше никаких тайн. Обещаю. Сердце сжалось от слов. Алис обещала себе, что больше врать не станет, но не может нарушить слово, данное Хелейне. Беременность сестры должна остаться тайной. Даже от Эймонда. Муж кивнул, коротко и резко, будто ставя точку. Его рука сжала её плечо сильнее, почти до боли, а потом отпустила. В этом жесте была и власть, и обещание защиты. — Так что же он сказал? — спросил Эймонд, возвращаясь к сути. Его голос снова стал деловым. — Корлис. Алисанна вытерла лицо рукавом, стараясь собрать мысли в кучу. Эмоции всё ещё бушевали в ней, смешиваясь с физической слабостью. Супруг немедленно вручил ей чашу золотого арборского вина, чтобы она смогла успокоиться. Принцесса выпила и с удивлением поймала себя на странном «переключении». Безутешное безысходное горе словно рукой сняло. Сейчас она чувствовала себя снова хорошо. Не восторженно прекрасно, но вполне уверенно, чтобы передать слова деда.

***

Эймонд выслушал сообщение жены, стоя у карты Вестероса, утыканной чёрными и зелёными флажками. Его лицо оставалось непроницаемым. Победа при Глотке была тактической. Резня в Просторе, устроенная Деймоном, оставалась чудовищной, но это был акт отчаяния, а не силы. А вот публичная капитуляция Корлиса Велариона могла стать стратегическим переломом. Каплей, которая заставит чашу весов окончательно качнуться в их сторону. Принц передал супругу на поруки сиру Торвину и приказал увести её к королеве Хелейне. Слёзы жены ему совсем не нравились. Возможно, он был с ней слишком строг и теперь расплачивался последствиями. А если кто-то поднимет настроение его милой голубки, то это точно будет Хелейна. Пусть его женщины держатся вместе — им приятнее, а ему спокойнее. Тем временем он приказал слугам, при поддержке штормового ворона подготовить хорошие покои в башне Мейгора. Из тех, что не имеют широких окон и хитрых выходов через стены. — Приведите Корлиса Велариона, — отрывисто приказал он сиру Уиллису Феллу. — В мой кабинет. Одного. Принц мог бы раскрыть свой план Отто, но отчего-то решил оставить это себе. Что-то ему подсказывало, что так будет правильнее. Когда Корлиса ввели — без цепей, но под стражей двух гвардейцев — он держался прямо, с остатками былого достоинства. Он выглядел не как сломленный узник, а как адмирал, пришедший на переговоры о капитуляции своего флота. — Лорд Веларион, — начал Эймонд, не предлагая сесть. — Вы просили аудиенции. Говорите. Корлис не стал тратить время на церемонии. Его голос, хриплый, но твёрдый, заполнил комнату. — Я дам клятву верности королю Эйгону Второму. Признаю ваше регентство. Я публично отрекусь от притязаний Рейниры Таргариен и прикажу моему дому последовать за мной. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Эймонд кивнул, ожидая продолжения. Морской Змей не настолько сентиментален, чтобы сделать всё это просто так. — Но на условиях. Полное и безоговорочное помилование со стороны короны для всего дома Веларион. Для моих внучек — Бейлы и Рейны. Для всех, кто носит моё имя и кровь. Эймонд слегка наклонил голову. Это было ожидаемо. Цена за публичное унижение. Принц уже прикидывал, насколько возможно подобное. В случае если все упомянутые последуют примеру главы дома Веларион, то могут рассчитывать на милость короны. — И, — Корлис сделал паузу, вкладывая в следующее слово всю тяжесть многолетней личной драмы, — я прошу удовлетворить запрос и узаконить… моих бастардов. Аддама и Алина. Предоставить им права как равных с законнорожденными детьми. И помиловать. Вот оно. Истинная цена. Эймонд задумался. Признать бастардов. Дать им имя, права, наследство. Шпионы Отто и красные тени уже донесли до него имя всадника Морского Дыма. Аддам из Хала. Стало быть, юноша не просто какой-то бастард. Получить его и дракона — не силой, а договором стало бы не просто приобретением. Это был бы символ. Символ того, что даже самые ярые враги могут быть не сломлены, а приращены. Что победа Зелёных — это не уничтожение, а восстановление порядка. Под их началом. И кроме того… это лишало Рейниру не просто союзника. Это лишало её семьи. Опоры, которую давали ей Веларионы, как надёжный тыл. Как самых верных её сторонников, на которых всегда можно положиться. Все они переходили под знамёна Зелёных. Это был удар в самое сердце, куда больнее, чем ещё одна сожжённая деревня. Молчание затягивалось. Эймонд подошёл к окну, глядя на город. Он слышал в голове голос Отто: «Сила должна быть сбалансирована умом. Иногда жесткий принцип надо отринуть ради большего блага. Но будь осторожен — отступление от закона может стать скользкой дорогой!» Принц обернулся. Его единственный глаз холодно сверкнул. — Вы хотите многого, лорд Веларион. На этих условиях, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово, — клятва должна быть полной и публичной. Вы, Корлис Веларион. Ваши законные внучки. И Алин с Аддамом. Каждый из вас должен принести личную клятву верности перед королём или его регентом в Великом Чертоге. Отречься от Рейниры. От Деймона. От их дела. Только тогда — помилование, прощение и уравнение ваших сыновей в правах с законными наследниками дома Веларион. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Корлиса. — Упрямые сторонники Рейниры помилования не получат. Выбор за вами, лорд Веларион. Соберите свою разбросанную семью. Уговорите их. Или прощайтесь с ними в последний раз перед плахой. Даю вам месяц Это была не милость. Это был контракт. Жестокий, точный, без права на ошибку. Эймонд не просто покупал капитуляцию — он заставлял Веларионов самих совершить акт окончательного разрыва, стать живым инструментом пропаганды и разложения лагеря противника. Корлис закрыл глаза. Оставалось лишь догадываться, о чём сейчас думал старый адмирал. В его руках находились судьбы его детей и внуков, его наследия, его дома. Ему предстоял непростой выбор. Переступить через их нежелание, их горечь, их возможный отказ. Или позволить им следовать тем путём, что привёл к пылающим полям Простора. Но он также мог представить трупы на полях Простора и безумные глаза Рейниры в рассказе Алисанны. — Месяц, — хрипло согласился он, открывая глаза. В них не было ни покорности, ни надежды. Лишь тяжесть неизбежного выбора, который ложился на его плечи последним, самым тяжким грузом. — Я передам им ваши условия. — Хорошо. Я прикажу подать в ваши покои столько пергамента и чернил, сколько потребуется, чтобы убедить ваших родных в более мудром пути в этой войне. — В мои покои? — Корлис не позволил себе ни единого лишнего жеста, но в его голосе можно было услышать смех. Едва ли камеру второго яруса темниц можно было наречь таким словом. — В ваши покои, — невозмутимо подтвердил принц. — В темнице неподобающее освещение, чтобы писать письма семье. Вас сопроводят в ваши покои. И будут держать под домашним арестом. «Только потому что моя супруга переживает за ваше здоровье!» — мысленно добавил он. Когда Корлиса увели, Эймонд остался один. Он ощущал холодную тяжесть власти — власти решать судьбы домов, ломать принципы и строить новый порядок на руинах старого. Он пошёл на рискованный шаг, отступив от строгих законов, которым следовал его дед. Но он сделал это ради победы, которая могла положить конец войне раньше, чем от Вестероса останется одно пепелище. Война входила в новую фазу. Фазу не огня и крови, а договоров, предательств и горьких, спасительных капитуляций. Фазу, где ученик Отто Хайтауэра начинал играть свою собственную, более сложную игру.

***

Закатные лучи струились сквозь витражное стекло, раскрашивая пол алыми бликами. Алисанна сидела, склонившись над вышивкой, но игла уже час как замерла в её пальцах. На блюдечке у локтя лежало нетронутое малиновое пирожное в сопровождении таких же брошенных драконьих груш. Настроение ей совсем не подчинялось в последнее время. Впрочем, новости приходили такие, что никого не удивляло подавленное состояние принцессы. Но сегодня её особенно злило платье — оно казалось ей тесным в груди, хотя швец клялся, что кроил строго по меркам. В будуаре царила атмосфера полуденной тишины и покоя. Леди видели состояние принцессы и старались не тревожить её. Кроме леди Редвин. Та недолго держала безмолвие. Острый фрейлины взгляд сразу заметил тарелку с недоеденным. После выкидыша она особенно ревностно следила за тем, чтобы принцесса хорошо питалась. — Вы третий день отказываетесь от сладкого, — заметила она, ставя перед Алисанной чашку мятного чая. — И вчера велели выбросить гуся. Это… симптоматично. Игла дрогнула в пальцах. — Мне просто нездоровится… — пробормотала она, не задумываясь. — Даже гусиный паштет вдруг стал противен? И груши? — фрейлина убрала поднос с отвергнутой едой и села рядом, проницательно глядя на неё, как мать на неразумную дочку. — Ваше Высочество, глупо притворяться. Я трижды рожала. Я знаю, как это выглядит. Камин потрескивал, пожирая поленья с жадностью дракона. Алисанна сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Это может быть что угодно. Тревога. Болезнь, — её голос звучал хрипло. Она не договорила. Не посмела. Она боялась давать ложную надежду. В первую очередь себе. Боялась, что позволит себе ослабить бдительность, а жестокая реальность больно пнёт её в ответ. Леди Маргарет терпеливо вздохнула и вынула из складок платья небольшой флакон с тёмным порошком. — Тогда давайте проверим. Есть простой рецепт родом из Долины. Никаких мейстерских снадобий и без лишних глаз. Достаточно точно определяет беременность. Простая алхимическая смесь, немного вашей мочи, и однозначный результат — если свернётся красным комом, значит, беременность наступила. Принцесса сжала кулаки. Она колебалась. Вокруг неё живой стеной встали её фрейлины. Они без единого колебания согласились стать их сообщницами. Леди Беатрис принесла чистую колбу из обители мейстеров — стекло было таким тонким, что казалось, вот-вот треснет. Шейла Муттон отправилась в город к алхимику, брату Корвину, который передал ей необходимые ингредиенты. Леди Элисса отвлекла служанок, разыграв ссору из-за пропавшей сапфировой броши. После её гневных слов, эхо которых звенело по коридорам, никто не спешил приближаться к будуару, кроме всё понимающей Дианы. Алиандра Мартелл, случайно заглянувшая в покои, лишь удивлённо приподняла брови, но вместо того чтобы уйти — закрыла дверь на засов. Узнав о затее, она ухмыльнулась и показала, как смешивать порошки: — В Дорне так делают веками, — пояснила она После всех манипуляций, жидкость в колбе начала пузыриться, становясь мутной. Алисанна добавила несколько капель мочи — руки её не дрожали, но дыхание было прерывистым. Минуты тянулись, как смола. Все замерли, когда смесь начала темнеть. Сначала розовая. Потом алая. Позже — густая, как кровь, она свернулась в маленький комок, напоминающий драконий эмбрион. Леди Лоретта ахнула. Леди Джослин едва слышно поблагодарила Матерь. Алисанна лишь подняла дрожащие пальцы к губам — то ли чтобы сдержать смех, то ли крик. — Значит… это не болезнь, — прошептала она. Леди Маргарет подала принцессе свежего мятного чая. Принцесса не закричала от радости. Не зарыдала. Она просто села, уставившись на колбу. Ладонь против воли легла на живот. Если эта странная жижа не лгала, то срок очень маленький. И всё же принцесса чувствовала, что ей нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы примириться с самой собой. Мысли мучительно возвращались к маленькому мальчику из её снов. К малышу, который не родился. Сейчас она чувствовала перед ним вину. Необъяснимую, но острую. — Никому не говорите, — прошептала она. — Мне нужно время, чтобы принять всё это. Она подняла взгляд, в первую очередь глядя на леди Маргарет. Та всё поняла и кивнула. — Ваша тайна останется с нами, — уверенно произнесла она, а остальные фрейлины согласно закивали. Когда Хелейна заглянула в будуар перед сном, она не спросила о красных пятнах на салфетках. Не прокомментировала пустую колбу у камина. Она лишь погладила её ещё плоский живот и шепнула: — Драконы любят парные полёты. И ушла, оставив Алисанну впервые за много недель смеяться — тихо, испуганно, счастливо.

***

После всех страшных вестей войны, мысли о долгожданной беременности теперь пугали даже больше. Алисанна не могла объяснить себе, почему не радуется. Она ждала этого дня с момента, когда потеряла своего первого малыша. Она не страшилась беременности и не сожалела ни о чём. Но отчего-то руки дрожали, а тело рвалось прочь из Красного замка. Эймонд задерживался на вечернем совете с лордом Десницей. Тогда она набросила на плечи тёплый плащ и поддалась порыву… Богороща в вечерних сумерках казалась почти такой же волшебной как во времена её детства. Бледный ствол чардрева выделялся так ярко, словно светился изнутри особым мистическим сиянием. Даже издали можно было разглядеть черты вырезанного в стволе лица. Вечерний воздух загустел от запаха влажной земли, павших листьев и старой, холодной печали. Алисанна шла по узкой тропинке, кутаясь в плащ. Сир Торвин, её верный хранитель, остался у резной каменной арки входа, скрестив руки на груди. Здесь, в обители Старых богов, она могла наконец позволить себе не быть ни принцессой, ни заложницей, ни дочерью врага. Только женщиной, пришедшей помолиться за души братьев и всех, кого Рейнира предала огню в своей мести. Она почти дошла до белого древа, когда услышала звук как от раненого животного, и замерла. У подножия дерева, спиной к ней, сидел человек. Его белый плащ был отброшен в траву. Доспехи лежали рядом в хаотичном порядке. Плечи мужчины были согнуты. Поддоспешник покрылся пятнами от слёз чардрева и словно стал одной большой страшной раной. Сир Кристон Коль. Алисанна затаила дыхание. Её ничто не связывало с этим человеком. Он всегда держался подчёркнуто в стороне от неё. Быть может, из-за матери, которую он открыто ненавидел. Принцесса собиралась было тихо отступить, но тут он пошевелился. Он не обернулся. Просто заговорил, голос его был разбитым, хриплым, будто протёртым пеплом и криком. — Люди говорят, что эти деревья помнят, — прохрипел он. — Что в их древесине записаны клятвы и молитвы. Слышат ли они также стоны и крики? Алисанна не ответила. Она стояла, заворожённая, видя, как некогда безупречный, надменный Белый Рыцарь съёжился здесь, в сумерках, в тени богов, которым не верил. Что-то с ним явно было не так. — Я был там. На пылающих полях Простора. Они ещё горели, когда я прибыл. И… этот запах! Сладкий и тошнотворный. Как жареная свинина, смешанная с серой. От него хочется бежать. Но я шёл по этим полям. Я искал его, — продолжил Коль, будто беседуя с деревом. — По приказу твоего мужа. Искал принца Дейрона. Среди всего этого. Ты знаешь, что остаётся от человека, когда на него падает дракон? — Он коротко, истерично хмыкнул. — Ничего. Ни молитвенника, ни медальона. Даже кости… они не ломаются. Они испаряются. Остаётся только… тёмное, маслянистое пятно на земле. И запах. Рыцарь содрогнулся всем телом. — А знаешь, что остаётся от войска, над которым дерутся драконы? — его голос сорвался на шёпот, полный леденящего ужаса. — Никакой славы. Никакого строя. Только… кишение. Как муравейник, в который воткнули раскалённый прут. Они бегут. Падают. Горят. Топчут друг друга. А небо… небо над ними живое. Оно ревёт, плюется огнём, с него капает кровь, которая тоже горит. Это не битва. Это конец света. Маленький конец света для тысяч людей, которые даже не знали, за что умирают. Он наконец повернул голову. В сумерках его лицо было измождённой маской. Следы слёз проложили чистые дорожки сквозь слой грязи и копоти на щеках. Его глаза, всегда такие твёрдые и презрительные, были пустыми. Как два колодца, в которые вылили весь ужас мира. — Я был там, принцесса, — он смотрел на неё, но, казалось, не видел. Видел то поле. — Я видел место, где сгорел Ормунд Хайтауэр. Готов поспорить, он даже не успел крикнуть. Просто вспышка, и потом его не стало. Я видел чёрное пятно на месте, где Тарли пытался построить квадрат, но его люди… они просто растеклись под струёй пламени. Как воск. Сир Кристон замолчал, задыхаясь. — И я искал Дейрона. Маленького принца, которого я когда-то учил держать деревянный меч. — Его губы задрожали. — Искал там, где упал маленький дракон. Земля… она кипела. Пузырилась, как каша в котле. От неё шёл пар. И этот пар обжигал лёгкие. Мы не могли подойти близко. Мы только смотрели, как эта яма пожирает всё — траву, камни, брошенные щиты… И мы ничего не нашли. Ничего, принцесса. Только эту… эту дыру в мире. Горящую дыру. Слёзы снова потекли по его лицу, тихо, без рыданий. Он даже не пытался их смахнуть. — Я ведь начал эту войну, — выдохнул он, и в этих словах была вся тяжесть падения горы. — Я вложил меч в руку Эйгона. Я кричал «Да здравствует король!», когда все молчали. Я ненавидел её… вашу мать… за то, что она меня отвергла. Я был глупцом. Гвардеец уставился на свои руки — сильные, убившие множество людей, — будто впервые видя на них кровь. — Я казнил лордов за то, что они не преклонили колено. Я вёл армии, чтобы жечь деревни и брать замки. Я думал, что творю историю. А на самом деле я лишь открывал дверь. Дверь в тот ад, что я видел у Медовички. И этот ад не делает различий между зелёными и чёрными. Он пожирает всех. Алисанна стояла, не в силах пошевелиться. Исповедь этого сломленного титана не позволяла ей сделать даже шаг. Она смотрела на него и на секунду увидела мир его глазами. Страшный. Пылающий. Умирающий. Все её сомнения сейчас показались крохотными и ничтожными на фоне его откровения. Он был воплощённой карой, живым памятником всеобщему безумию. — Сир Кристон… — начала она, но голос сорвался. — Не надо, — он махнул рукой, слабо, бессильно. — Не надо слов. Здесь, перед Старыми богами, слова ничего не стоят. Только тишина после крика. Только пустота после огня. Простите ли вы меня?.. Простите ли вы меня после всего, что я совершил? Он снова повернулся к чардреву, положив ладонь на шершавый ствол. — Я привёз вашему мужу донесение, — пробормотал он. — Сухое. Со списками потерь, диспозицией. Он найдёт его полезным. Но эту правду о кипящей земле и испаряющихся людях… я привёз сюда. Старым богам. Или пустоте. Мне всё равно. Кристон Коль поднялся. Движения его были медленными, старческими. Он даже не взглянул на Алисанну, проходя мимо, как слепой. Его золотой плащ волочился по опавшим листьям. — Скажите своему мужу, — рыцарь остановился на мгновение, не оборачиваясь. — Скажите ему, что я видел будущее, которое мы строим. И это — пылающая пустота. И что он, со своим холодным умом, возможно, единственный, кто сможет хоть что-то от неё спасти. Но цену он теперь знает. И он ушёл, растворившись в сгущающихся сумерках богорощи, оставив Алисанну одну с древним деревом, с тишиной, внезапно ставшей оглушительной после его слов, и с новым, леденящим душу пониманием. Война драконов. Это были не просто слова. Это было пророчество, уже сбывшееся на полях Простора. И сир Кристон Коль, Белый Рыцарь, зачинщик и палач, стал его первым, сломленным пророком. Алисанна медленно опустилась на колени там, где он только что сидел. Она не молилась. Она просто слушала тишину, в которой теперь навсегда эхом отзывались его слова: «…пылающая пустота… кипящая земля… конец света…». И она понимала, что никакая победа, никакой трон не смогут заткнуть этот гул ужаса в душе. Он стал частью их всех. Частью самого воздуха, которым они дышали в Красном замке. «Старые боги, если вы слышите, то молю вас указать нам путь к другому миру. Миру, в котором моё дитя родится не на пепелище!» — мысленно обратилась она к древу, прижимая ладонь к животу.

***

Вдовствующая королева превратилась в свою собственную тень. За несколько дней, прошедших с той минуты, как Алисанна принесла ей весть, Алисента иссохла. После она жила слабой надеждой, что Кристон Коль вернётся из Простора с добрыми вестями. Никто не знал, каким стал разговор Лорда-командующего и вдовствующей королевы, но после всё, что было ею, исчезло. Осталась лишь оболочка. Пустая и глухая ко всему. Алисанна не испытывала злорадства. Только глухую боль от вида поверженной женщины. Их не связывала любовь раньше. Ничего не изменилось и теперь. Но принцесса не могла позволить себе стоять в стороне. Пока над королём Эйгоном ворковали мейстер Орвиль и Ларис Стронг, она приходила к Алисенте и следила, чтобы та ела, пила и хотя бы раз в день покидала свои покои. Она не могла понять её чувств. При живых старших детях, та испытывала материнскую любовь лишь к самому младшему. Тому, которого знала лишь из писем. Алис не могла понять и не пыталась, но придерживала королеву от полного падения. Когда лорд Десница холодно и официально вызвал Алисенту в свой кабинет для беседы, только принцесса смогла войти в её покои, чтобы собрать вдовствующую королеву и под руку привести. Весь путь она чувствовала тревогу. Отец не стал бы вызывать дочь так. Дверь открылась. Первой вошла Алисанна. Её поступь была твёрдой, взгляд — ясным и холодным, как вода в северной реке. Но за этой твёрдостью читалась тревога. Она не села, а встала чуть в стороне, словно готовая в любой момент шагнуть вперед. За ней, опираясь на руку невестки, вошла Алисента. В кабинете лорда Десницы пахло воском, старым пергаментом и холодной расчетливостью. Отто Хайтауэр сидел за своим дубовым столом, его пальцы были сложены перед собой в безупречно спокойную пирамиду. Эймонд стоял у камина, спиной к огню, и его единственный глаз, подобно полированному сапфиру, отражал трепещущие языки пламени. Он смотрел в пустоту, но каждый мускул в его теле был напряжен, как тетива. Отто и Эймонд увидели не королеву-мать, не ядовитую вдову, не политического противника. Они увидели призрак. Её знаменитое зелёное платье, всегда сидевшее на ней безупречно, теперь казалось чуть великоватым. Лицо, лишённое румян, стало бледным, как пергамент, и на нём лежала печать такого безмолвного страдания, что даже Отто на мгновение опустил глаза. Она шла медленно, не глядя ни на кого, позволяя Алисанне вести себя к креслу. Казалось, вся её воля, весь её яд ушли на то, чтобы не рассыпаться в прах тут же, на пороге. — Матушка, — голос Эймонда прозвучал ровно, без тени сыновней нежности. Это был голос принца-регента, объявляющего повеление. — Мой принц, — блекло отозвалась вдовствующая королева, отрезая от себя всё родство с ним, и перевела взгляд на отца: — Лорд Десница. Вы послали за мной. В её взгляде не было ни ненависти, ни привычного презрения. Там была пустота, на дне которой клубилась усталость. Вселенная боли. — Ваше Величество, мы послали за вами, чтобы положить конец неопределенности, — начал Отто. Его тон был бесстрастным, как чтение погодного отчёта. — Ваше присутствие в столице стало дестабилизирующим фактором. Ваши интриги против короны, против принца-регента и его супруги, перешли все допустимые границы даже для вдовствующей королевы. Алисанна сделала шаг вперёд, её щёки залил румянец гнева. Отто говорил всё верно, но допустимо ли добивать и без того раненого противника? Допустимо ли считать собственную дочь противником?! — Её Величество только что потеряла сына! — тихо, но яростно напомнила она. — Её горе… — Её горе, — перебил Эймонд, не отводя взгляда от матери, — не даёт ей права сеять раздор, когда королевство стоит на краю пропасти. Не даёт права пытаться подорвать наш союз с дорнийцами. Не даёт права шептаться с лордами, предлагая им «альтернативу» моему правлению. — Она ваша мать! — выдохнула Алисанна, и в её голосе зазвучала подлинная ярость. Не за себя — за сломленную женщину рядом. — Она в трауре! Вы не можете… — Мы можем! — отрезала Алисента. Её голос, тихий и хриплый, повис в воздухе, перекрыв все остальные. Она не смотрела на Алисанну, а продолжала смотреть на Эймонда, видя в нём не сына, а просто ещё одну силу, обрушившуюся на неё. — Они могут всё, — повторила она. — Я устала от всего. Говорите, лорд Десница. Какую клетку вы мне приготовили? Септа? Или тихий, тёмный склеп Молчаливых Сестёр? Отто слегка наклонил голову, признавая её проницательность. — Корона заботится о своих. Даже о тех, кто забыл о долге. Вы останетесь леди. Более того, останетесь королевой в глазах ваших верных сторонников. Ближайшим кораблём вы отправитесь на остров Серый Щит. Там вам должно выйти замуж за лорда Гаррона Гримма, правителя Гримстона. Как леди Гримм, вы будете иметь почёт, уважение и безопасность. И достойное содержание. Алисанна ахнула, её глаза расширились от ужаса. Родные отец и сын изгоняли Алисенту. Изгоняли так далеко, чтобы никто не услышал больше её крик. На остров. В забвение. — Вы… вы продаёте её? Старому лорду на краю света?! Она — королева-мать Вестероса! — возмутилась Алис, зажимая рот рукой от такой чудовищной несправедливости. — Она была королевой-матерью, — поправил Эймонд. — Теперь она станет решением нескольких проблем разом. Она обеспечит лояльность Щитовых островов, которые после недавних волнений нуждаются в крепкой связи с троном. А её новый супруг, человек прагматичный, проследит, чтобы её красноречие не выходило за пределы его замка. — У Гаррона Гримма, — добавил Отто, — уже было три жены. Он знает, как обращаться с женщинами… сложного нрава. Приданое за ней будет щедрым. Мы уверены, лорд Гаррон сделает всё, чтобы его новая супруга жила долго и… счастливо. Цинизм этих слов был настолько обнажённым, что Алисанна почувствовала, как её тошнит. Она повернулась к Алисенте, ожидая взрыва, яда, того самого огня, который всегда горел в её свекрови. Эта женщина стояла за основанием Зелёных. Она взрастила своих сыновей так, что война стала лишь вопросом времени. Много лет она была самой могущественной женщиной Вестероса! «Вы не можете согласиться на это! Это позор! Это убийство! Восстаньте! Прокляните их!» — мысленно призывала принцесса. Алисента медленно поднялась с кресла. Она выпрямила спину, и на мгновение в её осанке мелькнул отблеск былого величия. Но глаза оставались мёртвыми. Она положила свою холодную, почти невесомую руку на руку Алисанны, чтобы та замолчала. — Довольно, девочка, — прошептала она. Звук был подобен шелесту сухих листьев. — Ты сражаешься за призрак. Береги огонь для защиты твоих детей. Той королевы, что могла бы проклинать, больше нет. Её похоронили вместе с известием о Дейроне. Она обвела взглядом кабинет — строгое лицо отца, холодную сталь в лице сына. — Я согласна. На все условия. На остров. На Гаррона Гримма. На тишину. — Матушка… — в голосе Эймонда впервые прозвучало что-то, кроме расчёта. Возможно, удивление. Возможно, тень чего-то ещё. Алисента посмотрела на него, и в её взгляде не было ни прощения, ни понимания. Только бездонная, окончательная пустота. — Ты получил всё, чего хотел, Эймонд. Трон. Власть. Покорность. Ты стал своим дедом. А я… — её губы дрогнули в подобии улыбки, более страшной, чем любая гримаса боли. — Я, наконец, стану никем. Как всегда и хотела, в глубине души. Когда отплывает корабль? Губы принца сжались в жёсткую линию. Это была последняя пощёчина, которую нанесла ему мать. Он смотрел на неё без триумфа. И видел только холодный, неумолимый порядок, ради которого была принесена эта последняя, давно назревшая жертва. Он промолчал, за него ответил Отто ответил: — Через три дня. «Бурное дитя». Вас проводит почётный эскорт. Вдовствующая королева кивнула. Она больше не сказала ни слова. Развернулась и пошла к двери, не дожидаясь, пока принцесса подаст ей руку. Она шла сама, неся своё одиночество, как единственно оставшееся ей королевское одеяние. Алисанна застыла посреди кабинета, разрываясь между яростью и отчаянием. Она метнула на Эймонда взгляд, полный немого осуждения, и бросилась вслед за Алисентой. Дверь закрылась. В коридорах Красного замка две женщины — бывшая королева и нынешняя принцесса, связанные цепью ненависти, скорби и странной, трагической жалости — молча шли навстречу новому рассвету, в котором одной из них уже не было места. Вечером Эймонд терпеливо объяснял жене, пылающей праведным гневом, за какие грехи Алисента была приговорена к изгнанию. Алисанна долго не принимала правду, но упоминания циничных слов той о её выкидыше, заставили задуматься. Павших врагов можно жалеть, но не стоит давать им достаточно сил, чтобы они вновь поднялись против их семьи. Лишь семью следует защищать огнём и кровью. Особенно сейчас.