42 Восстание из пепла

Воздух в Королевской Гавани всё ещё пах гарью, но теперь к ней примешивался едкий запах извести и смерти. Работа началась на рассвете. Городские слуги и солдаты под присмотром мейстера Орвиля и капитанов гвардии принялись за самое чудовищное — уборку титанов. Огромные, уже холодные туши Караксеса и куски Овцекрада на берегу Черноводной были расчленены специальными бригадами с повозками, запряжёнными десятками лошадей. Останки увозили за город, в специально выкопанные просоленные ямы, чтобы ядовитая драконья кровь не отравила воду и землю. Работа шла в гробовом молчании, нарушаемом только скрежетом пил по чешуе и сдавленными командами. В порту кипела иная работа. Матросы Редвина и выжившие портовые рабочие разбирали завалы сгоревших складов, тушили тлеющие угли в обгоревших корпусах кораблей. Адмирал Харлан Редвин, с перевязанной головой, лично объезжал доки, его хриплый голос был единственным, кто решал, что спасать, а что пустить на дрова. В Красном замке царила напряжённая тишина. В покоях Эймонда пахло лекарственными травами и кровью. Мейстеры боролись за его жизнь — рваная рана от «Тёмной Сестры», вывихи, трещины в рёбрах, потеря крови. Он дышал, но не приходил в себя. Алисанна, сменяя у его постели окровавленные бинты, отдавала приказы тихо, но твёрдо. В политику она не лезла. Там был Отто. Но кто-то должен проверять драконов в Логове и отдавать приказы драконоблюстителям. Кому-то следовало позаботиться о горожанах. О голодающих. О сиротах. Отрешённо принцесса делала всё необходимое. Влияла на что могла. Раздачу еды увеличить вдвое, предоставить пострадавшим в битве временные убежища, дать сиротам кров при Великой Септе. Временно сменить деятельность швейного цеха на госпитали. Отто всё знал, но не мешал ей. Даже поддержал и выделил отряды верных ему людей. Больше ей ничего не приходило в голову. Её мысли занимал Эймонд. Когда двери в башню закрывалась, Алисанна падала на колени у его кровати. Её пальцы впивались в простыни, её шёпот рвался в тишине: «Вернись. Вернись, ты обещал…» «Ты говорил, что драконы не уходят…» «Наш ребёнок должен увидеть тебя…» Хелейна, сидевшая в углу, не подходила. Она знала — эти минуты только для них. На второй день принцесса заставила себя выйти из спальни. На час. Воздух в обиталище Корлиса Велариона был тяжел от гулкой тишины. Она давила на уши после оглушительного ада, что бушевал за стенами. Дед стоял у высокого окна, зарешеченного изнутри массивными железными прутьями. Он не видел сражения, но слышал всё. Слышал грохот падающих исполинов и разрушений, вой драконов, треск горящего камня, вопли — далекие и страшные, как шум моря в штормовой пещере. Дверь открылась без стука. Он обернулся. Узнал шаги. — Дедушка, — голос Алисанны был хриплым от дыма, усталым до дрожи. В нём не осталось прежней робости, только обожжённая, суровая реальность. Принцессе казалось, что она хорошо притворялась. Но при первом же взгляде на неё, дед обнял бедовую внучку и усадил в самое мягкое кресло. — Ты выглядишь так, будто держишь на плечах небо, и оно трещит по швам, внучка, — произнёс он с укором. Он налил ей чашу вина из стоявшего на столе графина. Его руки не дрожали, но движения замедлились, как у человека, несущего невидимый груз. Она взяла чашу, но не пила. Только в этот момент невыносимой тишины она посмотрела на вино и поняла, что боится пить. Её тело всё ещё оставалось в состоянии битвы. Уши выхватывали звуки, ожидая боя колоколов. Чтобы вскочить в седло Зарницы и вновь полететь. — Рейна была в битве, — призналась она прямо, без прелюдий. Время для них кончилось. — Её дракон мёртв. Дед замер. Он не торопил её. Ждал продолжения. Лишь его глаза выражали всю бурю, царившую внутри. — Она жива. Я вытащила её с седла до падения. Она ранена. Мейстер говорил про рёбра и руку. Но ничего опасного для жизни. Она здесь. В другом крыле замка. Под охраной. Корлис закрыл глаза. Не от боли — боль уже стала его постоянным спутником, — а чтобы скрыть вспышку ярости и горькой благодарности. Ярости — за пленённую внучку. Благодарности — что в этом кромешном пекле в семье не стало больше потерь. — Бейла? — хрипло спросил он. — С Рейнирой. На Драконьем Камне, я думаю, — Алисанна сделала первый глоток вина, будто пытаясь смыть со стенок горла вкус пепла. — Где Аддам я не знаю. Возможно, тоже где-то там. Его в столице не было. Корлис рассеянно кивал. Принцесса смотрела на него с сожалением. Но плакать не могла. Не потому что слёзы закончились. Нет. Сейчас их было слишком много. Если дать хоть одной ход, то реветь она будет долго. Алис не могла себе это позволить. Пока Эймонд не проснётся, она приказала себе быть сильной. Дед пытался делать то же самое. Он словно попал в кошмар. Одна внучка в плену. Вторая — в стане ослеплённой местью матери, потерявшей рассудок. Бастард, возможно, игнорирует его, а возможно, просто не может откликнуться. А срок, данный Эймондом, истекает. — Значит, с клятвами медлить нельзя, — констатировал он. — Пока Отто не решил, что наш дом — обуза, и не приказал перерезать нам всем глотки в подвалах для верности. Принцесса хотела пообещать, что не допустит этого. Но она могла влиять на мужа. Не на его деда. — Да, — прошептала она. — Рейна тоже должна принести клятву. Здесь. Публично, как только позволит этикет и её раны. Дом Веларион должен прибыть в столицу как можно скорее и преклонить колено. Иначе… Она не договорила. Иначе чудовище войны продолжит жрать их семью. Чёрные уже поступали безрассудно. Зелёные ещё держались. Но это была выдержка на волоске. Многие пострадавшие, вне всяких сомнений, хотели бы сжечь Дрифтмарк и Драконий Камень. Корлис отставил свой кубок. Звук был гулким в тишине. Он молчал. — Дедушка, ты ненавидишь меня? — прямо спросила она, не удержав внутри тяжёлый вопрос. — За Люка и бабушку Рейнис. — Это то, что тебя терзает? Ненавижу ли я тебя? — резко переспросил дед, его синие глаза, острые как льдины, вонзились в неё. Он встал и прошёлся по комнате, по своей уютной клетке. Алисанна застыла, не в силах пошевелиться, будто её пригвоздили к месту. Да, этот вопрос жёг её изнутри. Она ждала обвинения, проклятия, хотя бы немого укора. Корлис отрицательно покачал головой, и это движение было бесконечно усталым. — Я не забыл и никогда не забуду, что сделал твой муж. Отнял мою Рейнис. Я злился, девочка. Семеро мне свидетели, как я злился. Я метал гром и молнии в пустоту каюты. Проклинал Таргариенов, их драконов, их проклятую тягу к крови. Я злился на Рейниру больше всего. Она позвала Рейнис. Она отправила её на смерть. Злился на жену, что она пошла на это. Рейнис была воительницей, она никогда не отказала бы в вызове. Но это был не вызов, а западня. И Рейнира впутала её в это. Его голос на мгновение сорвался, но он взял себя в руки. — Я злился на Эймонда Таргариена. Да. За то, что он был тем, кто нанёс удар. Ненавидел его. Ненавижу. Но тебя?.. Он сделал шаг к ней, и его тень накрыла её. — Ты в том бою не участвовала. Ты не отправляла её на смерть. Ты была здесь, в этих проклятых стенах, заложницей иной стороны. За мужа своего ты отвечать не можешь. Ни я, ни кто-либо другой не вправе требовать этого. В его словах не было прощения для Эймонда. Там была лишь чёткая, адмиральская черта, проведённая в море вины. Алисанна почувствовала, как что-то тяжёлое и удушающее внутри неё ослабляет хватку. Это не снимало боль, но убирало один из её самых острых, самых личных шипов. — Спасибо, дедушка, — прошептала она, и в этом слове была целая вселенная облегчения. — Не за что, внучка, — отозвался он грубо, отворачиваясь к окну, к решётке, за которой лежал тлеющий, израненный город. — Мы оба застряли в ловушке, дитя. Я — в этой комнате. Ты — в этих стенах доверия и страха, которые возвёл вокруг тебя твой муж. Мы оба пытаемся спасти всё, что ещё можно спасти. Бейлу, Рейну, Аддама… даже твоего принца-дракона от него самого. И, быть может, остатки этого королевства от полного уничтожения. Алис выдохнула, давя внутри слёзы. Дед всегда был проницательнее многих. Он мог бы спросить, по своей воле она с Эймондом или нет. Но он пощадил её. Не стал спрашивать. Он остался при своём понимании картины мира. Удивительно точном, если подумать. Алис в свою очередь не нашла в себе сил спросить, действительно ли Рейнира и Деймон убили её отца. Корлис знал ответ. И под очевидным вопросом крылось второе дно — почему он встал на сторону убийц своего сына. Некоторым вопросам лучше остаться неозвученными. Да, Корлис бы прав, они оба застряли в ловушке сомнительной морали. Он обернулся, и его лицо было сурово, как скала Дрифтмарка в шторм. — Скажи Отто Хайтауэру, что лорд Корлис Веларион готов принести клятву. Что он уговорит Рейну. Что его дом прибудет в столицу. Но скажи ему также, что если хоть один волос упадёт с головы моих внучек, пока они под его «защитой», то никакая клятва, никакой указ и никакой дракон не остановят меня. Я найду способ. Даже из могилы. Алисанна кивнула, понимая. Уходя, она на пороге обернулась. Он снова стоял у окна, спина прямая, плечи отведены назад, но в силуэте не осталось былого величия. Лишь упрямая, несгибаемая решимость старого моряка, который, проиграв бурю, всё ещё пытается спасти свой экипаж из обломков корабля. На третий день Алисанна позволила оставить мужа на более долгий срок. Ей следовало проверить драконов. В Логове царила необычная тишина. Пламенная Мечта и Зарница, после пережитой совместно битвы, наконец притёрлись друг к другу. До этого два гордых зверя показывали характер и держались на почтительном расстоянии. Сейчас они напоминали своих наездниц. Вместе делили еду, внимание драконоблюстителей и следили за кладкой Зарницы. Пока одна спала, вторая ревностно смотрела на темнеющий кокон, в котором скрывалась хрупкая жизнь. Мечта пострадала в бою больше своей юркой подруги и недовольно рычала, пока ей обрабатывали чешую. В самой большой пещере находилась, опустив голову, Среброкрылая. Служители драконов, люди старой закалки, смотрели на неё с суеверным страхом и странной надеждой. Дракон, сменивший хозяина в пылу битвы. Такое бывало раз в столетие. Её кормили, отмыли, обработали все раны. Деликатно. Чтобы не беспокоить. Среброкрылая оставалась живым напоминанием о золотом веке Таргариенов — когда у власти стояли Джейхейрис Миротворец и Алисанна Добрая. Она не пыталась вырваться. Не огрызалась. Она ела принесённое мясо и пила воду. Её голубые глаза, казалось, оценивали новое окружение. Старший драконоблюститель доложил Алисанне: — Ziry urnēbagon, riñnykeā. Urnēbagon syt nykeā arlie kipagīros. Bona's pōja vyguēsin. Qilōni ziry jāhor sagon… bona iksos se másino. Незанятый, могущественный дракон был величайшим трофеем и величайшей опасностью. Вопрос о всаднике висел в воздухе. Для всех, кроме Алис. Она слишком хорошо знала, что будет, когда Эймонд проснётся. И что ей придётся сделать, даже если она поступит жестоко. Вхагар уже не вернётся. Королева драконов ушла умирать. Но Эймонд не сможет жить без дракона. — Nyke gīmigon qilōni ziry's umbagon syt, — тихо ответила Алис, глядя на тоскующего зверя. Сейчас она чувствовала себя ровно также. — Nyke umbagon syt zirȳla tolī. К четвёртому дню Отто Хайтауэр стал вездесущ. Он водил по городу лордов Уайлда и Ланнистера, показывая им восстановление. Мастер над монетой и Мастер над законами были не менее взмыленными. Городу после осады требовалось вливание ресурсов для восстановления и свод законов, чтобы на месте возникших разрушений не появились стаи мародёров. Тем временем лорд Десница принимал доклады на Малом совете, где кресло регента пустовало, но его слово оставалось последним. Он выпустил прокламацию от имени «принца-регента Эймонда Таргариена», объявляющую о победе и помиловании для всех, кто сложит оружие в течение лунного месяца. Но главной его работой была иллюзия. Он тщательно контролировал каждое упоминание об Эймонде. Никто, кроме узкого круга лиц, не видел его. Но прикормленные слуги шептались у стен, что слышали его голос из покоев. В кухню «по его приказу» отправляли запросы на особые блюда. Отто создавал призрак могущества, чтобы скрыть реальность уязвимости. Рейнира не должна узнать, что город временно остался без вождя. На улицах начали петь. Сначала у стен Великой Септы, потом на площадях. Женщины, чьи дома уцелели, чьих детей не тронули сторонники Чёрных и мародёры, запели «оду двум сёстрам». Простую, трогательную песнь о двух принцессах на драконах, что пролетали над горящими улицами и остановили волну насилия. О Хелейне Невинной и Алисанне Милосердной. Народный гимн, рождённый из пепла, и его нельзя было ни контролировать, ни запретить. Во всей суматохе только на пятый день мейстер смог заглянуть в покои короля. И началась тревога. Король Эйгон пропал. Пойманные слуги недолго держали молчание. Стронг был не единственным мастером по пыткам. Открывшаяся правда шокировала. Незримо для Отто и Эймонда, вокруг Эйгона последние недели оставались слуги, верные исключительно Ларису Стронгу. Начиная со дня нападения на столицу они всячески создавали образ короля, прикованного к кровати. Но в сам день нападения на столицу стражник, нёсший вахту у покоев короля Эйгона, был задушен, а его тело спрятано на третьем ярусе темниц. Сам король, младший мейстер и сиделка Лора — исчезли. Исчез и Ларис Стронг. Его кабинет был пуст, ящики вскрыты, все самые опасные документы — списки агентов, компромат, ключи к шифрам — пропали. Паника, которую Отто так старательно подавлял, на мгновение прорвалась наружу. Поиски по городу ничего не дали. Ларис знал все потайные ходы, все убежища. Он сбежал, прихватив с собой живой символ легитимности — короля, пусть и жалкого, обгоревшего. Зачем? Чтобы продать Рейнире? Чтобы вести свою игру? Чтобы просто выжить, почувствовав, что ветер меняется? Это исчезновение было хуже открытого мятежа. Принцесса выслушала Отто Хайтауэра холодно. Хотя именно Алис кричала против Стронга, её никак не тронуло подтверждение правоты. Эймонд не приходил в себя уже пять дней. И даже Орвиль не мог сказать почему. Её занимал только муж. На лорда Десницу она реагировала горсткой формальных фраз. Вечером она вытащила из шкатулки колье — то самое, из Валирии. Она положила его Эймонду на грудь, сжала его руку вокруг камня. — Ты выбрал меня. Ты забрал меня. Теперь выбери нас. И вернись к нам, — шептала она. И впервые за всё время — его пальцы дрогнули. Или ей слишком хотелось в это верить. На шестой день Хелейна заставила Алисанну покинуть Красный замок ненадолго. Несмотря на усталость, собственные страхи и ставший общим секрет беременности, они взяли на себя утешение города. Они объезжали переполненные лазареты, раздавали хлеб и лекарства из королевских запасов, лично выслушивали жалобы оставшихся без крова. Сопровождающие их фрейлины записывали всё — имена, названия улиц, число обездоленных. Не показное милосердие, а необходимость. Они залечивали раны города, чтобы он не восстал, пока его защитник беспомощен. Вечером, сидя у камина, они по очереди поглядывали на постель Эймонда. Без слов. Шестая ночь не отличалась от предыдущих. Они осторожно омыли Эймонда, сменили все перевязи на свежие. Проверили отсутствие воспаления и нагноения. А после спали по правую и левую руку от него. Для Алис отойти от мужа даже на шаг ночью казалось преступлением. И только втроём, когда она могла взять сестру и мужа за руки, получалось уснуть. На седьмой день принцесса едва заставила себя встать. И только ради малыша. Свежий воздух и плотный завтрак были необходимы не только ей. Хелейна с рассветом уходила на утренние патрули. К счастью, раны Пламенной Мечты не мешали ей летать. К вечеру седьмого дня состояние Эймонда не изменилось. Он лежал, бледный, дышащий, но не присутствующий. Хелейна, навестившая брата, заставила Алис уйти в ванну и долго сидела у его кровати, глядя в пустоту. Когда Алис вернулась из ванной, её глазам открылась шокирующая картина, отбирающая дар речи. Хелейна сидела у тела Эймонда. Её руки были вытянуты к нему, словно она подзывала его обняться. Кончики пальцев едва касались его. Но главное — её лицо, полностью лишённое каких-либо эмоций, и остекленевшие глаза. Алис стояла, не шевелясь и беспомощно смотрела на брата с сестрой. Сначала ничего не происходило. Наконец, Эймонд вздрогнул. Его здоровое веко затрепетало. Из его губ вырвался тихий, хриплый звук, похожий на стон. Он не открыл глаз. Но его руки поднялись вверх, а пальцы слабо сжались вокруг запястий сестры.

***

Полёт тянется бесконечно. С каждым взмахом крыла Вхагар мир меняется. Моря становятся синее, облака чище, а очертания земли плотнее. Меняется и сама Вхагар. Её тёмно-зелёная, почти чёрная шкура светлеет и обретает новые оттенки. Теперь в ней можно разглядеть синие переливы. Дряблая шея становится упругой. А чешуя, покрытая множеством шрамов — ровной. Почти такой же красивой как у Пламенной Мечты. Он стоит среди чёрных башен. Воздух густой, пропитанный пеплом и солью. Одновременно с тем он в седле. В небе — вместе с Вхагар. Её тело молодое, упругое и крепкое возвращается домой. В тот дом, которого она никогда не знала. Но её яйцо родилось в тени четырнадцати вулканов. — Вхагар! — кричит он, но звука не появилось. Драконица поворачивает голову. Её глаза — те же, что и в день их первой встречи: огненные, знающие. Он чувствует всё. Боль в её боку, где когти и зубы Караксеса разорвали плоть. Усталость — такую, что каждое движение крыльев даётся с трудом. Тихий покой — она совсем не боится. Она ждёт этого как ждут крепкого сна после изматывающего дня. Она хочет вернуться в свои грёзы в последний раз. В те времена, когда она была самой маленькой из троицы драконов. — Вернись! — он хватает её за когти, но пальцы проходят сквозь дым и пепел. Вхагар роняет голову на обломки башни, выдыхая пламя в последний раз. «Домой… — шепчет ветер её рыком. — Мои битвы закончены!» Эймонд падает на колени. Он остаётся с ней — чувствует, как огонь в её груди гаснет, как сердце замедляется. Он не хочет уходить. Он снова маленький мальчик. Оба его глаза на месте. Он так хрупок и одинок. Он чувствует себя кукушонком в гнезде Таргариенов. Драконы есть у всех. Но не у него. Он боится, что дефектен. Для отца его не существует, мать обращает на него внимание, только когда надо напасть на бастардов Рейниры. Он делает всё, чтобы доказать, что достоин. Он один. Холод одиночества исчез, когда в его душу влилась частица Вхагар при их первой встрече. Перед сердитым убийственным исполином встал мальчик, слишком боящийся, что его остановят. Он не боится Вхагар. Он боится потерять этот шанс. Сгинуть в её пасти — не худший для него исход. Худший — прожить жизнь без дракона. Остаться отвергнутым. Вот что хуже смерти. Вхагар походит на большую кошку. Она сворачивается клубком, насколько позволяет её измученное тело. Уцелевший глаз мутно смотрит на Эймонда. И в его отражении он видит силуэты других. Ещё четыре силуэта всадников, что разделили в ней жизнь. Из пасти с пеной выходит кровь. Она сделала невозможное. Она вернулась домой, чтобы уснуть вместе с призраками Древней Валирии. Она взяла его с собой. Частица души Эймонда всегда будет принадлежать ей, как драконица принадлежала ему. — Как я теперь буду без тебя? — шепчет он. — Разве я дракон без тебя? Боль рвёт сердце на части. Кусочек его души умирает. Засыпает вместе с ней. Мутный глаз древнего зверя закатывается. Она больше не хрипит. Кровь не идёт. Раны не причиняют боли. Вхагар погружается в свой самый крепкий сон. Быть может, где-то там, где ещё правят четырнадцать богов Валирии, она снова молода и грациозна. Она со своими братьями. Там, где нет войны. Только бесконечный полёт среди звёзд. Грудь пронзает мучительная боль пустоты. Невыносимая. Обрушивающая. Мальчик Эймонд плачет. Как в самом нежном детстве, как брошенное дитя, безуспешно взывающее к бессердечной матери. Слёзы катятся по его лицу. Он умоляет. Предлагает всё, что у него есть, чтобы она вернулась. Оба глаза, руки и ноги… Любую его жертву за дракона. — Брат, — голос пронзает тьму. — Ты должен вернуться… На кораллово-алой земле появляется свет — не огненный, а светло-лазурный, как крылья Пламенной Мечты. Небо над Древней Валирией гаснет. Превращается в тьму. В ледяную тьму, в которой вырастает огромная Стена. Недостаточно большая. Недостаточно крепкая. Они штурмуют. Они разрушают. Их синюшные глаза несут смерть в холоде и тьме… — Эймонд! — видение холода отступает перед голосом Хелейны. Сестра стоит на снегу босая и домашняя. Поверх хлопковой сорочки накинут тёмный халат. Её серебряные волосы лежат по плечам простой ровной волной. Сейчас, такая родная и домашняя, она ощущается королевой. Сестра протягивает ему руки. — Ты должен вернуться! Это не твоя тьма. Не твой конец. Не твоя смерть. Иди к нам. В жизнь, — требует она и добавляет голосом вечности: — В конце останутся трое, как на вершине маленькой Древней Валирии. Без третьей луны падут двое других. Эймонд снова взрослый. Он принц-регент. Там, на той стороне, его ждёт обожаемая жена и нерождённый ребёнок. Там невыносимо громоздкий мир, который нужно удержать в своей хватке. Не только для власти. Для порядка. Для жизни. Ведь когда нечто из-за Стены откроет свои синюшные глаза, в мире должны остаться драконы. Принц открыл глаз — единственный и наполненный слезами. Свинцовое тело едва подчинилось, скованное болью и тяжестью. И всё же он подорвался вперёд. К тем рукам, что тянулись к нему в алых снах о Древней Валиррии и чёрно-синих кошмарах о севере. Зрение ещё не до конца выхватывало очертания спальни, обманывая рассудок тревогой, что сон ещё не закончился. И всё же объятия сестры, обволакивающие его ароматом мёда и луговых цветов с толикой драконьего запаха, отбросили все сомнения. В оглушающей тишине спальни на него медленно накатывало осознание происходящего. Полёт в Речные земли, оказавшийся обманом. Стремительное возвращение. Битва за столицу, отобравшая у него Вхагар и кусочек души. Он победил, но цена оказалась непомерно огромной. И сейчас он вновь разрывался на части от горечи. «Где Алис?» — хотел было спросить он, но только сейчас почувствовал, что его обнимают со спины. Две пары рук. Облако цветочного аромата. Его женщины. Его семья. Те, ради кого он обязался оставаться сильным. Даже без Вхагар. Даже без части себя. После Хелейна пыталась описать, где была. Всё произошло на почти животной уверенности в действиях, которые она никогда не совершала. Она почувствовала душу, заблудившуюся в лабиринтах видений и унесённую в последний полёт Вхагар. Она не сказала, что увидела, пока искала. Но её лицо исказилось гримасой ужаса, а по её щеке скатилась слеза. Хелейна прошептала что-то на древнем валирийском, языке снов и пророчеств, что даже Эймонд и Алисанна не поняли. Битва за его разум, возможно, была ещё страшнее битвы над городом. И Хелейна, сновидица, стала его проводником из царства льда и пепла обратно — в мир, где его ждали разбитый город, пропавший король, серебряная драконица без всадника и две женщины, чья тихая сила теперь держала на плаву целое королевство, ожидая его пробуждения, чтобы вместе встретить новые, уже маячившие на горизонте, бури.

***

Кабинет принца-регента напоминал одновременно склеп и памятник его былым успехам. Здесь стало невыносимо холодно, но супруг словно не замечал этого, задерживаясь тут подолгу. Эймонд стоял у окна, спиной к комнате. На столе лежали отчёты Редвина о восстановлении флота, отчёты Уайлда о задержании последних мятежников, письма от лордов Простора с заверениями в верности. Принц-регент был на месте. Политик работал. Брат благодарил Хелейну скупым кивком, в котором была целая вселенная признательности. Муж целовал Алисанну в лоб перед сном, его рука на её животе — твёрдое, оберегающее обещание. Две недели его работы по восстановлению столицы прошли безоблачно. Но внутри мужа воцарилась могильная пустота, где гулял ледяной ветер. И Алисанна слышала его завывание в каждом его вздохе, видела в мертвенном блеске его единственного глаза, когда он думал, что на него не смотрят. Она вошла без стука, удерживая два кубка вина. Поставила один рядом с ним на подоконник. — Пей, — сказала она не мягко, а требовательно. — Ты почти не ешь. Пей хотя бы это. Он взял кубок бездумно, отпил, не глядя на неё. С момента его пробуждения прошло несколько дней. Алис пыталась всячески поддерживать мужа, но в самом главном он от неё закрывался. Она давала ему время, отвлекала от болезненной темы, пока не поняла, что это путь в никуда. Вхагар умерла. И только для непосвященных это была потеря военной силы, а для них троих, знающих о том что такое связь всадника и его зверя, это частичная смерть души. Потеря, которая выворачивает рассудок наизнанку. — Порт почти расчищен, — проговорил он голосом, лишённым интонаций. — Редвин говорит, к концу месяца… — Замолчи! — перебила она тихо, но так, что он вздрогнул и наконец повернулся к ней. — Хватит о портах, о лордах, о войне. Поговори со мной. О Вхагар. Тишина повисла густая, как смоль. Он смотрел на неё, и в его взгляде вспыхнула красная точка ярости — быстрая, дикая, тут же подавленная. Внутри всё сжалось в комок. Не от страха, от стыда. Принцесса понимала, что нельзя говорить такое Эймонду, после всех его потерь, но не могла смотреть как внутри него разрастается пустота. — Не сейчас, Алис. — Именно сейчас, — она сделала шаг вперёд, её собственный голос дрожал, но от напряжения, а не от страха. — Семь дней, Эймонд, ты не просыпался. Ровно семь. Ты знаешь, почему? Столько потребуется дракону, чтобы долететь до руин. Она долетела, так? Умерла там, где родились драконы. Он замер. Пальцы, сжимавшие кубок, побелели. — Прекрати! — голос мужа стал похож на рык. Но Хелейна уже поведала ей, что видела по ту сторону. — Нет. Ты видел это. Во сне. Ты летел с ней. И теперь часть тебя там осталась. И ты тащишь за собой эту мёртвую, чёрную пустоту, как цепь. И думаешь, что я не вижу? — ТЫ НИЧЕГО НЕ ВИДИШЬ! — крик вырвался из него, низкий, хриплый, полный такой невыразимой боли, что стёкла в окнах задребезжали. Он швырнул кубок в камин, где он разбился с оглушительным звоном. — Ты видишь принца! Регента! Победителя Деймона! Ты не видишь… Он схватился за голову, его голос сорвался на шёпот, полный детского отчаяния. Алис сжала за спиной кулак, чтобы не поддаться эмоциям. Не дать волю слезам. Смотреть на него такого было мучительно. — Ты не видишь мальчишку, который взобрался на дракона, потому что он хотел доказать всем, что он не урод, не второй сорт! — глухо произнёс он. — Мальчишку, который наконец почувствовал себя БОГОМ, когда эта чёрная гора слушалась его! Это была не связь, Алис, а продолженная конечность! Сильнее руки, острее глаза! Она была моей СИЛОЙ! Моей ЯРОСТЬЮ! Моим оправданием! Слёзы гнева и бессилия выступили у него на единственном глазу. Он не стыдился их. Он был разорван пополам. — А теперь её нет! И я просто слабый одноглазый урод! Только теперь ещё и пустой внутри. Я управляю этим королевством, а сам чувствую себя голым! Как будто с меня содрали кожу и швырнули на этот проклятый трон! Я боюсь, ты понимаешь?! Боюсь, что без неё… я просто… развалюсь. Стану никем. Стану слабым. И тогда всё — ты, ребёнок, Хелейна, королевство — всё рухнет, потому что я не смогу удержать! Он говорил, и слова лились, как чёрная кровь из вскрытой раны. О страхе быть ненужным. О ненависти к собственной беспомощности. О кошмарах с синими глазами, которые теперь смешивались с тоской по чёрным крыльям. Он кричал, плакал, обвинял её в том, что она заставляет его это говорить, обвинял богов, Деймона, себя. Это был потоп, сметающий все дамбы, все маски, всё то холодное достоинство, за которое он так цеплялся. Алисанна слушала. Не шелохнувшись. Не пытаясь обнять, утешить. Она стояла, как скала, принимая на себя весь этот ураган боли. Лишь кулак за спиной сжимался всё сильнее, удерживая себя на месте. Её сердце разрывалось на части от каждого его слова, от каждой сломанной интонации. Ей хотелось закричать, что он не прав, что он сильнее, что он ей нужен любой. Но она не сделала этого. Потому что жалость сейчас убила бы его. Когда его голос окончательно сорвался на хрип и он, обессиленный, опустился в кресло, склонив голову на руки, она подошла. Не для объятия. Она встала перед ним, заставив поднять взгляд. — Закончил? — её голос был сухим, как пустынный ветер. — Выплакал свою жалость к себе? Он смотрел на неё, не веря своим ушам. В его взгляде мелькнуло оскорбление, новая вспышка ярости. — Как ты… — Молчи, — она перебила снова. Её собственные слёзы стояли комом в горле, но она глотала их, превращая в сталь для новых слов. Сейчас она ненавидела себя больше всего на свете. — Ты жив. У тебя работают обе руки. Ты можешь ходить. Ты пережил падение с дракона и убил Деймона Таргариена в честном бою. В твоей голове — стратегии, которые держат королевство, пока ты тут ноешь. У тебя есть я. У тебя есть сестра, которая вытащила тебя из того ада в твоей голове. У тебя будет ребёнок. Она наклонилась к нему, её лицо было близко, её глаза горели жёстким, безжалостным светом. Как у хирурга, что отрежет гниющую конечность, потому что так спасают жизни. — А в Драконьем Логове, Эймонд, сидит дракон. Среброкрылая. Не старая, не уставшая, не умирающая. Сильная. Быстрая. И она ждёт. Она не Вхагар. Она не станет твоим оправданием или твоей сломанной игрушкой. Она будет партнёром. Новым. Другим, — раздельно произносила она, не позволяя себе срываться. — Ты научился владеть молотом. Теперь научись владеть клинком. Или ты настолько прикипел к своему старому молоту, что готов сломаться без него, как жалкий кузнец-неудачник? Супруг вскочил, его лицо исказила чистая, неприкрытая ненависть — к ней, к правде, к миру. Одним рывком она оказалась прижата к стене. Он занёс руку. Кулак обрушился в стену. Почти в полуметре от неё. Алис не вздрогнула. Даже не моргнула. Выдержала его взгляд, полный бури. Его рука опустилась. Он дышал, как загнанный зверь. — Я… я не могу… — это было уже не криком, а признанием, вымученным из самой глубины. — Можешь, — она сказала уже тише, но не мягче. — Потому что должен. Не для трона. Для нас. Ты не позволишь мне остаться одной с этим миром. Ты не позволишь нашему ребёнку родиться без отца, который может его защитить. Так что прекрати себя жалеть. Собери свои руины, Эймонд. И построй из них что-то новое. Начни с того, чтобы завтра утром пойти в Логово и посмотреть Среброкрылой в глаза. Не как на замену. Как на новый шанс. Она вывернулась из его западни и ушла, не дав ему сказать ни слова в ответ. Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной, и только тогда её тело содрогнулось от немой истерики. Слёзы хлынули ручьями, она закусила кулак, чтобы не зарыдать. Каждое произнесённое слово жгло её изнутри, как раскалённое железо. Она только что растерзала самого близкого человека. Ради его же жизни. Ей хотелось ударить себя за каждое мгновение этой жестокости. Внутри комнаты стояла гробовая тишина. Потом послышался глухой стук — Эймонд ударил кулаком о каменную стену. Один раз. Другой. Потом — тишина. Принцесса пробыла у Хелейны почти до самой ночи, но всё же вернулась в спальню к мужу. Они не разговаривали до утра. Но когда солнечные лучи коснулась окна, Эймонд вышел из покоев. Он был бледен, под глазами — синяки бессонницы. Но в его осанке появилась новая, жёсткая решимость, будто сломанные кости наконец срослись под давлением. Он молча прошёл мимо неё в коридор, направляясь не в тронный зал... Она знала, что её слова подействовали. Он шёл к Драконьему Логову. Алисанна смотрела ему вслед, всё ещё чувствуя во рту вкус крови от прикушенной губы и соли от слёз. Она не знала, простит ли он её когда-нибудь за эту жестокость. Она не знала, сможет ли он приручить Среброкрылую. Но она знала одно: он не упал. Он пошёл вперёд. И ради этого она была готова быть не только его гаванью, но и его штормом, не только утешением, но и ножом. Потому что их отношения — это не баллада. Это полёт двух драконов. Полёт, в котором один клянется не дать другому разбиться, даже если для этого придётся с силой толкнуть его к краю пропасти и крикнуть: «Лети, или мы падём оба».

***

Заседание Малого совета превратилось в привычную пытку. Принц помнил о своём долге регента. Он не разрешал себе расслабляться. Не позволял никому из совета усомниться. Даже если каждая секунда словно пожирала его изнутри, он держался. Эймонд сидел на своём месте, но ему самому казалось, его кресло регента — пустое. Он был бледен, под глазами лежали синеватые тени. В пылу битвы он потерял свою кожаную повязку, которую не посчитал нужным чем-то заменить. Теперь искалеченный глаз с сапфиром мертвенно взирал на всех. Усилием воли он смотрел на присутствующих и мысленно повторял в голове всё, что они говорили, чтобы агонизирующий разум не смел забывать. Но дух его рвался наружу. В окно. Прочь к Драконьему Логову. Среброкрылая сегодня утром лишь флегматично повернула голову на его приближение, не издав ни звука. Сожрать его не пыталась, но для неё он словно являлся пустым местом. Жена временно перебралась в покои к Хелейне, а он не протестовал. Не мог на неё смотреть. Он не винил её за слова, напротив, понимал, что она для него делала. Но сейчас, в этот невыносимо мучительный период собственной слабости он не мог быть рядом. Отто Хайтауэр, сидевший справа, поднялся на ноги, начиная заседание. Его голос, чёткий и сухой, как осенний лист, нарезал воздух фактами. — Восстановление порта идёт по плану. Потери среди гражданских — значительны, но бунтов нет. «Ода двум сёстрам» работает лучше гарнизона… Тиланд Ланнистер заворчал о расходах. Джаспер Уайлд — о необходимости показательных казней пленённых мятежников для устрашения. Великий мейстер Орвиль бормотал что-то о рисках эпидемии от непогребённых тел за городом. Эймонд кивал. Почти бездумно. Острый когда-то ум сейчас с трудом мог предложить решения. Выделить средства для погребения мёртвых. Болезни столице не нужны. Казнить без суда нельзя, сейчас как никогда репутация Зелёных важна. Вестерос должен помнить, что они не мясники. Казну тратить только на самое необходимое, но не отказывать в том, что поддержит мир. Слова были правильными. Но в них как будто больше не осталось веса. Не осталось той железной воли, что заставляла Совет выпрямляться по струнке. Члены совета переглядывались. Или ему показалось? Видят ли они сейчас призрака, каким он стал? Лорд Десница тем временем перешёл к главному. Он положил на стол тонкий лист — не отчёт, а сводку шепотков, написанную тайнописью. — По вопросу Лариса Стронга и его… пассажира. Наши источники на Драконьем Камне, уцелевшие после чисток, кое-что прояснили. — Алиандра Мартелл с едва заметной улыбкой кивнула, намекая, что без её людей не обошлось. Все замерли, даже Эймонд на миг заставил пустоту внутри замолкнуть. — Миссария, та самая Бледная Пиявка, вышла на след его сети. С помощью… интенсивных методов убеждения. Выяснилось, что именно через его людей прошла та самая ложная информация о Деймоне в Харренхолле. Стронг, очевидно, получил её, поверил или сделал вид, что верит, и донёс до нас. Отто сделал паузу, его холодные глаза скользнули по лицу внука, ища хоть какую-то реакцию. Встретил лишь усталое присутствие. Но Эймонд собрался и кивнул, побуждая продолжать. — Мы предполагаем, что, незадолго до битвы за столицу, Стронг как-то понял, что информация ложная. Осознал масштаб провала и то, что его собственная игра раскрыта. Его действия после — не стратегия. Это паника. Похищение короля — акт отчаяния. Едва ли у него был точный план, куда бежать. Но в хаосе открылось достаточно путей для поспешного отхода: телеги с ранеными, рыбацкие лодки, беженцы. Поймать их теперь — искать иглу в стоге сена, который уже развеян ветром. Харлан Редвин мрачно хмыкнул: — Значит, у нас где-то там болтается полусожжённый король и крысиный мастер шпионов. Прекрасно. — И они не просто сбежали вместе, – продолжил Отто, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная нотка тревоги. — В последние недели Стронг стал для Эйгона… тенью. Помогал ему ходить. Читал ему донесения. Поддерживал. Он вкладывался в него. Делал ставку. Потому что понимал: даже увечный, но вменяемый король, способный сидеть на троне и кивать, — это король. А король может отозвать полномочия регента. Может всё переиграть. Даже сейчас, будучи беглецом, Эйгон в руках Стронга — это знамя. Удобное, молчаливое, но легитимное знамя против нас. Наступила тишина, полная мрачных подозрений. Политическая угроза. Призрак легитимности, блуждающий где-то в королевстве. Потенциальный пленник Чёрных или марионетка в руках хитрого калеки. Все ждали, что скажет регент. Как он оценит угрозу. Какие отдаст приказы — на поимку, на дискредитацию, на усиление пропаганды. Но кроме ожидаемого усиления патрулей на дорогах, награды за любую информацию — приказов не последовало. Впрочем, а что ещё можно было бы придумать? В его голове гудело не о стратегиях поимки Стронга, а о серебристой чешуе, холодной на ощупь. О том, как сегодня утром она даже не пошевелилась, когда он назвал её имя. «Она не слышит меня. Или слышит, но ей всё равно. Совсем не похожа на…» — и тут мысль обрывалась, упираясь в чёрную, бездонную яму по имени Вхагар. Принц заметил, как члены совета обменялись красноречивыми взглядами. Видел, как Отто сжал губы в тонкую ниточку. И в ледяных глазах деда вспыхнула не ярость, а холодное, безжалостное понимание. Его величайшее творение, его надежда на будущее, сидело перед ним сломанным. И пока Эймонд не соберёт себя вокруг нового ядра, будь то дракон или что-то иное, все их победы, вся их власть висели на волоске. — Совет окончен, — резко сказал Отто, вставая. Его тон не оставлял сомнений. Члены совета поспешно зашелестели бумагами и стали удаляться, бросая на регента украдкой тяжёлые взгляды. Эймонд едва заметил, как они ушли. Он сидел, глядя в окно, где в небе не было ни чёрных, ни серебристых крыльев. Только серые, низкие тучи. И в его ушах, заглушая отдалённые звуки оживающего города, стоял глухой, давящий гул его собственной неполноценности. Он был регентом семи королевств, победителем Деймона. Но в этот момент он чувствовал себя самым беспомощным человеком в мире, потому что не мог заставить одно-единственное серебристое существо в пещере признать его своим.

***

Прошла неделя. Эймонд спускался в Драконье Логово каждый день. Сначала он просто стоял у входа в пещеру. Наблюдал. Среброкрылая смотрела на него своими огромными, умными голубыми глазами — без враждебности, но и без признания. Она оставалась островом спокойной силы в полумраке, её чешуя отливала лунным светом от факелов. Потом он стал подходить ближе, разговаривать. Не команды на валирийском, а просто — речь. Голосом, каким он, возможно, никогда ни с кем не говорил: тихим, лишённым привычной стальной брони. Он говорил о Вхагар. Кем она была для него. О своих страхах. О боли, которая, как он теперь понимал, была не только его, но и её — дракона, потерявшего всадника и смысл в бою. Он не просил. Он делился. Строил мост не из силы, а из уязвимости. Через несколько дней он принёс ей кусок мяса — не бросил, а положил. Она долго смотрела, потом поджарила в своём дыхании и медленно, с царственным достоинством, съела. Это был их первый совместный шаг. Словно ребёнок с растущим драконом, Эймонд проходил те необходимые этапы, которые укрепляют связь всадника и дракона до полёта. Теперь только он её кормил. Драконоблюстители всё понимали и шепотом подсказывали другие шаги. Алисанна наблюдала за этой тихой, мучительной работой издалека. Видела, как он возвращался вечерами — не торжествующим, а измождённым, но с новым огоньком в глубине глаза, который не был ни яростью, ни отчаянием. Это была напряжённая надежда. Она не спрашивала. Он не рассказывал. Между ними всё ещё стояла стена из его боли и её слов. Хелейна с укором сообщила, что Алис частенько плачет ночами и просыпается от кошмаров. Она ждёт его. Боится его ненависти, но каждую ночь смотрит на двери и надеется, что он заберёт её. Взгляд сестры становился особенно невыносимым в такие моменты. Воздух в пещере пах не сыростью и плесенью, а теплом живого существа. Эймонд стоял не у входа, а в трёх шагах от серебристого гиганта. Он не говорил. Он проецировал не волю, а намерение. Среброкрылая лежала, положив голову на передние лапы. Её огромное серебристое око было прикрыто, но не спало. Она слушала. Не словами. Ритмом. Ритмом его сердца, его дыхания, той тихой, но непоколебимой решимости, что наконец проросла сквозь пепел его отчаяния. Он медленно поднял руку — не для приказа, а как предложение. Ладонью вверх. Среброкрылая смотрела на его руку долго-долго. Потом, с едва слышным шелестом чешуи по камню, она приподняла голову и, медленно, с царственной неспешностью, коснулась его ладони. Контакт длился мгновение. Её чешуя была прохладной, твёрдой, живой. В этом прикосновении не было слепой преданности Вхагар. Было признание. «Ты не сломался до конца. И я не одинока. Мы можем попробовать…» В груди Эймонда не вспыхнул ликующий огонь. Но зазвучала тихая, уверенная нота, как первый чистый аккорд после долгого диссонанса. Он не обрёл всего. Но он обрёл начало. Сегодня он коснулся Среброкрылой и почувствовал что-то внутри. Что-то живое и настоящее. Не замену Вхагар, но пульсацию тонкой зарождающейся связи, пронизывающей его кровь. Среброкрылая издала тихий вибрирующий звук, впервые закрыв рядом с ним свои глаза. Она доверилась. Они не были готовы вместе лететь. Пока нет. Но скоро… Наконец, когда в замке уже все спали, он вошёл в покои сестры. Телохранители пропустили его без вопросов. Принц был в простой рубашке и штанах, без доспехов, без оружия. Алисанна тихо всхлипнула, как ребёнок, когда он взял её на руки и понёс в свою башню. В сопровождении сира Торвина, разумеется. Она молчала весь путь. Лишь обняла его за шею и замерла. — Она сегодня… позволила мне коснуться, — прошептал он, пока шёл под звёздами. Голос его был хриплым от усталости. В покоях он осторожно опустил её на кровать, невыносимую каждую ночь без неё. Быстро он избавился от лишней одежды и присоединился к ней. В свете луны, падающем из окна, она видела его лицо. На нём не было благодарности в привычном смысле, но что-то более глубокое — признание. — Я… я не мог прийти сразу, — прошептал он, благоговейно касаясь её плеча. — Каждый раз, когда хотел… я слышал твой голос. Твои слова о Вхагар. И мне хотелось что-то разбить. «Потому что я боялся принять правду. Боялся встать на путь десятилетнего мальчишки и дрожать от страха быть отвергнутым!» — мысленно добавил он. Алисанна шумно выдохнула. Даже в полумраке спальни он видел как её глаза наполняются слезами. — Я знаю, — прошептала она. — Ты сделала мне больно, — произнёс он, и в этих словах не было обвинения. Был факт. Жестокий, необходимый, как вправление вывихнутого сустава. — Я знаю, — повторила она, и голос её дрогнул. Эймонд долго смотрел на неё. Потом медленно протянул руку. Не для объятий. Он коснулся её щеки, провёл большим пальцем по мокрой от её тихих слёз коже. — Моя маленькая принцесса, — шепнул он. — Моя храбрая девочка, вернувшая меня домой. Множество раз. Никто не достоин твоих слёз. Особенно я. Наконец, он придвинулся ближе и осторожно обнял её. Не потому что злился. Эймонд сам не знал, достоин ли своей жены, которая столько для него сделала. — Ты не дала мне сгинуть в моей тьме, — его голос стал ещё тише. — И ты не ушла. Ты стояла там, на краю, и смотрела, как я барахтаюсь. И кричала, чтобы я выбрался. Сам. Его палец проследовал к её губам, коснулся их. — Ты была безжалостна. Как настоящая королева. Как должен быть я. Ты показала мне меня самого. Того, кем я должен быть. Без дракона. Без оправданий. Он замолчал, собираясь с мыслями. Слова давались ему тяжело, но он говорил — не как принц, а как человек, разбирающий завалы в собственной душе. Он знал, что так нужно. Навести порядок не только среди разрушений города. Но и внутри себя. — Я не могу… сказать тебе «спасибо». Потому что это было похоже на ампутацию. Но… — он сжал её руку крепко, почти больно. — …но ты отрезала гнилое. Чтобы я мог жить. Ради нас. Он положил свою ладонь на её живот. Там, где росла их тихая тайна. Это не было «прости». Это не было «спасибо». Это было «я понимаю». Понимаю твою жертву. Понимаю твою жестокость как высшую форму любви. Принимаю тебя не только как утешение, но и как соучастника в этой непрекращающейся войне за душу. Алисанна не смогла сдержать тихого, сдавленного рыдания. Она повернулась к нему и прижалась лбом к его плечу, её тело сотрясал беззвучный плачь. Он гладил её по волосам и целовал её слёзы. Он держал. Крепко. Как якорь держит корабль в шторм. Как один дракон держит другого в падении. Они лежали так в темноте — два израненных существа, сросшиеся не романтикой, а шрамами и взаимным долгом, горем и жестокой необходимостью. И когда наутро он снова ушёл в Логово, его шаг был уже твёрже. Не потому что боль ушла. А потому что он нёс её теперь не один. И потому что впереди была не старая, чёрная тень Вхагар, а новая, серебристая возможность. А позади — женщина, которая стала для него не только гаванью, но и штормом, выгнавшим его в море, когда он сам хотел сгнить у причала. После в зал заседаний Малого совета Эймонд вошёл не как призрак. Он вошёл как хозяин. Он сел в кресло регента, и его единственный глаз, теперь ясный и острый, обвёл присутствующих. — Начнём, — сказал он. Голос был тем же, что и всегда — низким, хрипловатым. Но в нём появилась сталь, которая заставила Тиланда Ланнистера откашляться, а Джаспера Уайлда выпрямиться. Он выслушал отчёты, кивая, задавая короткие, точные вопросы. Потом перешёл к главному. Увечный хромой калека и не менее хромоногий обожжённый Эйгон не самые незаметные путники. Вечно держаться безлюдных троп они не смогут. А, значит, в каждой таверне, постоялом дворе, тракте, деревушке и городке должны знать, что за помощь в их поимке последует щедрая награда. Отто, слушавший с каменным лицом, едва заметно кивнул. В его взгляде промелькнуло леденящее удовлетворение. Эймонд возвращался. Забытый в хаосе битвы Кристон Коль уже добрался до Харренхолла. Ему отправили приказ не казнить Стронгов, если они проявят лояльность. Не сжигать земли речных лордов. Убеждать. Напомнить всем о Просторе. Обещать помилование всем, кто примет верную сторону. Упёртых — изолировать. — Мы завоёвываем земли, а не выжигаем их. Нам ещё жить с этими людьми после войны, — уверенно заявил не просто воин. Это был правитель, думающий о послезавтра. Снова приказы. Два письма. Одно верным людям, чтобы передали лично Старку в руки. Приглашение начать переговоры. В конце концов, северяне знают, что есть война более великая, чем ссора двух драконов за Железный Трон. И ради победы живых, следует прекратить кровопролитие. Второе письмо адресовалось Рейнире. Ложная королева проиграла. Признавала она это или нет, но все её ресурсы подошли к концу. Эймонд предлагал цивилизованно обсудить капитуляцию. Принц был готов предложить жизнь ей, её детям и тем её сторонникам, кто сложит оружие. Взамен — отречение, изгнание или тихая жизнь под стражей, но жизнь. Пусть выбирает.

***

Солнце, пробивавшееся сквозь витражи, окрашивало Железный Трон в кровавые оттенки. Эймонд сидел, опираясь на Молчание. Корона Завоевателя мрачно поглощала лучи солнца. Прибывшие лорды Простора приносили свои клятвы верности ему. Вслед за ними выступили Веларионы. Бейлы и Аддама среди них не было, однако все остальные преклонили колени и произнесли все необходимые слова. Рейна непримиримо смотрела на Алисанну. Все попытки заглянуть к ней и поговорить, девушка встретила резким отказом и через слуг передала, что не желает общаться с предательницей. Утомительная, но необходимая церемония подошла к концу. Лорды разошлись, тогда вперёд вышла Алисанна. Не в покорности. В валирийском колье с алым камнем — подарке Эймонда. В платье цвета пепла, с вышитыми драконами, где один красный, другой зелёный. Она не просила. Она надеялась. Она призывала. — Ваше Высочество, — её голос звенел в тишине зала. — Я прошу права предать огню тело моего приёмного отца, принца Деймона Таргариена, по обычаям нашей крови. Чтобы его пепел смешался с ветром над Черноводной бухтой, где он родился. Тишина разорвалась шепотом: «Она назвала его отцом…» «После всего, что он сделал?» «Это же измена!» Корлис крепко сжал руку побледневшей Рейны, которая теперь смотрела на принцессу как на призрака. Отто сжал свиток в руках, его глаза метнулись к Эймонду. Алисанна смотрела прямо на мужа. После ссоры она не решалась просить у него наедине. Поэтому решила вынести вопрос публично. Она знала, что тело Деймона сейчас в подвалах Красного замка, в обители Молчаливых Сестёр, которые готовят тела к похоронам. Муж молчал, тогда вышел вперёд лорд Десница, чья ненависть к Деймону была взаимной и всем известной. — Принцесса, ваш приёмный отец был предателем и убийцей. Его место — в безымянной могиле! — он говорил негромко, но так, чтобы услышали все. Глаза Кровавого Паука смотрели на Алис без жалости. Мастера Малого совета тоже были здесь. Они молчали. Не принимали ни одну из сторон. Также поступили фрейлины принцессы. Лишь отдельные лорды из присутствующих в зале позволяли себе невнятные шепотки. Кто-то повторял, что Деймон враг. Кто-то упоминал, что такая отчаянная просьба — признак храбрости. Кто-то просто спорил между собой — позволят ли принцессе подобное. — Мой отец сражался за то, во что верил, — твёрдо ответила она, глядя на Отто. — Но он проиграл. Теперь он мёртв. Но огонь дракона причитается ему по праву рождения и крови. Она повернулась к Эймонду, смотря ему в лицо: — Ты победил. Теперь позволь мне похоронить отца. Мёртвые не враги живым. Даже Отто не решился прервать её. Лорды замолкли. Все ожидали ответ принца-регента. Неожиданно вперёд вышла Хелейна. Из тени. Невидимая королева. Она встала рядом с Алисанной и взяла её за руку. Её пальцы дрожали, но голос оставался твёрдым. — Я поддерживаю просьбу принцессы Алисанны. Все замерли от такой поддержки. Ситуация получалась весьма пикантная. — Деймон был жесток, но он любил свою семью. И мы все потеряли слишком много, чтобы ненавидеть мёртвых. Отто не побледнел, но в его взгляде можно было заметить недовольство. Не настолько сильное, чтобы вступать в спор с дочерью, потерявшей отца, и королевой, её поддержавшей. Для лорда Десницы, как и для всего двора, отцом Алис был не Лейнор Веларион, а Деймон Таргариен. Доказательств не было. Но кому они нужны для сплетен? Эймонд дал время всем, чтобы высказаться. Но после Хелейны никто не решился говорить. Наконец, он встал. — Пусть будет так. Просьбу удовлетворить. Зал взорвался возмущёнными криками. Эймонд нетерпеливо поднял руку, призывая к тишине. — Деймон Таргариен будет сожжён в драконьем пламени. Без почестей. Без чествования. Без траурного провожания. У Драконьего Логова. Принц-регент окинул присутствующих самым тяжёлым взглядом. Настолько тяжёлым, что даже Отто Хайтауэр ничего не стал говорить, хотя заметно хотел. Эймонд также жёстко посмотрел на Алисанну с Хелейной: — Его тело предадут огню Зарницы утром. Без речей. Без знамён. Без объявления траура. Слова мужа обещали пепел. Не память. Не право горевать. Лишь достойное прощание, взамен участи быть брошенным в море или в яму для захоронения преступников и врагов. Алисанна кивнула. Она понимала, что это лучшее, чего она могла добиться. Отто был однозначно недоволен, но молчал, не вмешиваясь в волю правителя. Лорды разошлись, перешептываясь, но никто не осмелился протестовать. На следующий день тело Деймона, приготовленное к погребению Молчаливыми Сёстрами, было отправлено в простой телеге к Драконьему Логову. Хелейна держала сестру за руку, не отступая ни на шаг. Несмотря на слова Эймонда, проводить Деймона собралось немало людей. Корлис и Рейна получили разрешение стоять рядом с Алисанной и проводить в последний путь Принца блошиного конца. Фрейлины присоединились к Алисанне. Несколько старых гвардейцев продолжали молчаливо уважать покойного. Золотые плащи, хоть и были очищены от верных Чёрным, присоединились к провожающим. В конце концов, они стали золотыми только благодаря его стараниям. Даже муж при всей своей суровости не отпустил Алис одну и стоял рядом. В тени крыла Зарницы принцесса в последний раз увидела Деймона. Он насмешливо улыбался как всегда при жизни. На своё тело он смотрел как на досадное недоразумение. — Скажи, кого ты спасал от огня? Меня, Рейну или нас обеих? — тихо спросила она, понимая, что это их последний разговор. «Я защищал свою кровь, — ответил он и сделал шаг к свету, становясь прозрачнее. — Как ты будешь защищать свою с этого момента!» На глаза навернулись слёзы. Она знала, что это конец. Она потеряет последнюю частичку, связывающую её в прошлым. Сегодня он исчезнет навсегда. Она могла утешать себя мыслями, что сохранила достоинство Деймона. Каким бы он ни был при жизни, он оставался Таргариеном и заслуживал стать пеплом, уходящим в море с порывами ветра. «Прощай, моя милая! — произнёс он с улыбкой и приказал: — Ни о чём не жалей!» Деймон вышел на солнце и окончательно исчез, позволяя дочери сказать своё слово. — Drakarys! — громко приказала Алисанна своему дракону. Зарница выпустила самый сильный и плотный столб пламени. Чувствуя важность момента, она старалась изо всех сил и выпускала пламя долго, пока от тела не осталось ничего. Поток ветра подхватил пепел и понёс в сторону берега. Быть может, последние частички Деймона Таргариена желали вернуться на Драконий Камень. Принцесса повернула голову и встретилась глазами с Рейной. Та больше не смотрела на неё враждебно, но держала расстояние. Лишь ради похорон отца она коротко кивнула ей, выражая молчаливую благодарность за достойное упокоение.