Эпилог. Эйваз

      Иногда прожитые годы чудятся Джекейрису сном: он помнит его обрывки, эмоции, которые испытывал, но, если его попросят воспроизвести все события друг за другом, обнаружатся здоровые бреши в этом ряду. Наследный принц опустит какие-то моменты не из-за того, что они ничего не значили, но потому, что они не были важны для него самого.       Пролистывая «Летописец правления короля Визериса Мирного», Джейс не вспоминает и половины инициатив, пришедшихся на время его взросления — да, это придворная хроника, выставляющая государя идеальным монархом и списывающая неудачи на корыстолюбивых советников, отмечающая лишь наиболее знаменательные даты: рождение и смерти членов королевской семьи, свадьбы и пиры, прием послов и выигранные битвы. Это все было увлекательно, но совершенно безжизненно — за всем этим блеском не было видно самого человека: мужа, отца, деда. Царственная оболочка, но совершенно пустая.       Джекейрис представляет, как своей последней королевской волей приказал бы создать свое правдивое жизнеописание. Мейстеры бы попотели, собирая информацию из разных источников о его детстве, отрочестве, юности, молодости, зрелых годах…       Это, конечно, все блажь, усмехается Джейс, закрывая фолиант — личность за Короной должна оставаться непостигаемой, не в этом ли суть власти дома Таргариен: драконьих всадников, потомков Древней Валирии — разве может за персоналиями этих небожителей скрываться обыденный человек с совершенно земными страхами? Джейс отдавал себе отчет — вопрос риторический, но это не мешало ему писать летопись собственной семьи. Только не буквами, а коллекцией вещей, имеющих смысл лично для него.       Возвратив труд почившего великого мейстера Орвиля на полку, Его Высочество направляется в другую секцию библиотеки, где хранятся книги, необходимые наследнику престола для ежедневного пользования. Здесь же на столе располагается карта Вестероса и Эссоса, в которую принцесса-консорт по возвращении из своих странствий вносит дополнения. Рядом — книга, где фиксируется информация об открытых территориях, их природе, флоре и фауне, местных жителях, их традициях и преданиях и всем, что посчитает нужным Эйга. Джейс обожал читать эти заметки — животрепещущие описания возвращали его в годы юности, к собственному первому самостоятельному открытию, насколько любопытна и наблюдательна его тогда еще невеста. Дети тоже всегда просили отца почитать им перед сном именно эти рассказы: лучше всяких сказок, это были правдивые истории о заморских землях — далеких, но чудесных, в которых они обязательно побывают, когда подрастут достаточно, чтобы седлать своих драконов.       В личной книге Джекейрис собирал фрагменты, связанные с историей его семьи. На первой странице было помещено послание жены, отправленное — страшно представить — вот уж как десять лет назад: в нем она назначила ему встречу в Приветной бухте, чтобы порвать все связи между ними, а в итоге — они улетели вместе на Драконий камень и через два дня смешали свою кровь в одном кубке и испили его. Позже они повторили клятвы, данные друг другу, перед лордами государства — то было последнее празднество короля Визериса, упокоившегося всего через пару недель после пира в честь свадьбы своей второй дочери и старшего внука. Джейс сохранил кусочек камзола, расшитого серебряными морскими коньками, — не столько как память о торжестве, сколько о фундаменте мира, который он пообещал себе всячески отстаивать в тот день.       С точки зрения сантиментов, большую ценность для него имел совершенный валирийский обряд: в кругу семьи, сосредоточившись только на пурпуре глаз перед собой, на собственной порезанной губе и струйке крови, текущей в чашу — это ощущалось правильным для них. По прошествии лет Джейс осознал, насколько верным был этот шаг заключить союз без лишних глаз. Тогда общество тяжело переносило их обоих — бастард и шлюха, шушукались по углам — и только они сами знали, кем являются на самом деле. Да, бастард, но Таргариен — прочее не имело значения, и всем недовольным пришлось пересмотреть свои воззрения. Нет, не шлюха, пусть и уже не невинная во время их брачной ночи — но ответственность за это лежала на женихе. Тогда между ними еще оставалось много недомолвок, но с ключевым они точно определились — и это решение также было скреплено кровью.       Принц не нуждался в материальном напоминании о том дне. Было раннее утро, когда в небе над Драконьим камнем показались два ящера: зеленый рассекал облака уверенно, направляясь привычным маршрутом к пещере, золотой же петлял, озираясь по сторонам, как и наездница, но следовал за проводником. Принцессе Рейнире, начавшей смиряться с желанием старшего сына трапезничать утром у себя, на завтрак подали новость, что юный принц только сейчас изволил вернуться с прогулки. Да не один — с ним прибыла гостья.       Джейс буквально влетел в зал: окрыленный воплощающейся на глазах мечтой, он уверенно двинулся в сторону остолбеневшей от шока семьи. В сравнении с робкими утренними лучами, проникавшими в комнату, внутреннее свечение принца могло считаться попыткой узурпировать место солнца на небосводе — сын наследницы бесстыже сиял. А песок на сапогах, мятая одежда и просолившиеся кончики волос, равно как и горячечный румянец на щеках, приоткрывали завесу тайны о причине подобного состояния. Дорогая кровная сестра держалась на два шага позади и представляла собой полную противоположность своего жениха: нехарактерно сосредоточенная, если не сказать, настороженная, цеплявшаяся взглядом за каждую деталь интерьера, точно из-за гобелена на нее мог выпрыгнуть наемник с ножом. — Матушка, — поздоровался Джекейрис, окинув при этом взглядом всех присутствовавших. Эйга замерла в метре от него, будто за живым щитом, но принц, найдя ее ладонь, притянул суженую к себе. — Сестра, — только и выговорила она, предпочитая смотреть строго на Рейниру, чтобы не пересекаться взглядом с Деймоном. Тот хищно крутил в руке нож, которым только что разделывал ветчину. — Мы с Эйгой давно помолвлены, как ты знаешь, — он бросил в сторону нареченной короткий взгляд, и тут же уголки его губ поползли вверх. — И думаем, что момент заключить брак настал, — он снова обратил взор к родным, сидевшим с серыми отнюдь не спросонья лицами.       Объявление было встречено мертвой тишиной. — Я хотел бы получить твое благословение, — добавил Джейс с меньшим энтузиазмом, но не выпуская пальцы Эйги из своих.       Деймон издал звук, напомнивший крякание утки. Но когда принц встретил его взор, веселья в нем не было ни йоты — отчим был взбешен. Переведя взгляд на мать, Джекейрис также не встретил поддержки: Рейнира была напряжена и растеряна. Младшие дети притихли, чувствуя надвигающуюся грозу. — Сир Стеффон, — наконец, изрекла наследница тоном будущей Королевы, — сопроводите мою сестру в гостевые покои, — от стены отделился один из белых плащей. — Дорогая сестра, ты вольна распоряжаться прислугой, но я настоятельно прошу тебя не покидать отведенных комнат, — Деймон поднялся, предлагая жене руку. — Я пошлю за тобой, — Рейнира, опершись на его предплечье тоже встала, — или прийду сама. — Ее ладонь легла на живот: дитя внутри, почувствовав беспокойство матери, также растревожилось. — Сестра, — лишь повторила в ответ Эйга и, мягко выудив ладонь из захвата, проследовала за гвардейцем.       Джейс довел ее взглядом до двери, а затем вновь посмотрел на мать. Она точно хотела что-то сказать ему, но не находила то ли слов, то ли сил. — Идем, юный принц, — Деймон смотрел строго на него, и не было в его тоне сопровождавшей обычно это обращение усмешки. Казалось, не рука матери — он скормил бы его Караксесу.       Дурак малолетний. Он казался себе таким взрослым в то время, зрелым — мужчиной. На деле он еще являлся инфантильным мальчишкой, действующим без оглядки на потенциальные последствия своих действий. Но они настигали и преподавали должные уроки. Хотя, вероятно, этот опыт нужен был ему, чтобы понять, как делать нельзя: на них он познал страх за жизнь близких и сумел хорошо запомнить ощущение абсолютной фрустрации, за которым следовала волна осознания — это твоя вина.       В тот день он долго спорил с матерью и отчимом, пытаясь криками отстаивать свое решение взять Эйгу в жены сейчас же. Его не волновала реакция остальных Хайтауэров, реакция короля и Королевства — что это может быть рассмотрено как вызов, самодурство и неуважение, что это может стать катализатором конфликта и привести к открытому столкновению. Все, что беспокоило того шестнадцатилетнего парня, — желание быть с девушкой, в которую он влюблен. Деймон, справедливости ради, тоже не являлся образцом дипломатии в той беседе: его параноидальное недоверие ко всем «зеленым», предположение, что это Десница пытается внедрить в их семью шпионку, обвинения в адрес Джейса — он окрестил пасынка щенком, увязавшимся за первой поманившей рукой, и предложил найти себе добротную девку, чтобы вдоволь натрахаться и не бредить идеей жениться на «этой хайтауэрской шлюхе». Джекейрис набросился на него с проклятьями и угрозами, не слыша восклицаний матери прекратить это безумие — очнулся только когда из ее рта вырвался всхлип вслед за болезненным стоном: принцесса, схватившись за живот, издала совершенно жуткий звук и начала оседать. Деймон тут же скинул с себя окаменевшего Джейса и кинулся к жене — Рейнира посмотрела на него испуганно: «Это ребенок», — произнесла она бледными губами, когда на пол упало несколько алых капель.       Ее срок уже подходил, но мейстер Джерардис предрекал роды только через неделю. Джейс был в ужасе. Его тут же выставили за дверь, при том Деймон напоследок прошипел, чтоб он молился за жизнь и здоровье и матери, и ребенка, иначе он самолично отправит его в Седьмое пекло. Возможно, то были только мысли самого Джекейриса, набатом бившие в голове, но отчим, действительно, что-то сказал ему, прежде чем выволочь за шкирку в коридор. В ушах стоял шум, повитухи сновали туда-сюда с горячей водой и полотенцами, а юный принц замер посреди прохода, будто громом пораженный. Лишь когда одна из расторопных служанок потеснила его к стене, он вынырнул из ступора — и осмысление содеянного, того, что он спровоцировал, заставило его трусливо бежать.       Подгоняемый толкавшим в спину воем матери, он, будто пьяный, шатался по холлам замка, стараясь найти тихое место, где мог бы заняться самобичеванием. Не отдавая себе отчета, он набрел на дверь отведенных Эйге покоев — Стеффон Дарклин окинул его недоуменным взглядом. Сир был настолько поражен состоянием принца, что не задал ни вопроса, когда Джейс без всякого объяснения проник в комнату своей нареченной. Горничная, раскладывавшая чистые одежды, подскочила на месте и обернулась на него — на лице отразилось потрясение, смешенное с возмущением: разве может мужчина, будь он хоть тысячу раз женихом девушки, так бесцеремонно вламываться в ее покои? — Оставьте нас, — просипел Джейс. Служанка, пусть и не без колебания, дергано поклонилась и вышла.       Принцесса принимала ванну, стирая дорожную пыль и вымывая песок из волос. Она только начала отходить от утреннего приема, как услышала голос Джейса — хриплый, отчаянный, готовый сорваться то ли на крик, то ли на плач. За хлопком двери последовала тишина — из-за ширмы Эйга не могла видеть своего суженого, хотя, судя по звукам, он даже не шелохнулся. Она вылезла из воды, чтобы выглянуть из-за перегородки: Джекейрис стоял на месте дрожащий и разбитый, устремив пустой взгляд вперед, но не видя ничего. Только она собиралась спросить, что произошло, как ее ушей достиг нечеловеческий вопль — Эйга помнила его хорошо: так кричала мать, рожая Дейрона.       Не стесняясь наготы, она подошла к юноше и взяла его лицо в ладони — кожа щек оказалась ледяной. — Все будет в порядке, — неизвестно кого она стремилась убедить в этом: себя или жениха, — она делала это пять раз — справится и шестой, — говорила и сама не верила: в ней тогда жил непреодолимый страх перед деторождением. Принцесса решила отвлечься купанием — от Джейса еще разило драконом, а она не закончила свои процедуры.       Пребывавший в собственных мыслях принц едва ли заметил, как невеста раздела его — внимание не привлекли даже ее шустрые пальцы в области паха. Так же равнодушен он остался к погружению в теплую воду. Он бы наверняка утоп, если бы не Эйга, устроившаяся между его ног, водя по груди и плечам мягкой тканью, пропитанной экстрактом местных трав.       А Джейс только и мог думать, что о ссоре, произошедшей между ним и Деймоном. Мать пыталась разнять их, но в итоге пострадала сама. И если с ней или ребенком что-нибудь случится, Джейс никогда не простит себя. И из-за чего все это началось? Абсолютно бессмысленный спор — а сейчас на кону две непричастные к нему жизни. Отчим считал, что Эйга использует его, что она оружие Отто Хайтауэра, что она заманила его в свою паутину с целью впрыснуть яд и развалить их семью изнутри. Они и сами успешно с этим справлялись, как показала практика, — дай повод. Разве поддержала бы она его, считай лишь средством для достижения цели? Или это тоже манипуляция, чтобы привязать к себе окончательно? Он ведь в прямом смысле в ее руках. — Ты правда хочешь этого брака? — первое, что он произнес с момента появления на пороге ее покоев.       Эйга посмотрела на него в упор, не понимая, шутит он или в конец ошалел от шока. Сжав волевой подбородок пальцами, она приблизила свое лицо к его и просто поцеловала. Джейс, на удивление, тут же ответил — спокойно и уверенно, точно знал ее губы уже вечность. Его руки все еще лежали на бортиках ванны, не предпринимая попыток развить поцелуй во что-то большее. Будь обстоятельства иными, он бы непременно воспользовался близостью их положений, отсутствием одежды, ее инициативой. Но он мог думать лишь о молчании вместо ответа, хотя вопрос был отнюдь не сложным — «да» или «нет» — но Эйга снова юлила: перебравшись на колени и обняв за плечи, она касалась губами его шеи и легко двигала тазом — по поверхности воды расходились мелкие волны.       Джекейрис придержал ее за шею, вынудив остановиться: влажные волосы кудрявились мягкими пружинами у висков, лицо разрумянилось, а лиловые глаза сверкали в предвкушении — она не понимала, почему он прервал ласку. — Ты хочешь этого? — ему было важно, чтобы она произнесла это вслух, а не пыталась объясняться языком касаний — тогда Джейс даже не знал о существовании такового, оттого думал, что так она пытается отвлечь его своим телом. Справедливости ради, у нее ловко получалось.       Она поднялась в полный рост, возвысившись над ним статуей валирийской богини — смотрела ровно так же. Затем переступила бортики, не обтираясь, пошла к свежей постели и села в изножье. — Если бы не хотела — меня бы здесь не было, — Джейс был сосредоточен только на мокрых дорожках, стекающих по ее груди, и острых сосках.       Он также покинул ванную и, оставляя влажные следы ступней, двинулся к ней.       На этот раз он поцеловал ее — медленно и тягуче — а она обхватила его за пояс, прижимая теснее. Откинулась, увлекая жениха за собой, и раздвинула ноги. Джейс хотел бы удержаться на прямых руках, как и сохранить хоть частичку здравого смысла — им не стоило этого делать, точно не в сложившейся ситуации — но он оказался морально уязвим и физически возбужден, оттого упал на локти, устраиваясь вплотную к ее естеству. Он хотел бы гладить ее кожу, мять грудь и бедра, трогать ее всю и не отпускать от себя до конца жизни, но он был еще слишком зелен — его член впервые оказался настолько близко к женской промежности, потому его хватило только на то, чтобы опустить вниз руку. Эйга была горячей и мокрой — он осторожно проникнул в нее пальцем и чуть двинул, надавливая на стенки, затем добавил второй — это казалось пыткой для них обоих, но даже тогда принц знал, что ее необходимо подготовить к проникновению.       Принцесса была драконьей всадницей и не позволила обхаживать себя как «какую-то сахарную леди»: переложив его ладонь себе на бедро, она дотронулась до его члена — Джекейрис тоже летал на драконе, но был совершенно не против, чтоб его обласкали, как обыкновенного смертного. Но Эйга использовала эту готовность покоряться, чтобы направить его в себя: оба сдавленно застонали, когда их тела наконец соединились. Скользило уверенно, туго — головку сильно сдавливало — но уверенно. Эйга не двигалась, поглощенная новым чувством: прислушиваясь к своим ощущениям, она глубоко дышала, пока Джейс погружался в нее до основания. Войдя полностью, он глухо чертыхнулся, обдавая ухо невесты жарким воздухом, а затем двинулся назад. Эйга, до конца не понимая, что наконец свершилось, устремила взор вниз — внутри тянуло, но не болезненно, просто немного непривычно — она увидела на стволе влажного от ее соков члена кровавые разводы. Джекейрис, проследив за ее взором, хотел было отодвинуться, но его на месте удержали девичьи ноги, овившие бедра — она просила продолжать, несмотря ни на что. В глубине души он был благодарен ей безмерно, потому что остановиться, оставить ее сейчас, когда он познал всю прелесть обладания женщиной, потребовало бы всех его ресурсов. И Джейс не уверен, что этого было бы достаточно: он хотел быть в ней, чувствовать, как плотно она обхватывает его, как пульсирует вокруг рана, — он толкнулся еще, вновь ныряя в этот зной, духоту, блаженство. Он простонал — громко, потому что ему был очень-очень хорошо. Пальцы сами нашли запястье Эйги и прижали к простыне — глаза жмурились, но кожа лица ощущала ее цепкий взгляд. Честно говоря, в тот момент принца волновало исключительно его удовольствие, оттого он снова и снова двигал бедрами, стремясь к разрядке — рваное дыхание нареченной, разбавляемое негромкими стонами, лишь приближало заветный пик. Он уже не мог думать ни о чем другом — неудивительно, что, кончая, Джейс и вовсе навалился, проникая особенно глубоко. Он лежал на ней добрую минуту, приходя в себя, Эйга же не шевелилась. В голове было столько мыслей, но ведущим мотивом звучало: «Неужели это оно?» Когда, мазнув губами по виску, он вышел из нее, принцессе не удалось сдержать шипения — внутри все же заныло. Она аккуратно, боясь породить больший дискомфорт, сдвинула колени — между ног было мокро и липко.       Джейс все еще пребывал в своей неге, когда принцесса приняла сидячее положение. Он собирался коснуться ее плеча, но она увернулась. Комкая под пальцами ткань покрывала, хотела накинуть его на плечи — ее будто знобило. Только увидев крупные мурашки и неровно подрагивающие плечи, Джекейрис очнулся. Сев рядом, он заглянул в ее растерянное лицо, опустил взгляд на стиснутые бедра и некрепко стоящие на полу пальцы ног. Боясь спугнуть, он тихо проговорил: — Иди в ванную.       Вода еще была теплой и встретила дружескими объятиями. Эйга была бы рада остаться в них, но Джейс, понимая, что нельзя дать ей замкнуться, нарушил их свидание. Расположившись позади, он привлек невесту спиной к своей груди. Разрезая толщу воды узорами, он положил руку на поджавшийся живот — она не противилась. Вода чудесным образом сглаживала заострившиеся углы: ладонь Джейса оказалась на внутренней стороне женского бедра — он смыл розовые пятна, но руки не убрал. Вторая водила по поверхности вдоль груди. Одновременно пальцы обеих рук легли на бледное полушарие и лобок: одна фаланга водила по навершию соска, вторая — скользила между складок. Эйга дернулась, но на этот раз не протестующе, а ощутив прилив возбуждения. Джейс уже знал, как обласкать ее пальцами так, чтоб она вжималась бедрами в его пах — и тогда использовал этот навык с необыкновенным старанием.       В итоге принцесса кончила, вцепившись руками в бортики ванны и положив ступню на один из них. А после пара вернулась в постель, где приспосабливалась доставлять взаимное удовольствие — так они провели весь оставшийся день, пока их обоих не прервал стук в дверь и голос сира Стеффона не велел присоединиться к семье за торжественным ужином. Повод для празднования имелся — наследная принцесса родила девочку.       Исключительное везение или необъяснимая расположенность Богов к нему, но для Джейса в тот раз все на всех фронтах закончилось хорошо: мать мало того что была цела и невредима, так еще и простила ему все прегрешения, семья пополнилась крошечной принцессой, нареченной Висеньей, и принцессой постарше — ее сам Джекейрис через несколько дней получил право называть женой. С супругой они познавали друг друга каждую ночь столь же страстно — с той лишь разницей, что изливался теперь принц не в Эйгу. Она попросила пока обождать с детьми, чтобы для начала все улеглось с их браком. А потом со вступлением на престол королевы Рейниры, Первой своего имени. А после с ее путешествием по островам в Летнем море. А затем с переездом в Королевскую Гавань и началом службы Джейса в качестве мастера над законами.       Ему пришлось выждать четыре года, прежде чем Эйга согласилась завести детей.       Наследный принц перелистывает еще несколько страниц и останавливается на развороте, где на одной половине помещен засушенный лепесток арборского персика, а ко второй пришиты темные пучки волос. Джекейрис оглаживает их с благоговением — иногда ему не верится, что он стал отцом, что два человека в этом мире зовут его «папой».       Первый год их брака ни он, ни окружающие не сомневались, что в скором времени в семье принца появится наследник — Джейс терпеливо ждал, когда Эйга будет готова, а все Королевство было наслышано о нежной любви супругов друг к другу. Но первый месяц плавно перетек во второй, и вот Джекейрис Веларион уже принц Драконьего камня, а их пару чествуют как будущее Железного трона и поднимают тосты за скорейшее пополнение в их семействе: новоявленный наследник Короны улыбается, глядя на жену, и отдаленно припоминает их первый раз — он же единственный, когда его семя оказалось внутри Эйги. А принцесса стояла рядом, обнимая за пояс мужа, натянутая и скованная, пусть и с учтивой улыбкой на губах. Еще через месяц мать аккуратно начала интересоваться, как обстоят дела и не беременная ли принцесса — Джейс тогда не беспокоился совершенно, оттого отвечал, что пока они наслаждаются друг другом. Он правда так считал: в Эйге тогда была сконцентрирована вся его любовь — он был бы счастлив иметь от нее детей, но чуть позже, когда они насытятся друг другом сполна. Принц даже немного ревновал ее к еще незачатому ребенку, потому хотел дождаться, когда будет сам морально готов посвятить свою любовь кому-то еще.       В то время он не знал, что ребенок не делит чувство на «любовь к дитю» и «любовь к партнеру», но лишь ширит сердце — в нем чудесно умещаются любовь и к человеку как к партнеру и родителю своего ребенка, и к самому малышу. У любви много ипостасей, и они не вытесняют друг друга, наоборот, образуют полноценное единство.       Но вот минул год и еще один, и на праздновании именин принцессы Висеньи до Джекейриса долетели шепотки о бесплодии пары. Кто-то тонко намекал на знак Богов, пытающихся пресечь линию «темноволосых Таргариенов», кто-то ссылался на мужское бессилие принца, но большинство упрекало Эйгу — припоминали ее «распутное прошлое», мол, она выжгла себе чрево лунным чаем задолго до замужества.       Следующий разговор с матерью на эту тему состоялся, когда наследный принц с женой как раз прибыли в столицу на турнир в честь дочери Королевы: Джекейрис тогда качал на колене маленькую сестру, а Рейнира сидела в кресле напротив и пристально наблюдала за игрой своего старшего и младшего детей. Джейс стал бы прекрасным отцом, думалось ей, участливым, внимательным и заботливым, да и сам принц хотел бы попробовать себя в этой роли, но начать этот разговор с Эйгой не решался: любое поползновение — и она холодела, хотя минуту назад могла во всю шутить. В тот день Королева устроила сыну допрос с пристрастием: она говорила о необходимости иметь наследника для утверждения собственных притязаний, пыталась выяснить, что пара делает «не так», и порывалась пригласить на аудиенцию Эйгу, но Джекейрис запретил это самым непреклонным тоном. А на следующий день выиграл турнир и назвал жену королевой любви и красоты, заявляя о крепости их союза во всеуслышание. Но за закрытыми дверями уже на Драконьем камне он наконец задал вопрос, интересовавший, казалось, все Королевство — когда у них появятся дети?       Эйга по обыкновению замолчала на полуслове, так и не закончив историю о том, как они с Люцерисом во время танца намеренно отдавливали друг другу ноги. Рейна, к слову, уже носила наследника Дрифтмарка под сердцем — вспомнив об этом, Джейс и решил поднять беспокоившую его тему. Жена просила дать ей время, но на закономерный вопрос «Сколько?», откровенно ответила: «Не знаю». Принц пытался выяснить причину ее неопределенности, но внятного ответа не получил — принцесса просто отвернулась от него на бок и накрылась одеялом с головой. В итоге, полежав несколько минут рядом в гнетущей тишине, Джекейрис ушел в свои покои.       Впервые за все время брака, супруги спали отдельно. А на следующий день Эйга изъявила желание отправиться навестить младшего брата в Старомест — муж не стал ее останавливать: в свое время он обещал, что она будет вольна летать куда захочет, поэтому, если она считает, что может таким образом избавиться от проблемы — пожалуйста.       Джекейрис до сих пор помнит отголоски той вспышки ярости, что испытал, когда через служанку жена передала ему свое намерение: он принял известие достойно, но ни проститься, ни проводить не вышел. Следя за исчезающей за горизонтом золотой точкой, он считал себя жертвой ее извечного молчания и привычки уходить от трудностей. Ему было восемнадцать, он утомился пыпытками разгадать эту систему символов, созданную и используемую Эйгой вместо речи: не хочет говорить — не надо, он не станет выбивать из нее ответ, но и ходить вокруг нее на цыпочках он не собирается. Почему именно он всегда должен был быть умнее, делать скидку на ее недолюбленность, дожидаться, пока она соизволит объяснить, что происходит в ее голове? Джейс надеялся, мудрые мужи Цитадели смогут наставить его супругу на истинный путь или дадут какое-нибудь пособие по выстраиванию вербальной связи с окружающими.       Принц рассчитывал, что супруга возвратится где-то через неделю, и они нормально побеседуют, но вместо дракона прилетел ворон с известием о продолжении странствий: Эйга собиралась посетить близлежащий Арбор, чьи вина предпочитала даже дорнийским, а далее, если погода будет благоволить, навестит Летние острова. Джекейрис сжег это послание — он бы и Драконий камень подпалил, не будь это и без того пристанищем огня — принц бушевал и ходил грозовой тучей. Но за гневом скрывался страх, что после Летних островов Эйга полетит еще куда-нибудь: на запад — к Наату и островам Василиска, или возьмет курс севернее — в Вольные города или Старую Валирию, что она осядет в Эссосе и никогда не вернется. В отчаянии, Джейс отправил в вотчину Хайтауэров послание на имя жены. Он писал, что скучает и ждет ее дома — и ему было плевать, насколько жалко это выглядит. Но на следующий день он снова ударился в негодование — сублимировал неистовство в разработку политических проектов по совершенствованию системы государственного управления и бомбардировал ими мать в Красном замке.       В течение месяца он представлял, что, когда (он даже мысленно не употреблял «если») Эйга вернется, он примет ее с королевским достоинством, ни единой чертой не выдав собственной обиды, но жить, как прежде, они не станут. Пусть будет, как она хочет: они станут просто трахаться — это действительно приятно — и он больше не поднимет темы наследников. У него достаточно братьев, чтобы не переживать об этом. А если она когда-нибудь соизволит согласиться понести от него, принц ответит, что… Наиболее злорадное окончание фразе Джекейрис так и не придумал, потому что в этот момент за окном послышался знакомый ему драконий рев — Солнечный Огонь приветствовал ставший родным остров. И вместе с отзвуком его клика, испарилась и вся желчь, кипевшая до того в крови наследного принца.       Слуги, привычные к пылкой любви своих господ, не беспокоили супругов пару суток. Ничего не могло оторвать молодых драконов друг от друга. Даже когда из столицы пришел приказ Королевы срочно явиться ко двору, сквайр, донесший сообщение до двери покоев, удостоился лишь безразличного «Позже!», потонувшего тут же в ворохе вздохов, стонов и призывов не останавливаться.       Оказалось, мать назначила наследника на должность мастера над законами. Так Джекейрис получил возможность воплотить в жизнь задумки, о которых до того рассуждал на пергамене. Эйга последовала за мужем — передать гостинцы из путешествий семье: яркие ткани, янтарное вино, самоцветы, какую-то местную жужелицу в банке (для Хелейны, конечно) и настоящий златосердовый лук — младшие дети чуть не подрались за него, но в итоге оружие изъял в свою пользу Деймон «как ответственный отец, предотвращающий споры сыновей», естественно. Рейнира отдала предпочтение необычным тканям и долго красовалась перед зеркалом, прикидывая, какое платье могла бы смастерить из них. Но Джейс думал, что так она тянет время до начала заседания Малого совета.       Действительно, когда подошел час, она велела сыну идти в зал — не гоже опаздывать на первое собрание — и начинать без нее. Покидая комнату, принц оставил мать и жену наедине — уже тогда, пожалуй, он осознавал, что Королева вовсе пропустит Совет и удовлетворится лишь его протоколом.       Эйга так и не открыла деталей их разговора с сестрой, но той же ночью позволила ему излиться в нее. Джейс так растерялся, что кончил в тот же момент, будто боясь перемены решения — они посмеялись над этим, и, ожидая, когда принц снова будет готов приступить к зачатию наследника, болтали о впечатлениях от Летних островов. Тогда-то Джекейрис и предложил создать записки о ее путешествиях. Жена, с игривой улыбкой, обещалась обязательно обдумать его предложение, а затем поцеловала его в губы, заметив, что они на вкус, как арборские персики.       Через несколько месяцев ему самому представился случай вкусить сладость этих плодов.       Эйга тогда, казалось, могла питаться только ими, так что принц сделал все, чтобы в замке не осталось места, где бы не стояло блюда со свежими заморскими фруктами размером с кулак. А принцесса уплетала их с таким удовольствием, что не соблазниться попробовать было невозможно. Джекейрис не разделил одержимости жены, но без возражений резал для нее персики на дольки. Он не мог нарадоваться ее умиротворенному состоянию, когда, поедая их одна за другой, Эйга поглаживала округлившийся живот и говорила, что, наверняка, их ребенок уродится с кожей такого же малинового оттенка.       Джейс вспоминает эти дни с ласковой улыбкой на лице — тогда начался следующий этап их отношений. Принц бесконечно ценил установившееся между ними взаимопонимание, открытость Эйги — хотя и сейчас он порой замечал, как тяжело ей дается делиться переживаниями, но она преодолевала себя — и делал все, чтобы сохранить установившееся положение. Но в то же время он отдавал дань уважения первым годам их брака — испытаниям того периода и урокам, которые они оба извлекли из них. Преодоленные кризисы и сделали их союз крепче, научили доверять друг другу и поддерживать, а еще не оглядываться на домыслы окружающих.       Все Королевство, вероятно, было в курсе особой привязанности супругов. Но если одних это умиляло и заставляло присмотреться к модели их семьи, то другие упрекали наследного принца в мягкотелости: что он сам играет роль мамки, пока его жена кочует на своем драконе из одной части света в другую, что он потакает ее прихотям, так что уже не поймешь, кто является главой семьи на самом деле и кто будет заправлять делами королевства в будущем. Некоторые в открытую смеялись над просчетом бывшего Десницы — не на того внука поставил: выбери он своим кандидатом принцессу Эйгу, может, сохранил бы пост или вернулся на него спустя какое-то время, а не сидел в родовом замке, слушая очередную весть из столицы о претворенной в жизнь инициативе внучки.       Благожелательные или нет речи окружающих за прошедшие десять лет перестали играть для Джекейриса хоть сколько-нибудь значимую роль — его семейная жизнь посторонних людей не касалась. Он искренне берег ту гармонию, к которой они с Эйгой пришли почти пять лет назад.       Он до сих пор помнил тот внутренний толчок, разбудивший его в ночи — это ощущение первобытного страха, вырвавшее его из сна и заставившее тут же оглянуться на лежавшую рядом Эйгу. Она тоже не спала: отвернувшись от него и подтянув ноги к груди, она отстраненно глядела в одну точку перед собой. Что-то беспокоило ее, Джейс чувствовал, а этот взор, в последнее время часто появлявшийся у нее, не мог не тревожить. Но тогда принц переживал, что попыткой вызвать ее на разговор снова спровоцирует отлет, а у них все только начало вновь налаживаться и цвести: вот как три месяца они жили в столице, он служил мастером над законами и делал успехи, удостаивающиеся молчаливого одобрения остальных членов Совета, Эйга разрабатывала план облагораживания Королевской гавани. Ее идеей было провести городскую канализацию, мостить Блошиный конец и создать еще две центральные улицы на западе столицы: потому она часто летала на Драконий камень, чтобы изучить труды о функционировании разрушенных Роком валирийских городов, принимала инженеров и строителей, проводила много времени в покоях Королевы, изучая модель Визериса. Но, лежа без сна в постели, она явно думала не о ценах на камень. Джекейрис осторожно обнял ее, прижимаясь лбом к затылку. Эйга отреагировала спокойно: убрав серебряные волосы, пододвинулась ближе, будто ища защиты, и переложила его ладонь себе на живот. — Мне кажется, я беременна, — прошептала она так тихо, что Джейс подумал, ему почудилось. Но померещиться может только то, что ты способен себе представить. — Кажется? — переспросил он, предприняв безуспешную попытку скрыть дрожь в голове: Джекейрис мог ощущать, как что-то звенит внутри, и осознавал уязвимость конструкции.       Эйга развернулась лицом к нему и заглянула прямо в глаза: она могла видеть его надежду, его трепет и счастье, как бы он не старался держать в узде собственные эмоции. Она мягко улыбнулась и погладила его по щеке. А затем кивнула, снимая последний заслон с его контроля: после секундного ступора, Джекейрис сжал ее в объятиях, покрыл волосы и лицо мелкими поцелуями, аккуратно потрогал живот — пристанище их дитя. Эйга наблюдала за его реакцией одновременно с нежностью и какой-то затаенной печалью.       Водя большим пальцем по ее скуле, Джейс кивком призвал рассказать, что не позволяет ей так же радоваться. И то ли под покровом сумерек такие думы выходили на волю охотнее, то ли Эйга действительно была готова поделиться переживаниями, но она произнесла: «Мне очень-очень страшно», — и не сводя с него глаз поведала о всех демонах, мучивших ее в течение не только последних недель, но и годы до этого. Она поделилась чувством, охватившим ее, когда она смотрела за Рейнирой, возившейся с Висеньей: с одной стороны, она представляла себя на месте сестры, держащей на руках девочку, с другой — страшилась этой картины. В ней будто жило что-то инородное, не знающее этого стремления любить собственного ребенка. Это пугало ее до сумасшествия — что, если она станет плохой матерью, что, если каким-то другим образом сделает дочь или сына несчастным, что, если придет война или другое бедствие и жизнь, которую она вынашивала, а затем взращивала долгие годы оборвется в мгновение, по щелчку пальцев какого-то мужчины, одержимого идеей усиления собственной власти?       Она думала об этом постоянно, когда еще не была беременна. Она могла проснуться в ночи — ей снилось, как в колыбель ее ребенка пробирается крыса.       У нее в голове было столько всего, что не давало ей покоя, но она не могла оформить это в слова — ей казалось, никто не поймет ее, да и поделиться было не с кем: женщины вокруг рожали как по часам, а если погибали в процессе или чуть погодя, все вокруг разводили руками и обыденно пожимали плечами, будто ничего критичного не произошло. У Эйги же вставали волосы дыбом только от одной мысли, что из нее должен выйти живой человек. Мужчины будто в целом по природе своей не могли понять ценности человеческой жизни так, как женщины: не мужчины рожали и воспитывали детей, но они забирали их у матерей для достижения своих целей, а затем приходили к тем же женщинам и говорили рожать еще, потому что ряды солдат поредели.       Эти разговоры о войне, которые в течение всего взросления Эйги вели ее дед, Эймонд, Кристон Коль, об этом же любил порассуждать Деймон. Она не говорила об этом Джейсу, но его отчим периодически напоминал ей о статусе, который она приобретет, если ближайшие родственники принцессы «решат сглупить» — он так и не принял ее, продолжая считать хайтауэрской змеей, пригретой Джекейрисом на груди и только и ждущей наиболее удачного момента впиться ядовитыми клыками ему в шею. Принц тогда собирался прямо среди ночи отправиться в опочивальню консорта и доступно объяснить, что не стоит больше угрожать его жене. Но Эйга остановила его фразой: «Это то, о чем я говорю, Джейс», — она назвала это «бряцанием оружием», попытками доказать в открытом столкновении, у кого что больше, без осознания последствий.       Ей всегда думалось, не стоит бить первой, но, если тебя ударили, сдачи дать надо. Однако сейчас, когда в ней развивалась еще одна жизнь, любые потенциальные баталии вызывали отторжение — она будто слышала лязг оружия заранее. От этого становилось тяжело дышать — горло будто сжимала железная перчатка. Не раз Эйге снилось, как эта рука душит ее, а она пытается вырваться. Так было и в ту ночь — возможно, Джейс проснулся, уловив колебание ее тела, дернувшегося при пробуждении.       Джекейрис пообещал: он не допустит ничего, что могло бы навредить их семье, в частности, ребенку.       До самого рассвета он не спал, баюкая Эйгу, забывшуюся в конце концов дремой, — в глубокий сон она провалилась только под утро. Поручив беречь спокойствие принцессы, принц отправился побеседовать с отчимом — его супруга может быть против насильственного решения конфликтов, но это не значит, что дело нельзя урегулировать серьезным разговором.       Но беседы не вышло — Деймон молча выслушал претензии и убедительную просьбу оставить его жену в покое. Король-консорт на эту тираду глубокомысленно вздохнул, откинувшись в кресле, и пригласил разделить завтрак — пасынок отказался, предпочтя возвратиться к служебным обязанностям. Стоит ли говорить, что в тот день ничего он не сделал — мысли разбредались и из-за бессонной ночи, и из-за вестей. Он был бесконечно счастлив беременности Эйги — они приняли решение пока повременить с торжественным объявлением — но осознание новой роли отца пока не приходило. Из-за долгого ожидания он будто успел перегореть и забыть все установки, которые давал себе пять лет назад, планируя воспитание потомства. Он хотел бы взять от всех мужчин, сопровождавших его становление, только лучшее: веселость и находчивость сира Лейнора — он бы так же научил своего ребенка ловить рыбу и петь матросские песни, доброту и бесстрашие сира Харвина — он бы всегда защищал свое дитя, чего бы ему это не стоило, верность и самоотдачу Деймона — он поддержал бы своего ребенка во всем, направил и обучил всему. Несмотря на разногласия, Джейс был благодарен второму мужу матери и ровнялся на него, как бы не хотел признавать это.       Деймон же поддержал его, когда Эйга рожала. Тогда принц уже знал, что у них будут близнецы: мейстер уловил второе сердцебиение при одном из осмотров — Джейс так же прикладывал ухо к раздутому животу, но слышал только шум собственной крови, зато видел, как его дети одновременно пинают мать изнутри. Эйга не разделила его восторга. Последние три месяца она носила тяжело: быстро уставала и злилась на свое «слабое тщедушное женское тело», как ярилась на неповоротливость и невозможность летать. Еще до того, как живот вырос до невообразимых размеров — Джекейрис не помнил, чтоб у матери когда-нибудь было так — они улетели на Драконий камень, подальше от гнусных слухов о «чуде», постигшем принцессу после стольких лет «пустоты». Некто даже умудрился поставить под сомнение отцовство наследного принца. Это все было просто смехотворным, но он решил сократить раздражающие жену факторы до минимума.       На острове Эйга проводила долгие часы, гуляя, но преимущественно сидела в одиночестве в Саду Эйгона. Кроме того, она могла долго читать на балконе в своих покоях — муж буквально затаскивал ее в тень с дневного солнцепека. Она сама сделалась ребенком, так что Джейс только и успевал следить за ней. Он, как мог, совмещал обязанности мужа государства и мужа беременной женщины — порой это сводило его с ума. Но потом он глядел на Эйгу, измотанную подъемом по лестнице, и благословлял свою удачу родиться мужчиной.       Он любил ее немыслимо в те недели: что бы она не говорила о себе — он не прекращал желать ее ни одной клеткой тела. Осознавать, что женщина носит твоего… твоих детей — это горячо. Да и сама Эйга признавалась, что думы о нем как об отце ее детей, открыли для нее новую грань вожделения. Но если тогда он думал, что чувство сильнее быть не может, то он ошибся — в его памяти навсегда останется момент, когда он впервые увидел жену, кормящей их детей. А потом спавшей рядом с ними, поющей им какую-то колыбельную на валирийском, помогавшей Бейлону сделать первый шаг, вбежавшей в его кабинет с вестью о первом слове Алиссы — эти моменты мелькали перед глазами как в калейдоскопе, а сердце в груди все росло и росло, пока не упиралось в ребра.       Джекейриса не пустили к ней во время родов — прибывшие в срочном порядке за день до того (в Королевскую гавань отправили ворона, когда у Эйги отошли воды) мать и Деймон взяли на себя каждый по родителю: Рейнира помогала сестре, Деймон — удерживал подрывавшегося с места при каждом звуке пасынка. Король-консорт пытался увести его подальше от покоев, но Джейс хотел быть рядом, если супруга позовет его или ей что-то понадобится — так он имел хоть иллюзию собственной причастности к процессу. Также благодаря этому, принц не позволял себе удариться в панику. Женщины умирали от этого, постоянно крутилось в голове: королеву Эймму распороли мейстеры, чтобы достать наследника, леди Лейна умоляла Вхагар сжечь себя, когда поняла, что не разродится — примеров бесчисленное множество. И его Эйга — такая хрупкая в соотношении с шаром, захватившим ее тело.       Впервые в жизни он молился так отчаянно, зажмурившись — в глазах стояли слезы страха. — Если бы я только мог быть на ее месте, — пробормотал он, уткнувшись головой в колени. — Ты не продержался бы и секунды, — раздался сверху ровный голос Деймона.       Джекейрис еще никогда не ощущал себя столь бессильным, как в тот момент.       Все закончилось до странного внезапно: после долгого низкого воя Эйги и вторивших ему призывов повитух продолжать тужиться, все затихло, чтобы через мгновение озариться ревом двух крошечных драконов. Джейс не мог вздохнуть добрую минуту, но, если бы он умер в тот момент, было бы не жаль — он познал абсолютное счастье.       Их чудесные дети, «котята», как звала их Эйга — Бейлон и Алисса. Неразлучные с самой утробы матери, они даже выскользнули из нее друг за другом, чтобы издать свой первый крик вместе. Они были близки, как и предки, в честь которых получили свои имена. Как и дети короля Джехейриса, они отличались жизнелюбием и любопытством — уследить за ними было тем еще испытанием.       Джекейрис порой смотрел на них так, будто не помнил, что они произошли от него — он не понимал, как такое возможно: живое продолжение тебя, отдельный человек, бегающий на своих ногах, говорящий своим ртом, обладающий характером и смотрящий на тебя большими открытыми миру лиловыми глазами — он не мог подвести их, пусть в то же время и понимал — произойдя от него, они не принадлежат ему.       Потому так и ценил каждый момент, проведенный вместе, всей семьей. Эйга шутила, что в этом и заключается ее стратегия — своими путешествиями она дает ему время соскучиться, чтоб по возвращении он впитывал ее каждой частичкой своего тела. Джейс не знал, действительно ли план давал положенный результат или это он по сути своей обожал жену настолько — что-то подсказывает, ничего не изменилось бы, не исчезай она на месяц каждые полгода — но их супружеская жизнь не вызывала нареканий: каждый имел свое дело и не маялся в отсутствие партнера. Подстраховывая друг друга во время отъездов одного из них, они составляли отличную команду и были в первую очередь друзьями. Вот уж как ранее принц и не подумал бы охарактеризовать их отношения, но сейчас жена была его ближайшим другом.       Ну и единственной любовницей, конечно. Супруги всегда, когда пребывали оба в замке, спали в одной постели — как правило, в покоях принцессы. Горничные соревновались за право принести еду в ее комнаты, чтобы понаблюдать за нестесненной прислугой страстью: одна девушка, шепчась с товарками, рассказывала, что однажды видела через узор перегородки, как бедра Ее Высочества сжимали темноволосую голову ее супруга у себя между ног. Другой довелось наблюдать принца Джекейриса со спины: ягодицы его редко, но резко сокращались, руки удерживали супругу спереди, а губы ласкали бледную шею. Голова же принцессы, по ее словам, была блаженно откинута на сильное плечо… Кухарка гоняла этих сплетниц по разным поручениям, чтоб не повадно было перемывать кости королевским особам да влажные фантазии друг другу пересказывать, а они все несли и несли детали подсмотренного в супружеской спальне — как мозоль на языке не натирали — а потом глупо хихикали, когда получали просьбу принцессы Эйги подготовить легкий ужин. Естественно, подавали ей полностью заставленный поднос.       Наследный принц переворачивает еще лист — перед ним рисунок, созданный буквально на обрывке черновика какого-то документа. Они тогда как раз лежали в постели, восстанавливая силы после одного из подходов, Джейс даже прикрыл глаза, сосредотачиваясь на дыхании, но Эйга неожиданно подорвалась и направилась к своему рабочему столу. Она вернулась через мгновение с новой картой города, пером и тем самым черновиком. — Как думаешь, можно здесь устроить центр помощи? — Она тыкнула в середину треугольника, образованного новоявленной улицей Миротворца, зданием Гильдии алхимиков и мостом Принцесс, перекинутым между ними.       Не дожидаясь его ответа, она начертила на пергамене нужный участок, обозначив ключевые объекты первыми буквами названий, и поставила жирную точку в интересующем ее месте. Из этого зернышка выросла целая кампания по созданию особого места для женщин, оказавшихся в трудном положении. Туда могли обратиться девушки, бегущие от жестокого мужа, одни или с детьми они могли рассчитывать на защиту: здание охранялось созданной специального ради этой цели гвардией, а внутри служили отобранные принцессой септы. Сюда же могли обратиться матери-одиночки, лишившиеся кормильца, девушки, зачавшие вне брака, и любые, кто нуждался в поддержке. Рядом с Центром располагался госпиталь, сиротский дом и школа — почти весь этот квартал теперь был подчинен идее помощи женщинам.       Как королева Алисанна добилась отмены права первой ночи, так Эйга дала женщинам возможность выбирать иной путь, нежели провести всю жизнь под крышей мужа. И пусть сначала к этой затее все, и лорды, и народ, отнеслись со скепсисом и в штыки — со временем туда начали обращаться все больше и больше девушек, нашедших в себе силы сбежать от гнета обстоятельств, многие мужчины начали лучше контролировать собственные порывы, опасаясь потенциальных последствий.       Джекейрис гордился женой и стремился выступать главным ее сторонником и защитником инициатив — зная о влиянии своего голоса, он использовал его во благо. В какой-то момент стало ясно, что не все мужчины разделяют мнение наследного принца о реформах его жены, матери, свекрови — будущей, правящей и вдовствующей королев, первых женщин в государстве. По сути, и единственных — окруженных мужчинами, считающими себя до сих пор истинными руководителями земель. Многие из них сперва считали тот же Центр причудой, а после, когда дело начало приносить плоды, предупреждали о возможном бунте мужской части населения столицы, ведь Корона вторгалась в неприкасаемое до того право на беспрекословное обладание их женщинами. Они переживали о моральном ущербе одних больше, чем о физическом благополучии других, и это выводило Джейса из себя: у этих лордов, как и у него, были матери, сестры, дочери и другие дорогие сердцу дамы, которых они бы отстаивали и скорее отсекли обидевшему их руку, чем позволили подобному повториться. Но когда дело касалось сторонних женщин — они предпочитали зарыться головой в песок и сделать вид, что проблемы не существует.       Джекейрис иногда думал, что бы сделал с человеком, обидевшим Алиссу, и приходил к выводу, что не найдется пытки, которой было бы достаточно. С другой стороны, его не будет всегда рядом, чтобы защищать свою дочь, и сколько бы она сама не умела постоять за себя…ситуации случаются разные — их мир не самое приятное место для женщин. Поэтому работать нужно с тем, что в голове: менять представление о правах на тело, о роли и месте женщины в обществе. Они все появляются только благодаря женщинам, тогда почему к этому относятся с таким пренебрежением, почему не уважают их за эту жертву, за боль, на которую их обрекла природа, потому что они способны это вынести? Джейс видел, как это тяжело, слышал, как это мучительно, и теперь не мог смотреть ни на Эйгу, ни на свою мать, ни на любую другую мать прежними глазами. Тиланд Ланнистер как-то сказал ему, что таков женский долг и не им пытаться изменить устроенное Богами, вот только богов придумали те же люди, и оправдывать ими иную человеческую находку — нелепо.       Принц понимал, что один центр в одном городе не может с ходу изменить тысячелетнего уклада, но это стало бы началом. Так или иначе, в основании любой традиции лежит прецедент. Ведь еще пятьдесят лет назад никто не представлял себе женщину, восседающую на Железном троне в качестве законной правительницы Семи королевств. Теперь же право первородства закреплено буквой Кодекса — Джейс сам этим озаботился.       Еще страница — отпечатки двух разноцветных ладошек. Это дети, вымазавшись привезенными дядей Люком из Тироша краской, оставляли везде свои отпечатки. Брат бороздил Узкое море, заплывал в Студеное на севере, а на юге дошел до моря Вздохов. Как и Эйга, он возвращался домой со всевозможными диковинками и рассказывал о местных обычаях. Так, по его словам, тирошийцы, с которыми он провел запоминающиеся две недели, выкрашивали волосы в яркие цвета. Джейс до сих пор считает это лишь уловкой младшего брата, чтобы он, поддавшись уговорам детей, ходил по Красному замку с синей бородой. Бейлон тогда выбрал для себя зеленый пигмент, а Алиссина коса переливалась всеми цветами радуги. Она и своего котенка хотела разукрасить, но отец убедил, что черный — наиболее благородный из цветов, и Уголек не пострадал.       Вернувшаяся из более теплых краев мать приветствовала этот взрыв цвета своим подарком — из Азабада она привезла местную въедливую хну.       Волосы отмылись практически сразу — больше времени няньки потратили, чтобы отловить принца и принцессу и усадить их в купальню. За мужа Эйга взялась сама — у нее были счеты не только с краской, но и с растительностью на его подбородке в целом: Джекейрис не брился, когда супруга отсутствовала, и в тот раз нижняя половина его лица была покрыта густой жесткой бородой. Принцесса демонстративно отказывалась целовать его, пока «это недоразумение» не исчезнет с ее глаз. Сидя на его бедрах, держа в одной руке помазок, а в другой лезвие, она брила его, причитая, что в следующий раз привезет ему специальное масло, чтоб он хотя бы ухаживал за этими зарослями. А Джейс с риском для жизни — все же у его горла, считай, скользил заточенный клинок — бессовестно смеялся, оглаживая талию жены и представляя, как по окончании процесса наконец нацелуется вдоволь и не выпустит ее из объятий до следующего утра.       Рыжие же разводы на теле держались около месяца: котята превратились с тигрят, после того как мама потрудилась над волнообразными полосами на их руках. Алисса дополнила их разными цветами, срисовав контур тех по образцам из гербария.       Как тетя Хелейна всяких жуков, девочка любила цветы — потому мать всегда в первую очередь собирала для нее окрестные виды растений: из лесов Золотой главы — листья тропических деревьев, из Зеленого ада Соториоса — невероятных форм цветы и лианы, напоминающие тамошних василисков, с острова Кедров — вечнозеленую хвою. Вершиной коллекции была окаменелая лилия из Аквоса Даэна — но это их с мамой маленький секрет (потому что летать в Старую Валирию бабушка запретила). Бейлон же из этих путешествий получал драгоценные и не очень камни; набитую цветными осколками шкатулку он демонстрировал всем, желающим посмотреть: овальный танзанит, напоминающий оттенок его глаз, турмалины и аквамарины, добытые в расщелинах Поющих Скал, фигурка слона из берилла, купленная в Новом Гисе, бронзовый медальон с изображением Владыки гармонии с Наата, янтарь и бирюза — подношения туземцев леса Соториоса. Поговаривали, жители Зеленого ада дики и негостеприимны, что даже пираты не уходят вглубь континента, боясь змей и ядовитых дротиков, но луноликую госпожу на летающем ящере они встретили как божество, спустившееся с небес — Джекейрис мог понять их чувства, хотя столь рискованные вылазки не одобрял. Когда трехлетний сын показал ему ониксовый бесформенный кусок камня и объявил, что это фрагмент Руинов, поднятый матерью в Оросе, наследный принц, направляясь после в покои жены, подумал, что Эйге стоило бы затеряться в Дымном море, потому что здесь ее ожидал второй Рок.       Он мог понять Летние острова, мог допустить ночной визит на остров Бабочек. Да и то насекомые спали в темное время суток, только по словам Эйги — а она любила опускать в разговоре наиболее… спорные моменты, так что правду Джейс находил лишь на страницах ее походных записей. В целом, он даже смирился с островами Василиска и побережьем Нефритовых Врат, кишащих пиратами и другой нечистью похлеще — здесь он полагался на Солнечного Огня и кинжал из валирийской стали, подаренный им на пятую годовщину. Но Старая Валирия — это слишком. У нее была семья, маленькие дети, о которых она будто забывала в своих полетах, раз решалась на подобные авантюры: она могла погибнуть, заразиться чем-нибудь — до сих пор ведь неизвестно, что случилось с Эйреей Таргариен — подхватить каменную болезнь, да что угодно. Не думала о себе — подумала бы о детях.       Бледный и холодный, он высказывал это все жене похоронным тоном. Без криков и угроз, глядя строго в ее проклятые глаза — приказывать ей было не в его правилах, но в этот раз она услышала бескомпромиссное: «Ты больше никогда не полетишь туда». Он ушел, не дожидаясь ее ответа — ему требовалось выпустить пар, сдерживаемый во время монолога: ему хотелось рвать и метать, сломать что-нибудь или поорать в бездну. Свернул было во внутренний двор, думал, как в юности, отдубасить мечом соломенный манекен, но, во-первых, ему было давно не шестнадцать, чтобы драматично крушить окружающие вещи, а во-вторых — там уже упражнялся Эймонд, лучший фехтовальщик королевства, недавно надевший белый плащ. Цепляться с братом Эйги было последним делом, а оказаться покалеченным им так тем более — да и руки внезапно будто налились свинцом, так что даже кулак сжать удавалось с трудом, не то что удержать меч. Голову посетила мысль выйти в город, прогуляться по улочкам, даже мелькнула идея проведать тот бордель, в котором все началось, но принца непременно бы кто-нибудь заметил — позору не оберешься, еще и на жену тень бросит. Пойти проведать Вермакса и подняться в небо было бы замечательно, если бы не тяжесть в груди, физически ограничивающая поступление воздуха в грудь — он просто упадет в обморок.       Ему нужно было прилечь и прийти в себя, так что Джекейрис просто отправился в свои покои и лег на постель. Он чувствовал себя физически истощенным, слабым и жалким — пульс назойливо отдавал в виски, а на лбу выступил ледяной пот. Грудь сдавило болью, отдающей в спину и шею. Принц сел и попытался расстегнуть ворот, но руку тоже прострелило — он начал заваливаться на бок. Сердце будто дернулось внутри, ухаясь вниз, и его стук, до того гремевший в ушах, внезапно оборвался.       Ему мерещилось, что кто-то резко вздернул его обратно, принялся хлестать по остывающим щекам и истерично звать мейстера. Сквозь толщу застоявшейся в голове крови, он слышал звон лат в коридоре, а потом в его расфокусированном поле зрения замаячили глаза Эйги — яркие, напуганные, влажные. Она разодрала на нем камзол и нижнюю рубашку, горячей ладонью коснулась груди. Ее голос велел кому-то срочно открыть окно, а потом начал звать его. Женские пальцы на его щеках сменили сухие старческие, пытающиеся заставить его открыть рот, чтобы влить какое-то масло, а после еще и вино — гадость несусветная, но он проглотил, потому что Эйга об этом просила сипящим свистом.       Через какое-то время его снова накормили это субстанцией, а после уложили на спину. Отточенными движениями те же лекарские ладони ощупывали его грудь и верх живота — это было даже немного щекотно, и Джекейрис бы посмеялся, но сил не было совершенно. Он прикрыл глаза, собираясь вздремнуть — сердце отпустило, а он так устал за сегодня. Завтра они собирались пойти все вместе проведать дракончиков близнецов, почти столь же похожих друг на друга, что и дети. Веки опустились, а сон уже распахнул свои объятия, как Эйга снова засуетилась вокруг, требуя немедленного ответа, почему он закрыл глаза. Хорошо, что она не обиделась — он все же был довольно груб в своей непримиримости: просто очень сильно испугался. Они потом еще поговорят, подумал он, прежде чем под неустанное «нет-нет-нет» жены уронить голову на плечо.       Когда Джейс поднял веки в следующий раз, обнаружил себя под одеялом и что на улице совсем темно. Это напомнило ему детство, когда он болел и лежал с жаром: каким-то образом он заснул днем, а проснулся уже в ночи — бодрый и здоровый — а расположившись у изголовья в кресле, спала мать. Все почти как тогда: он даже не мог понять, что с ним произошло — расшалившееся до того сердце билось ровно и стабильно, а он сам чувствовал себя прекрасно. На груди лежала ладонь Эйги, точно контролировала исправность механизма, а принцесса дремала: утомленная наблюдением, она устроилась под боком мужа и закрыла глаза буквально на секунду. Джекейрис пошевелился, собираясь достать руку и укрыть жену — та тут же встрепенулась, сонно заморгав. Она долго смотрела на него, ища признаки рецидива, но, пусть с серой кожей и заостренными чертами, он казался совершенно здоровым. Она обхватила шею Джейса руками, вкладывая в это объятие всю свою нежность, тот страх, пронзивший ее, когда она увидела его обескровленное лицо, то облегчение, когда выяснилось, что с ним будет все в порядке и приступ миновал.       Они ничего не произнесли вслух, но поняли друг друга: Джекейрис обещал больше не пугать жену, а она не создавать ситуаций для его волнений. Еще долго Эйга лежала у него на груди, слушая сердцебиение. И когда у мужа уже начала затекать спина, она, точно вспомнив о чем-то, соскочила с постели и с фразой «сейчас вернусь», унеслась в свои покои. Вернулась буквально через минуту со знакомой банкой хны в руках и, стараясь ничего не разлить, вновь устроилась рядом. — Не двигайся, — строго сказала жена, будто ребенку, и Джейс невольно улыбнулся — он любил этот материнский тон.       Эйга отодвинула ткань рубахи с его груди и провела ладонью, убирая невидимые пылинки. А затем взялась за стилус и нанесла на грудь немного вязковатой субстанции. Джейс не мог видеть, что она рисует — стоило ему наклонить голову, пытаясь разглядеть набросок, как жена мазнула его кистью по носу, оставляя кляксу, но тут же смахнула — а то ходил бы, помимо прочего, с рыжим носом — и чмокнула в кончик. Судя по ощущениям, Эйга чертила какой-то зигзаг. Сказала, что это руна «Эйваз». Она часто встречалась в письменах библиотеки Иня, столицы И-ти. Значение символа супруга не открыла, но после всегда касалась губами этого места при каждом удобном случае: просто ли они засыпали или после близости она снова и снова целовала его прямо над сердцем, туда, где располагался рисунок. И продолжила традицию даже когда он уже стерся.       Было ли это каким-то магическим обрядом, привезенным с Востока, или жена делала это ради собственного успокоения, но с тех пор сердечные приступы не повторялись. Хотя они — и под «они» имеются в виду мать и мейстеры — тщательно следили за образом жизни наследного принца. После случившегося он еще неделю лежал в постели, затем с месяц его нагрузки ограничивались только прогулками, одновременно с этим его нездорово правильно кормили — чуть ли не с ложки — и не позволяли пить вина. В какой-то момент Джейс воспротивился этому уходу — он более не был болен, да и хворь его лечилась очень просто — Эйга не должна была появляться в Руинах Валирии. Жена, к слову, великодушно следовала этому предписанию и строила свои маршруты в тот год в направлении хорошо знакомых ей Юга и Юго-Востока или Запада — в кои-то веки она посетила те самые Вольные города, которыми угрожала еще в юности.       Супруга единственная не кудахтала над ним. Даже наоборот, будто осознав скоротечность бытия и степень бренности человеческого тела, она решила взять от этой жизни все по максимуму: обходя лекарских посыльных и выставленных Королевой стражей, они сбегали в город или Драконье логово — летали сами и катали близнецов. Пока Ночной шепот, дракон Алиссы, и Звездная волна, драконица Бейлона, были слишком малы, но Вермакс и Солнечный Огонь принимали детей своих наездников практически как родных: друг Джейса всякий раз издавал радостный клич, видя маленького принца, а соратник Эйги, наигранно делово отворачиваясь, давал почесать себе шею и точно мурлыкал.       В постели Эйга тоже взялась напомнить мужу о первых месяцах их брака — ту безудержную страстность и вулканическую чувственность. Библиотека хорошо сохранила следы того периода: на стене под окном до сих пор, если приглядеться, можно было заметить вмятину от стола — он бился о камень при движении на нем. Дереву поверхности тоже досталось — принцесса царапала его ногтями (как только пальцы не занозила) и когда муж брал ее лицом к лицу, и когда на всю длину входил сзади. А на стеклышке окна в дальнем углу так и не зажила небольшая трещина: Джейс саданул по нему от неожиданности, когда жена впервые встала перед ним на колени.       От этих воспоминаний — тем более находясь в той же библиотеке — внутри все сладко ныло и желало повторения. Будь Эйга дома, он непременно реализовал бы задуманное, но она улетела в Старомест проведать Дейрона и должна была вернуться только через пару недель.       Джекейрис закрывает альбом со своими сантиментами — он особенно не афишировал его существование, как и не прятал специально, но это было что-то слишком личное — история его семьи, их с Эйгой пути к пониманию друг друга. Возможно, он когда-нибудь покажет это детям, но пока предпочитает считать их частью этой летописи. — Вот ты где, — неожиданно раздается в дверях. Джекейрис аж вздрагивает от неожиданности — это голос Эйги. — Не знал, что ты уже вернулась, — он поворачивается к ней в изумлении: она спешилась не более получаса назад — еще облачена в костюм, волосы растрепаны, и пахнет драконом. Джейс обожал такой ее вид — живой, подвижный, немного задиристый. — Разве ты не собиралась погостить у брата?       Прикидывая сроки, принц понимает, что она заглянула в Старомест всего дня на два. Неужели дедушка Отто настолько одичал, что начал кидаться на нее со своими политическими авантюрами? — Ты будто не рад меня видеть? — игриво накуксившись, жена приближается вплотную. — А ты проверь, — в тон ей отвечает он, наклоняясь к губам.       Поцелуй выходит поверхностным — Эйга слишком скоро оборвала его, хотя Джейс все же успел обжечься ее внутренним огнем. — Я привезла подарки детям, — оглаживая его плечи, начинает она, но прерывается, заметив закатанные глаза супруга — Дейрон баловал детей безбожно, толку что носил септонское одеяние. — И для тебя кое-что особенное имеется, — а вот этому принц искренне дивится — его шурин редко баловал подобным. Только на именины, и то лишь потому, что он был мужем его любимой сестры.       Вероятно, на лице слишком хорошо читается недоверие, потому Эйга, цокнув, крепче прижимается к мужу и заискивающе шепчет: — Дейрон сейчас кует цепь, — ее пальцы оказываются на мужнином подбородке, успевшем покрыться колючей щетиной. Джейс, честно, пытался мазать ее мирийским бальзамом, но это мерзкое ощущение слизи на лице выводит его из себя, да и почесать щеку так, чтоб потом не идти смывать маслянистую пленку, невозможно. Только Эйгу это сейчас, кажется, вообще не заботит. — Брат только начал, но некоторые дисциплины уже освоил достаточно, чтоб подтвердить мои догадки.       Она смотрит на него каким-то особенным взглядом так, что Джейс сперва теряется. — Свой подарок ты получишь через несколько месяцев, — добавляет она и умолкает, позволяя себе небольшое развлечение: наблюдать, как смысл сказанного по капле доходит до ее обычно все слету схватывающего мужа — исключительное удовольствие.       К этому невозможно ни подготовиться, ни привыкнуть — и это лучшее, что может быть.       Карие глаза Джейса комично расширяются, точно он собирался размером объять суть. И это так рассмешило принцессу, что она глупо захихикала, точно какая-то легкомысленная девчонка — будто она снова ребенок, а они с Джейсом только что устроили западню прислуге и несчастный сквайр напоролся на выставленное ведро. Шалость удалась, и плевать, какой выговор от матери ожидает ее позже. Но сейчас ее никто не осудит, скорее, расхвалят до краснющих мочек ушей.       Джекейрис опускает неверящий взгляд на ее живот, точно не он поместил свое семя туда и не оно взошло будущим принцем или принцессой, а может, и обоими одновременно. Снова смотрит ей в лицо, и жена, сжалившись, кивает пару раз на его немой вопрос.       Эйга позволяет поцеловать себя. И все равно, что его дурацкая борода раздражает кожу щек — сильные руки невозможно аккуратно, будто хрустальную, сжимают ее талию, скользят по спине и деликатно касаются живота. Джейс улыбается сквозь поцелуй, счастливый до безобразия. И, чуть подняв веки, косится в сторону книги дорогих сердцу вещиц — в память об этом дне он тоже что-нибудь оставит там, но что — подумает позже.       История — это прекрасно, но они живы сейчас.