Вернутся к фанфику
Часть 15. Секс, нож и честность: как Леви Аккерман доказал, что у него есть сердце
1 сентября 2025, 12:55Обратно мы шли друг к другу ближе, чем могли бы себе позволить парой часов ранее. Как будто стена между нами, выстроенная из осторожности и служебных оговорок, дала трещину и осыпалась. Воздух между нами был плотным, тёплым, его можно было резать ножом, и в нём уже не помещалось та дистанция, к которой мы привыкли.
Леви заговорил первым, каждое его слово поднималось из глубины души.
— Фарлан и Изабель… — он сделал паузу. — Погибли во время операции. Я… плохо помню. Эрвин сказал, что нашёл меня рядом с телом десятиметрового титана-девианта. Я порубил его на кусочки. В одиночку.
Я остановилась, а он продолжал идти. Лишь через несколько шагов обернулся. Его взгляд упал вниз, и я не заметила в нём ни жалкой слабости, ни стыда за откровенность. Там жили воспоминания: тупые, как ржавые лезвия, режущие и болезненные. И вина — тяжёлая, неподъёмная, которую мог нести только он один. Я знала, что её не смыть ни подвигами, ни заслугами, ни кровью десятков титанов. И, к сожалению, Леви Аккерман тоже это знал.
Я не была уверена, имею ли право, но протянула руку и коснулась его ладони. Просто — ладонь в ладонь. Это не было жалостью, я лишь хотела вернуть его обратно, сюда, к себе. Он слегка сжал мои пальцы в ответ.
До штаба мы дошли молча. Я сказала, что буду жить в офицерской комнате — Эрвин разрешил. В тот момент он снова едва улыбнулся.
— Один этаж. Мы будем, — он замялся. — ...рядом.
Я кивнула так, будто это ничего не значит. Ну да, конечно, не значит.
— До завтра, капитан Аккерман.
— До завтра, Джой Харт, — усмехнулся он.
— Что? Тебя моя фамилия смешит?
— Хм. Просто… твоя фамилия звучит так, будто она чужая. Не подходит тебе.
Он развернулся и ушёл, оставив меня в пустом коридоре в ступоре и растерянности. Он что, блядь, сраный экстрасенс? Знает, что я ношу чужое имя? Нет. Не может знать. А в груди кольнуло. Мне хотелось побежать за ним, выложить всю правду, пока не стало слишком поздно, пока ещё можно всё отыграть, возможно, даже спасти его.
Нет. Он бы нахер убил меня на месте. Да и класть на меня, но подставить под удар детей я не могла... А значит — игра продолжается.
В комнате я выдохнула. Но что это, чёрт возьми, такое было? Не уверена, что помню, но чувство слишком похоже на счастье. Я провела рукой по губам, вспоминая поцелуй. В тот миг, на стене, забылось всё: Зик, миссия, шпионаж, выученная холодность и придуманные мной правила игры. Насрать. Боже, как же было насрать. Весь мой мир сузился до одного человека.
Я стянула штаны и рубашку Ханджи, чувствуя, как ткань медленно соскальзывает, оставляя на коже тонкие следы — память о чужом тепле. Натянула футболку, которую прихватила на всякий случай из дома, взяла чистое бельё и обмотала полотенце поверх бёдер. В таком амплуа я вышла искать душевую. Да-да, Джой Уитакер снова ходит по штабу Разведкорпуса в крайне неподобающем виде. Но теперь к босым ногам и полураздетому образу добавились лунный свет на плечах и тёплый привкус эндорфинов во рту.
На этаже было тихо и пусто. Я шла по холодному каменному полу, ощущая его шероховатость и ровное дыхание ночи. Когда спустилась на этаж ниже, двое разведчиков едва не поперхнулись чаем — я, наверное, выглядела как приведение или чей-то оживший эротический сон.
— Добрый вечер, — бросила я, проходя мимо. Голову специально немного задрала вверх и достала из себя самую милую улыбку. Согласитесь, внимание — это всегда приятно. Или у меня просто хорошее настроение.
Ребята промолчали, только проводили взглядом — так смотрят люди, вдруг вспомнившие, что женщина — это не только боевая единица, но и обаяние, и пара стройных ног, мелькнувших в тусклом свете коридора.
Я потянула на себя первую попавшуюся дверь и, к своей радости, оказалась в душевой. Комната была пустой, с ровными рядами серой плитки и влажным полом, на котором ещё держалось тепло. Воздух, насыщенный паром, обволакивал так плотно, что в нём угадывалась чужая уязвимость. Я сразу подумала, что эти стены видели много слёз. Больше, кроме как им, свою слабость показывать здесь некому.
Закрыв за собой дверь, я прижалась к ней спиной, позволяя себе первый за вечер настоящий выдох. На мгновение Джой Уитакер или Джой А-не-похер-ли перестала быть а-ля журналисткой, шпионкой, Радостью — и осталась только Джой.
Вода падала тяжёлыми струями, но была горячей, что та ещё роскошь на этом блядском острове. Я сбросила немногочисленную одежду, и все детали, что требовали осмысления, остались за пределами кафельных стен.
Я встала под воду. Горячие капли текли по спине, по груди, по бёдрам — смывали всё. Я намылилась быстро, скорее даже машинально. Так, как делают все солдаты в казармах. Нечего светить своей задницей перед чужими людьми. Ну, это моё мнение. Вы то можете светить чем угодно и перед кем угодно.
Когда я смывала мыло с тела, то услышала как скрипнула дверь. Я замерла, но только на миг. Внутри всё дёрнулось от стыда, но потом, успокоившись, выдохнула. У меня нет стыда, — так я всегда думала. Мне миллион раз приходилось мыться с целой толпой девчонок — как в училище, так и на фронте. Поэтому стыд остался где-то там.
Но когда я услышала этот голос, внутри всё сжалось.
— Это мужская душевая.
Я застыла. Пульс поднялся к горлу, в ушах загудела кровь. Я знала, чей это голос. С первой, сука, интонации, знала.
— Вот я и увидел тебя без одежды, — сказал Леви спокойно, почти сдержанно. — Красивая… спина.
Пиздец.
Я вам там наплела, что у меня нет стыда? Забудьте. Забудьте нахрен. Щёки загорелись, будто я хлебнула кипятка. Он был первым после Зика, кто видел меня такой: без одежды, без малейшего шанса на спасение от собственного позора.
Да, всего пару часов назад я сама предложила ему переспать, но я не думала, что судьба настолько быстро подбросит нам такой шанс. А сейчас мы оба прекрасно понимали, чем это может закончиться. Я — точно. Пути назад уже не было. И, как только стыд отступил, внизу живота отозвалось глухим, настойчивым пульсом.
Я выглянула из-за перегородки — и едва не прикусила язык. Как бы вам его описать? Тело Леви Аккермана было не из пресловутого мрамора, как любят писать в бульварных романах, а из дисциплины: каждая мышца выточена годами тренировок, боёв и выносливости. Грудь, ровная и сухая; живот с жёстким рельефом; ключицы, за которыми тянется линия шеи; плечи, будто созданные, чтобы держать весь этот грёбанный мир. Позвоночник — как карта дорог, пройденных на пределе человеческих возможностей, но возможности капитана Леви всегда были выше человеческих.
Ниже я не смотрела.
— Может… ты выйдешь? — выдохнула я, срываясь на сип. Последняя попытка сделать хоть что-то, чтобы отыграть всё назад.
— Это мужская душевая, — повторил он сухо. — Так что выйти должна ты.
Я издала странный звук — что-то между нервным смешком, каплей отчаяния и лёгкой истерикой. Всё во мне готовилось сдаться. Рука уже перекрыла воду, а взгляд искал полотенце. И тут...только я хотела объявить капитуляцию, как Леви резко двинулся ко мне. Его ладонь обхватила сначала мое запястье, а вторая — талию, и в следующее мгновение я уже стояла в его кабинке: спиной к холодной плитке, лицом к нему. Между нами не осталось ничего — даже воздух растворился, оставив лишь жар воды, тепло тел и тяжёлый, неотрывный взгляд.
Леви Аккерман смотрел на меня иначе, чем мужчины привыкли смотреть на женщин, и совсем не так, как те ублюдки из подворотни, для которых ты — всего лишь добыча на один раз. В его взгляде не было ни желания сломать, ни стремления подчинить. Он искал согласие — разрешение приблизиться. И я вдруг поняла, что не в силах отвести глаз, не в силах сопротивляться, поэтому — шагнула первой и поцеловала его. Страх жёг изнутри: мысль о том, что он может отвернуться, не отпускала. Я коснулась его губ неуверенно, скорее как задают вопрос, чем как совершают важнейший поступок.
Постепенно поцелуй становился всё настойчивее, сильнее и глубже, и вместе с этим из меня вырывался тихий стон, похожий на невольное признание. Его ладони обхватывали мою талию, а мои пальцы тонули в его волосах, цепляясь, вплетаясь в каждое его движение. Я вдыхала его запах до головокружения: белый мускус, смешанный с мылом и чуть уловимым металлическим оттенком, который невозможно спутать ни с чем. Это был запах, который принадлежал только ему, и казалось, будто он никогда и не мог пахнуть иначе.
Леви на секунду отстранился, и наши глаза встретились в той короткой паузе, что длилась целую вечность.
— Подержись здесь, — хрипло сказал он, коснувшись трубы за моей спиной.
Я послушалась, ухватилась и за холодный металл, и за него самого. Он поднял меня легко, словно моё тело было легче того чувства между нами, и я обвила его ногами.
— Надеюсь, ты меня не уронишь, — прошептала я, скользнув губами к его шее и посыпав её поцелуями, с каждым касанием впиваясь чуть жаднее, но всё равно бережно.
Он задержал дыхание на вдохе, как будто сдерживал в себе что-то куда сильнее желания, и пальцы его вцепились в мою талию ещё крепче.
— Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты разбилась, — сказал капитан с тяжёлой клятвенной серьёзностью.
— И, надеюсь, сюда никто не зайдёт, — я всё ещё смотрела ему в глаза без шанса на свободу от их внимательного взгляда.
— В это время — очень вряд ли, — он коротко поцеловал меня. — Не знаю, как тебе, а мне уже всё равно.
Я улыбнулась так, словно именно этот ответ и ждала. Всё происходило так естественно. Казалось, что его ладони знали каждую линию моего тела задолго до этой секунды, задолго до того, как мы обменялись словами, взглядами и осторожным прикосновением на том балконе в Митрасе.
Я сжимала трубу над головой так крепко, словно вцепилась не в кусок железа, а в последний шанс удержаться в этой зыбкой реальности, где всё спасение заключалось в нём, в Леви. Его взгляд не был похотливым или равнодушным, он смотрел так, будто проверял — осталась ли я здесь, в его руках, не испугалась ли, не захочу ли вдруг отшатнуться назад, пока ещё можно что-то изменить.
Но я не захотела ничего менять. Не дрогнула и не усомнилась даже на миг, напротив — внутри нарастала уверенность, что именно этого я ждала, именно к этой грани шла, и ни за что не поверну назад. И плевать я хотела на то, что там осталось в остальном мире.
Он вошёл в меня резко, без грёбаных прелюдий там. Я вцепилась в его плечо ногтями так, что остались следы. Это было грубо, невыносимо — и дело вовсе не в том, что он причинял мне боль, а в том, что я сама давно забыла, каково это — быть с кем-то без этого вечного саркастического «мне похуй» в стиле Джой Уитакер и без попыток затрахать поглубже ощущение пустоты внутри.
Леви замер, мгновенно уловив мой спазм и рваное дыхание.
— Тебе больно? — спросил он негромко.
Я шумно выдохнула, зажмурившись, потому что слова застряли в горле, язык слипался от жара, и вместо ответа вырвалось только хриплое, кривое:
— У меня там всё заросло. Мхом, паутиной… как на чердаке, куда уже лет десять никто не поднимался.
Он усмехнулся тихо, с оттенком горечи, но в этом сквозила тёплая насмешка.
— Я удивлён, что у тебя вообще кто-то был, да ещё и добровольно. С твоим-то характером, — пробормотал капитан.
И начал двигаться, медленно, с какой-то пугающей внимательностью, словно ощущал каждый миллиметр моего тела лучше, чем я сама. Его пальцы оставались на моих бёдрах, удерживая на той грани, где я могла раствориться и при этом не упасть. С каждым толчком мне казалось, что он будто восстанавливал во мне что-то сломанное, будил то, что я давно похоронила под привычкой к одиночеству и созависимостью. Леви Аккерман заполнял меня не только телом, но и собой целиком — даже своей внутренней тишиной, которую всегда прятал за контролем и саркастической отстранённостью, но теперь отдавал себя целиком.
Я чувствовала, как внутри всё сжимается невыносимого напряжения. Моё дыхание сбивалось, и я задыхалась от того, насколько он был близко, насколько глубоко проникал, насколько полностью заполнял меня. Я вжималась в Леви сильнее, словно хотела стереть саму грань между кожей и кожей, между нашими телами, чтобы раствориться внутри него, в том единственном пространстве, где больше нет ни страха, ни одиночества.
Он ускорился, но ритм оставался безупречным, будто каждая его мышца знала своё место и своё время. А потом, с коротким, глухим выдохом, вошёл в меня до самого конца и остался там. Леви просто был внутри, ещё секунду, или две, или целую вечность — я не считала.
Потом, спустя те самые неподдающиеся счёту мгновения, он наконец выдохнул. Леви выпустил меня из рук так, как отпускают птицу от страха сломать крылья одним лишним прикосновением. Ещё раз плеснул на себя водой, смывая с кожи не только пот, но и всё то, что он никогда не назовёт вслух.
А потом он просто ушёл. И сделал это до смешного странно — молча. Нет, он не сбежал от последствий и нет, ему не нужны были аплодисменты за хороший трах. Капитан ушёл, и я думаю сделал это потому, что его тянет на дно тяжёлый груз. В нём слишком мало места для счастья, слишком мало права на лёгкость и ещё меньше пространства для кого-то рядом.
Я осталась стоять под струями воды, будто кто-то одним щелчком выключил весь остальной мир, оставив мне только этот шум, тёплый пар и дрожь, которая разливалась в ногах. Я не помню, чтобы ноги когда-либо дрожали после секса. Ни с кем. Никогда. А тут... Я прижалась лопатками к холодной плитке и не сразу смогла сообразить, где нахожусь, кто я сейчас и что, чёрт возьми, только что произошло.
По ноге медленно стекала вязкая белая струйка, как доказательство того, что Леви Аккерман был во мне.
Понемногу я пришла в себя. Выключила воду и вытерлась, натянула футболку на голое тело, накинула полотенце на талию и уже собиралась пойти в комнату — просто лечь, просто пережить, но внутри вдруг что-то разбилось.
— Ну уж нет. Вот уж нахрен нет, — вырвалось у меня вслух. И это уже было не остановить.
Я сгребла в охапку оставшиеся вещи, ступни шлёпали по полу мокро и зло, полотенце держалось на одном упрямстве, и, честно говоря — плевать. Хотите смотреть? Смотрите. Я была женщиной, с которой нельзя вот так взять и исчезнуть после такого.
Подойдя к его двери, я не стала стучать — распахнула её так, словно это был мой кабинет, моя территория. Словно я сама была Леви Аккерман, только без его чёртового жабо.
— Это что было?
Он сидел за столом абсолютно спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто мы не стояли под душем десять минут назад, не касались друг друга, не дышали одним ритмом, пока всё вокруг переставало существовать.
— Зайди и закрой дверь, — сказал он низко, даже холодно, с той привычной отстранённостью, но что-то в голосе всё равно дрогнуло, тонко и почти незаметно.
Я послушалась, потому что в нём всегда было такое, что не оставляло выбора и заставляло подчиниться.
— Что именно ты не поняла? — произнёс Леви, даже не поднимая глаз. — Как ошиблась дверью душевой… или как держалась за трубу?
Меня накрыл не стыд, а злость. Вода всё ещё стекала с волос, капала по шее, пробираясь под ворот футболки. Я бросила вещи у двери и резко пошла к нему, почти протянула руку, чтобы ткнуть пальцем в его грудь — вымытую, железную, молчаливую. Но он встал из-за стола и поднял нож, лежавший рядом с перьевой ручкой. Я застыла, а внутри что-то щёлкнуло. Мне стало страшно.
— Сядь, — произнёс он спокойно и повёл ножом в сторону, меняясь со мной местами так, чтобы теперь я оказалась у стола.
Вариантов было немного. Я залезла на стол, ноги свесились вниз, и холод дерева встретился с кожей. Его взгляд оставался сосредоточенным. Он подошёл ближе, и одним движением снял с меня полотенце. Оно мягко скользнуло на спинку его стула, оставив меня открытой под его вниманием.
— Ложись, — сказал он низко.
Я легла скорее на автомате, просто потому, что доверие оказалось сильнее. Он осторожно задрал мне футболку. Его ладонь сначала коснулась ключицы, потом задержалась на груди, опустилась ниже к животу и дальше. А потом он провёл по тем же линиям лезвием ножа — плашмя, аккуратно, без единой мысли о том, чтобы навредить. Только прохлада, только сталь, скользящая по коже, как поцелуй холода, который лишь слегка обжигает.
— Тебе не страшно?
— Нет, — ответила я сразу. Потому что это был он, а не кто-то другой.
Леви вонзил нож в стол рядом с моей головой, дерево загудело от удара.
— А так?
Я подняла взгляд и встретилась с его глазами.
— Не страшно, — прошептала я, но голос дрогнул.
Он наклонился, его губы едва коснулись моих. Потом опустился ниже: поцелуи ложились на кожу так тихо, будто это был ветер. Шея. Ключица. Впадинка между грудей. Соски. Живот. Ещё ниже.
Каждый его поцелуй заставлял моё тело содрогаться от нежности, на которую я никогда бы и не подумала, что он способен. Да никто бы не подумал, если бы не знал. Об этой его невозможной деликатности.
— А теперь тебе страшно? — прошептал он, не поднимая головы.
— Угу, — хрипло выдохнула я и закрыла глаза.
Он медленно раздвинул мои бёдра, словно открывал что-то запретное, но в то же время бесконечно желанное. Его язык коснулся меня мягко, как будто он не просто делал это, а изучал или искал ответ.
Я откликнулась всем телом сразу. Он работал языком тонко, вынося меня за пределы мыслей, туда, где оставалось только ощущение. Его пальцы крепко держали мои бёдра, а дыхание оставалось ровным, но я чувствовала, как оно становится всё жарче и ближе, сливаясь с моим.
Когда он поднял голову, я увидела, как его глаза потемнели — от желания, тяжёлого и глубокого.
— Ты… что, уже снова готов? — прошептала я, чувствуя, как моя ладонь скользнула к нему и коснулась. Он был твёрдым. Снова.
Леви не ответил. Он быстро разделся снова, а затем вошёл в меня медленно, в этот раз осторожно — так, будто понимал: сейчас мне нужно совсем другое. Капитан чувствовал, как мои пальцы цепляются за край стола, как я подаюсь навстречу, как губы шепчут почти беззвучно: «да, вот так, не останавливайся». И он двигался именно так — не спеша, но настойчиво, вписываясь в мой ритм точнее, чем я тут пытаюсь вам описать.
Он двигался глубоко и ровно, не стремился скорее кончить, а хотел остаться внутри, прожить момент до конца, и вместе со мной. Его грудь касалась моей, горячая и влажная, пахнущая мылом, потом и чем-то удивительно домашним. Теперь этот запах принадлежал только ему, и ни одному другому мужчине в моей жизни.
— Посмотри на меня, — прошептал он в уголок моего рта.
Я открыла глаза — и он был рядом, прямо надо мной. Ни защиты, ни привычной маски, только взгляд. Мы оба проваливались всё дальше друг в друга. Он смотрел так, будто я была единственным местом, где можно остановиться и не бояться, единственной точкой, где его мир не рушился. Наконец-то он нашёл меня. Или я — его.
Моё тело — тёплое, принимающее, живое, подстраивалось под его ритм и двигалось ему навстречу. Пальцы Леви скользнули по моему бедру, потом ниже, туда, где жар становился нестерпимым, и он ласкал меня сразу в двух точках — внутри и снаружи, доводя до стонов, которые я уже забила сдерживать.
Капитан не торопился, его дыхание стало тише, чем обычно, почти неслышным, и в этой тишине было столько нежности, что она казалась невозможной. Его лицо находилось так близко, что я ощущала лёгкую щекотку от его ресниц, когда он моргал. Между каждым толчком Леви Аккерман целовал меня — в шею, в висок, в грудь — по очереди, легко, будто оставлял на коже незримые метки: «я был здесь».
Я гладила его спину вдоль позвоночника, словно искала дорогу обратно — к себе, к тому человеку, которого всё время теряла из виду. Пальцы вонзались в его бёдра, я тонула в изгибе его шеи, цеплялась за него так, как цепляются за единственное, что лучше умереть, чем потерять. Я не хотела говорить, не хотела разрушать это редкое молчание, в котором он двигался во мне так бережно, что казалось: способен исцелить. Вот, чёрт, от чего угодно.
— Ты… ты ведь реальный, да? — прошептала я, запинаясь. — Это не может быть выдумкой.
Он не ответил сразу, лишь замедлил движения. Потом взял мою ладонь и прижал к своей груди — туда, где сердце било ритм, почти в унисон с моим.
— Я не знаю, кто из нас выдумка, — тихо сказал он. — Но ты подо мной — значит, это реально. А если и сон… тогда пусть не кончается.
Дыхание сбивалось у нас обоих. Я чуть приподнялась и обняла его крепче. И снова зашептала.
Он понял.
Леви чуть ускорился, но всё же контролировал и себя, и меня сразу, чувствуя каждый мой нерв, каждую дрожь. Я снова подходила к краю, после которого уже невозможно быть прежней. Грудь вздымалась, живот дрожал, ноги сильнее обвили его, и всё внутри сжималось в пульсирующей готовности, в полном растворении в нём.
Я кончила первой — только судорогой, только резким вдохом и взглядом прямо в его глаза, в которых ещё держалось всё сразу: нежность, боль, страх, забота. А потом, немного позже, — он. Вошёл глубже, до конца, медленно, как будто хотел достать до самой сердцевины. И остался там, сжал меня в объятиях — уже не из страсти, а из того тихого желания быть рядом, когда всё кончилось.
Мы лежали на столе, всё ещё переплетённые, горячие, слипшиеся в одно целое, до невыносимой настоящести. Он не отстранился сразу: только коснулся носом моей щеки — едва ощутимо, словно благодарил. Я тоже ничего не сказала, просто гладила его волосы и ловила дыхание.
И именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно, потому что я знала: такая близость никогда не проходит бесследно.
Чуть позже он отстранился. На секунду мне даже показалось, что в нём всё ещё оставалась та последняя пульсация внутри меня, будто он никак не мог решиться отпустить. Потом всё же поднялся, взял моё полотенце со спинки стула, намочил его в умывальнике — таком же, как у Ханджи, — и молча подал мне.
Я вытерлась между ног, и в этой простой механике ощущала последствия нашей странной, но на удивление чистой близости. Странной — потому что настоящей. Непривычной. Невыносимо честной.
Когда всё было закончено, я подобрала с пола трусы и пачку сигарет — они валялись у двери вместе с вещами, которые я туда швырнула, — и устроилась на подоконнике. Закурила. Сладкий дым мягко обволакивал лёгкие. Любопытно, что с Зиком я всегда старалась вдыхать глубже, чтобы хоть чем-то заткнуть пустоту внутри. А с Леви, наоборот, хотелось выдыхать, потому что внутри оказалось слишком много, и я не знала, куда это девать.
Капитан оделся и занял привычное для него место за столом. Я же сидела в одной футболке и трусах, вытянув голые ноги вдоль холодного подоконника. Фильтр медленно тлел между пальцами. Леви молча смотрел на меня так, будто уже принял решение, о котором мне предстояло узнать.
— Почему нож? — спросила я сипло, тихим голосом, после затяжки, после всего.
Он встал из-за стола и подошёл ближе, не ответил сразу. Его пальцы легли на моё плечо, скользнули по коже.
— Это была… проверка.
— Очередная? — я усмехнулась, глядя в окно. — Как с боязнью высоты или со сладким? Проверяешь, чего я боюсь больше — смерти или близости?
Он посмотрел на меня. Скулы напряглись.
— Да.
— И..?
— Твоя реакция сказала за тебя, — тихо произнёс он и провёл костяшками пальцев по моей ключице. — Смерти ты не боишься. Но близость пугает. Впрочем… как и меня.
Я молчала долго, пока дыхание не выровнялось. Потом выдохнула:
— Мог же просто спросить. Зачем спектакль? — но злиться на него я так и не смогла. Злоба будто испарилась, растворилась в воздухе. — Поэтому ты меня избегал?
Он медленно кивнул.
— Будем считать, что ты сдала тест.
— Тогда и ты, капитан.
Леви чуть усмехнулся, сел на противоположном конце подоконника, осторожно взял мои ноги и уложил их к себе на колени. Его ладони были тёплыми, пальцы обхватили мои лодыжки и задержались там, будто он пытался заземлить меня своим прикосновением, потом капитан отбивал тихий ритм, а я смотрела в окно — в тёмное небо — искала звёзды.
Не знаю, сколько прошло времени в этом молчании, но Леви его нарушил совершенно неожиданной фразой:
— Джой, нам нужно быть осторожными.
— В каком смысле? — я снова затянулась. — А, ясно. Ты думаешь, мы произведём на свет что-то вооружённое до зубов и напичканное сарказмом? Не бойся. Об этом уже позаботились.
В горле застряло что-то острое — то ли гнев, то ли отчаяние, то ли блядские воспоминания девятилетней давности.
— Что значит «позаботились»? Кто?
Я посмотрела на него так, как бездомный щенок смотрит на ребёнка, который вроде бы готов приютить, но никак не решится.
— Меня изнасиловали, — вот так, почти буднично, слова соскользнули с губ. Я уселась плотнее в оконный косяк, подтянула колени, обняла их. Сигарету сжала так сильно, что табак внутри хрустнул.
— Мне было тринадцать. Я возвращалась домой. Самый обычный вечер после… школьных занятий, — я намеренно смешивала правду с ложью, ту, что не вызовет у Леви лишних вопросов. — Всё шло как всегда. Район — ублюдочный. Там, как сейчас помню, пахло мокрым камнем, ссаниной и перегаром. До дома оставалось каких-то два квартала. Два сраных квартала, Леви…
Я коротко затянулась. Леви не сводил глаз. И мне впервые не хотелось ничего скрывать перед ним. Даже эту боль. Никто её не понимал. Даже Моди, потому что её не насиловали четверо. Я подумала, что если Леви с каждым мёртвым хоронил и частичку себя, то в тот вечер умерла не часть Джой Уитакер, а целая половина.
— Один парень остановил меня, спросил, куда иду. Потом подошёл ещё один. А за спиной оказались ещё двое. Я пыталась вырваться. Даже вцепилась зубами в руку одному, так, что в рот хлынула его мерзкая кровь, — во мне закипала ненависть. Леви прищурился, наблюдая. — Они ударили меня, и я потеряла сознание. Очнулась уже голой, на сраной картонке в подворотне, пока один урод своим мерзким стручком тыкал в меня. Другой пытался засунуть хер в рот. Ещё они пихали в меня бутылку. И били. Били много раз…
Я затянулась. Капитан подвинулся ближе, но пока не касался. Он знал, что значит быть сломанным, прятать себя настоящего, но как помочь — не до конца понимал или не был уверен. Я тогда подумала, что Леви просто послушал своё сердце, которое, поверьте, у него есть. И оно, чёрт возьми, о-гром-но-е. Всё, как и говорила Ханджи.
Снова и снова я подносила сигарету к губам, пытаясь загнать дымом напирающие изнутри слёзы обратно в горло. Проглотила их, оставив растворяться где-то в животе. Мне нельзя плакать. Да я и не умею.
— Когда очнулась, на мне не было ничего. Вся внутренняя поверхность бёдер была в крови и засохшей конче. Когда поняла, что это… пыталась стереть руками. Хотела вырвать это дерьмо из себя.
Леви всё так же неподвижно слушал.
— Я дошла до дома Моди. Это моя подруга, которая…. в общем, не важно. Она меня отмыла, но кровь всё не останавливалась. Я потеряла сознание, и Моди побежала за врачом. Тот сказал, что меня разорвали так, что даже сравнения не подобрать. Представляешь, Леви? Я — и не могу найти саркастичное слово. Зашивала меня какая-то милая тётушка, пожалела и добавила: детей, скорее всего, не будет. И вот уже почти десять лет ничего не произошло. И вряд ли произойдёт.
Я замолчала. Глядела на сигарету так, словно это была последняя. Тревога поднималась: кончится — и ночью в штабе негде достать новую пачку. Смотрела и не знала, стоит ли тушить её, если всё остальное внутри давно погасло.
— Теперь понял, — сказал наконец капитан. — Почему ты себя хоронишь, — потом он вздохнул глубоко, с хрипотцой. — Я бы тоже.
Леви грубо притянул меня к себе. Я молчала.
— Если бы я знал тебя тогда… убил бы их ко всем херам.
— Да, знаю, — я вжалась в него как в спасательный жилет.
Он уткнулся мне губами в висок, а потом неожиданно продолжил:
— Джой, я не буду дарить цветы. Танцевать не умею. Домой не провожаю, — он искал мой взгляд. — Но я есть. Если хочешь — я рядом. Это всё, что могу предложить. Тебе этого хватит?
Он наклонился ближе, и я почувствовала его лоб у своей височной кости. Не поцелуй, не ласка. Просто: «я здесь». Как умел.
— Так ты будешь хоть немного счастлива?
Я посмотрела на него снизу вверх. Всё ещё дрожа, всё ещё с запахом прошлого на коже. И сказала тем самым тоном, в котором годами прятала чувства, страх и злость:
— По-любому, капитан.
***
Я ушла к себе в комнату без особого желания. Не хотелось разжимать руки нашего молчания и принятых решений, но нужно было остаться наедине — и мне, и ему. Я знала, что утром мы снова пересечёмся: в столовой, у него в кабинете, в коридоре. Боже, как мне хотелось проводить с ним каждую секунду! Конечно, это ещё не любовь. Пока нет. Но мы оба позволили себе больше, чем когда-либо. Я не искала объяснений, просто поддалась непреодолимой тяге к тому, чего раньше не знала: спокойствие, понимание, безопасность. И всё это — будто сложилось само собой. Да, наш безумный секс был скорее способом сбросить напряжение, чем признанием Леви: «я выбрал тебя». Но это не было пустой физикой. Это — потребность оказаться внутри, как можно ближе к чему-то уже знакомому, а со временем — возможно, родному. Стены комнаты давили на меня. Я то смотрела в потолок, то в камень на полу, то в окно. Луна будто дразнила своим светом: «вот я, ясная и понятная, а ты?». А я встала и начала мерить комнату шагами. В висках билось его признание: «Я — это всё, что могу тебе предложить». Это не было любовью. Это была рука помощи, знак, что на него можно опереться. Шаг навстречу. А дальше — как будет. Мысли роились, и единственный способ остановить этот хаос или хотя бы придать ему форму — писать. Я достала блокнот и перечитала каждое своё слово о Леви, его фразы. Он словно снова сидел рядом. Открыв стол, я нашла пачку чистых листов — совсем немного, но хватит, чтобы начать. Завтра поищу ещё, а пока… Историю Леви Аккермана должен узнать весь Парадиз. Я расскажу её всем. И пусть только кто-то попробует усомниться в том, что у капитана есть сердце.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!