РАЗБЛОКИРОВАННОЕ ВОСПОМИНАНИЕ. ТЫ ТЕПЕРЬ – МОЙ МАЛЬЧИК?

      Сашка никогда не хотел испортить Андрею жизнь, старался максимально закрыться, держаться от него подальше, перебороть свою любовь, перестрадать, отмучиться втайне – а сам лишил подростка невинности, даже не дождавшись его совершеннолетия. Андрюхе должно было исполниться восемнадцать в марте, а первая их близость случилась в декабре, в Челябинске, сразу после чемпионата России. Для Андрея это было очень сложное время, он тяжело переживал провал и проводил уже второй день, закрывшись в гостиничном номере и тихонько рыдая лицом в подушку. Кирилл Анатольевич подослал к нему Сашку, упрашивая повлиять, успокоить, «сделать хоть что-нибудь». Ну, Сашка и сделал – чего уж там, наворотил, наломал дров… Он как сейчас видит того Андрея с тусклыми глазами, невероятно подавленного, в тренировочных штанах-трико, в носках и с голым торсом, который валяется на измятом постельном, распластанный поперек кровати, как морская звезда, раскинув в стороны ноги и руки, упираясь темечком в стену. Как будто только что бился об неё головой.       Подушка смята, одеяло почти сползло на пол. Это совсем не похоже на аккуратиста Андрюшу.       Он весь опухший от слёз, бледный, слабенький, измученный, хлюпает носом и даже не старается делать вид, что ситуация под контролем, что он со всем справится. Тогда он был совсем ещё молоденький. – Ты что-нибудь ел сегодня? – Да, - отвечает хрипло, не глядя на Сашку, всё так же уткнувшись носом в матрас. – Что – да, не ври мне, ты даже на завтрак не спускался! – У меня оставалось. – Что, засохший пряник? – Половинка бутерброда, – и безо всякой связи жалуется: – Саш, я полное дерьмо. Полное. – Ты полный дебил, – Сашка не знает, как заставить Андрея поглядеть на себя, поэтому заваливается рядом, поджимая ноги, и кладет руку на спину Андрюше, старается растормошить и подбодрить – не соображая, как опасно приближаться к тому, кого так сильно любишь и запрещаешь себе трогать. – Как будто это последний чемп в твоей жизни. Он, хлюпая носом, поворачивает к нему голову и вдруг проговаривает тихо, но ясно и отчётливо, то ли жалуясь, то ли констатируя факт: – Мне так хреново, Саш. Я жить не хочу.       Сашка плохо помнит, что он делал потом, но его до сих пор его потряхивает, когда он вспоминает тот эсхатологический ужас, который охватил его в тот момент. Что значит – Андрей не хочет жить? А он, Сашка, как будет без него? Ему-то что без него делать? Как можно быть таким эгоистом, разрушая мир того, кто без тебя не сможет? Как он позволяет себе вот так просто оборвать несколько жизней одним идиотским решением? Сашка смутно помнит, как громко высказывал что-то такое ошеломлённому Андрюше, насильно развернув его лицом к себе, и одновременно жарко целовал солёные и распухшие от слёз губы, агрессивно проталкивал свой язык в невинный рот этого мальчишки, который и с девочками-то не так давно начал целоваться. Как совершенно будничным жестом стягивал с него трико вместе с трусами и сжимал в руках его тёплые гениталии, судорожно расстёгивал свой ремень и выпрыгивал из джинсов, доставая свой член, по-звериному рыча, тёрся пахом об его нежный пах. – Сашка, что ты делаешь… Что мы делаем, Саша, – бессмысленно повторял Андрюша, изумлённый до крайности и не понимающий, что между ними происходит и почему. Или не желающий понимать.       Сашка до сих пор не может даже самому себе чётко сказать, как это всё у него получилось, что заставило его признаться Андрею в любви, ещё и переспать с ним в тот же день, практически взять силой. Его как будто тащила дикая, необузданная, ломающая всё, страшная в своей слепоте и силе страсть, которой ничто не могло противостоять. Тонкого и хрупкого Андрея смело и переломало этой волной, словно вафельный стаканчик. Он от неожиданности почти и не сопротивлялся, только вздрагивал и слегка лягался коленями. Мягкий и рыхлый, нежный, девственный и очень узенький внутри подросток в цветных носочках. Почему-то эти носочки с детским рисунком добили Сашу, он помнил, что почти плакал, глядя на них, даже поцеловал беспомощно задранную ножку в носочке, которую сам же забросил себе на плечо, подбираясь поближе к невинной «розочке». Саша даже не может сказать, что там было нарисовано – то ли смайлики в красных кепках, то ли жёлтые гномики в колпачках. И цвет не назовёт – может, голубой или зелёный. Но сами эти тонкие ножки в детсадовских носочках до сих пор стоят у него перед глазами, и он плачет от раскаяния и от умиления. Как он вообще посмел хватать это невинное полудетское тело, тискать его, грубо вторгаться в него своим членом? Ему до сих пор совестно, что он совратил того юного мальчика, и в то же время он с того самого дня благодарит судьбу за то, что сошёл с ума и решился это сделать.       Только поэтому у него теперь есть Андрюша – лучшее, что могло с ним случиться. Главное украшение его жизни, его тайна, его слабость и сила.       Сашка с обожанием смотрит на него – и приходит в отчаяние. Только что растлённый и порванный им мальчишка дрожит как осиновый лист, прикрывая руками позорно раскрытую промежность, беспомощно дергая голыми ногами, скользя ими по покрывалу, словно пытаясь убежать или прикрыться, некрасиво запихивая между ног скомканный пододеяльник, инстинктивно стараясь спрятать впервые оттраханную и болезненно зияющую ноющую «розочку». Его живот заляпан спермой – и Сашкиной, и его собственной, потому что он бурно кончил прямо на себя, ведь его перевозбужденный и стоящий как кол член практически упирался ему в пупок. Андрюша даже не плачет, лишь крупно дрожит, стуча зубами, и смотрит в пространство застывшими, расширившимися от ужаса глазами. Только не прошедшая до конца эйфория после оргазма удерживает его в относительно адекватном состоянии, не даёт сорваться, иначе – Сашка видит это по его безумному взгляду – он не смог бы пережить жгучего стыда и немедленно вышел бы в окно. С семнадцатого этажа. – Зачем, – укоризненно шепчет он, – почему я, Саш.       Сашка сам едва не сходит с ума, видя его таким, и снова бросается его целовать и обнимать, боясь выпустить из объятий: – Люблю тебя, малыш, – бессвязно объясняет он, – люблю так, что никого больше не вижу, три года уже по тебе сохну… – Саш, – горько отвечает Андрей, холодно отталкивая его и отстраняясь, – но я ведь не просил меня девочкой делать. – Какой ещё девочкой, – искренне оскорбляется Сашка, – что ты такое несёшь. Если мы переспали, это ещё не значит, что ты перестал быть мужиком. Ты – мой друг, и ты – мой парень, мой любовник.       Андрей вдруг странно замирает, ойкает и трогает себя внизу, между ног, потом с болезненным любопытством подносит руку к лицу, пытаясь понять, что это такое красное у него на пальцах. – И вправду уже не девочка, – по-идиотски шутит он. – Поздравляю тебя, невеста целкой оказалась. Можешь родню звать, простыню показывать.       Сашка громко вскрикивает, силой расцепляет его пальцы, судорожно сжимающие скомканный пододеяльник. Он запачкан кровью, на простыне, на внутренней стороне бёдер Андрея – везде следы крови.       Сашка тогда был совсем неопытным в анальном сексе, от волнения был груб и, видимо, перестарался, неосторожно повредил какой-то маленький сосуд внутри Андрюши. Это не смертельно, всего лишь неприятно, сейчас они уже научились справляться с такими вещами и избегать их, но в тот момент ему стало нереально страшно, как будто он сам убил своего любимого мальчика. – Лежи, не вставай, – кричит он, вскакивая и судорожно подбирая с пола свою одежду. – Куда ты? – За врачом, скорую вызывать! –Да стой ты, – Андрей изгибается на кровати, кусая нижнюю губу, и ловит его за руки, – какой ещё врач! Ты хоть подумал, что ты ему скажешь? – Что у тебя кровотечение, вот что! – кричит Сашка, пытаясь натянуть джинсы. – Оттого, что ты мне членом жопу порвал? Да я лучше прямо сейчас сдохну, не дожидаясь такого позора! – Я тебе сдохну! Ничего, потерпишь, зато тебя спасут! Вдруг ты и правда кровью истечёшь? – Не надо, Сашка! – Андрей хватает его за ноги и не отпускает, отчаянно барахтается, изо всех сил удерживает на месте. – Сашка, тебя же посадят! – Не придумывай! – Сашка, дебил, они сразу поймут, что ты меня выебал! – в истерике орёт Андрей, обнимая его за колени и наваливаясь всем весом, пытаясь удержать на месте. – Я весь в крови и в сперме, ты никого не обманешь! А мне семнадцать, Сань, я несовершеннолетний! Даже заявление писать не надо, за это автоматом статья, а если оба мальчики – то срок в два раза больше! Тебя на пять лет в колонию закатают, думай, блин, головой!       Сашка замирает, впервые в жизни беспомощно глядя на него. Обычно в их компании командует он, но сейчас приходится подчиняться. – Всё равно, – решительно говорит он, пытаясь освободиться, – лучше уж отсидеть, чем дать тебе помереть. – Никто тут не умирает, – сердито шмыгая носом, заявляет Андрей, демонстрируя внезапное присутствие духа, и начинает деловито распоряжаться: – Кровь можно остановить, мы сами это сделаем. После операции грелку со льдом кладут, чтобы кровотечение внутри не началось. Смотри, где-то там на подоконнике пакет лежит. Открой окно, наскреби снега и льда, набери в пакет – будет холод. Положим его мне… туда, между ног, короче, будет как та грелка. И прямо туда ещё, м-м, поглубже мне можешь снежка напихать. Или льда. – А тебе нормально будет? – Переживу, это не худшее, что со мной сегодня случилось, – и горько вздыхает, хлюпая носом. Сашка смотрит на него с чувством глубокой вины, наклоняется и крепко прижимает к себе. Андрей трепещет в его объятьях, тяжело дыша, его веки наполовину прикрыты. Он глубоко и неровно дышит, и Сашка слышит, как громко тукает его сердечко. – Снег тащи, – мягко отстраняя Сашку, негромко говорит он. – Ты так за меня боишься, что я и сам почти испугался. Не хотелось бы вот так нелепо сдохнуть. – Ты будешь жить, – отвечает Сашка, расцеловывая его мокрые щёки, горячие уши и виски, и сам чувствует, что вот-вот заплачет, – ты будешь жить долго, уж я постараюсь, иначе и мне жизнь нафиг не сдалась.       Андрей смотрит на него холодно и недоверчиво и качает головой.       Через пару минут он уже лежит, раздвинув и согнув в коленях ноги, сжимая между бёдер пакет со льдом и снегом и подложив под поясницу полиэтиленовый пакет из супермаркета, чтобы не забрызгать кровью гостиничный матрас. Сашка снял все постельное и потихоньку отнёс к комнате горничной, подсунул окровавленные простыни ей в тележку с грязным бельём, скомкав так, чтобы пятна не слишком заметно было. Заодно прихватил и комплект на смену, но Андрей не разрешил застелить постель – только поменять наволочку. Бережёт гостиничное имущество. – Потом меня чистой простынкой накроешь, – мрачно шутит он, и от его чёрного юмора Сашку пробирает дрожь.       Он приносит мокрое полотенце и протирает живот и бёдра своего юного любовника, старательно стирая следы своей спонтанной и грешной любви и его интимной травмы, потом берёт другое полотенце, смачивает в чистой воде и умывает Андрея, протирает его руки. – Сильно не старайся, – снова ёрничает тот, – в морге обмоют, переоденут и красоту наведут. – А ну заткнулся! – Сашка скручивает мокрое полотенце в жгут и замахивается, но не ударяет. – Поговори мне ещё. – Дай попить, – просит Андрей и жадными глотками глотает холодную воду из бутылки. Потом смотрит на Сашку смущённо и прислушивается к чему-то внутри себя. – Есть захотел? – несмело кивает в ответ. Сашка вспоминает, что притащил с собой пакет с дошиками, чипсами и ещё какой-то хавкой, со всем, что осталось после вчерашней попойки. Знал ведь, что Андрюшу нужно будет накормить. Он быстро выскакивает в коридор, оставляя дверь открытой, добегает до кулера и рысью бежит обратно со стаканом кипятка в руках, опасаясь, что за это время Андрей успел слезть с кровати, забрался на подоконник и теперь примеривается расстаться с жизнью. Но ничего такого не случилось: лежит как лежал, задумчиво глядя в потолок из-под растопыренных пальцев левой руки.       Сашка заваривает дошик, бросает туда сыр и кусочки мясной нарезки, перемешивает и начинает кормить Андрея. Тот было порывается сесть, но его с силой опрокидывают – лежи, не смей шевелиться! Он ест с ложечки, как маленький, внимательно и тревожно смотрит на Сашку, словно чего-то от него ожидая. – Поговори со мной, Саш, – еле шевеля губами, шепотом требует Андрей. Сашка понимает, что обязан объяснить своё непростительное поведение, что мальчик имеет право всё знать – и начинает рассказывать, сбиваясь и поправляя сам себя, смущенно отводя глаза в сторону и краснея. Выкладывает всю историю своей к нему любви, начиная с первого эротического сна. Андрей слушает внимательно, не перебивает, смотрит испытующе и серьёзно. – Получается, ты меня любишь? – Люблю. Очень.       Он некоторое время молчит, потом просит: – Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одному. – Не могу. – Свали отсюда нахер! – почти орёт Андрей, красный, со слезами на глазах. – Оставь меня в покое!       Сашка отходит ко входной двери и демонстративно укладывается на пол, прямо на ковролин. – Можешь сделать вид, что меня тут нет.       Андрей так и поступает: отворачивается лицом к стенке и уходит в себя, теряет связь с внешним миром. Его из этого состояния никак не вытащить, пока сам не захочет или не случится что-то непредвиденное, что вернёт его к жизни.       Ненавидит меня, думает Сашка, лежа на полу, и кусает пальцы, заливаясь злыми слезами. Ему и самому хочется сейчас сдохнуть.       За окном ветер закручивает, поднимает в тёмное небо, закручивая и разрывая на клочки целые пласты белого рыхлого снега. Разорванные клочки снежных тел – хлопья – бессильно летят вниз, громко ударяясь об оконное стекло.       Оба чувствуют себя потерянными и ненужными, словно сироты, к которыми родители обещали вернуться, но никогда не придут.       Ближе к ночи Андрей оживает, начинает шебуршиться, метаться в кровати. Сашка пугается, что ему поплохело, но Андрей в порядке, он просто совершает какой-то странный, одному ему понятный ритуал застилания кровати: натягивает простыню, заправляет, потом ложится на матрас по диагонали, загибает уголок матраса, прижимает к себе, аккуратно оборачивает простынкой и прижимает к себе, обнимая – и так каждый уголок, всего четыре раза. Потом ложится в серединку, обнимает подушку, отпускает её, кладёт под голову, подтягивает колени к животу, натягивает одеяло и замирает, обхватив руками подушку.       Сашка со слезами наблюдает за этим, видимо, привычным с детства вечерним действом. Ему раньше не приходилось видеть, как Андрей готовится лечь спать в одиночестве. Ласковый и жаждущий поглаживаний тактильный ребёнок, который всегда был один и со временем привык, что его некому обнимать и ему не с кем обниматься перед сном, всегда засыпающий в холодном и пугающем одиночестве, придумавший свои ритуалы, чтобы успокоиться. Сашке хочется заплакать от сострадания и жалости, от невозможной любви к нему и немужской, какой-то бабьей, материнской нежности. Он вмешивается: забирается в кровать, заботливо подтыкает одеяло, проводит рукой по худенькой спине, по выступающим косточкам позвоночника, гладит по плечам. – Подвинься… Не бойся, приставать не буду. Можно просто рядом полежать? Я на самом краешке улягусь.       Андрей вздрагивает, замирает под обнимающими его руками. Сашка ложится поудобнее, прижимается и просит: – Посмотри на меня, пожалуйста.             Осторожно поворачивает голову и медленно, как бы нехотя, придвигается. – Андрюш… – Ты больше никогда не сделаешь мне больно, – мягким и хриплым ночным голосом требует Андрей, Андрюша, его любовь – и хочется подвывать от тягучей нежности, плескающейся внутри, и от невозможной тоски. – Пальцем к тебе не притронусь, – жарко и искренне говорит Сашка, преданно заглядывая ему в глаза и целуя пальцы рук, – нигде тебя не потрогаю без твоего разрешения, даже за руку не возьму, если не захочешь. – Поклянись. – Клянусь! – Хорошо. Понимаешь, Сань, – с явным облегчением говорит Андрей, в задумчивости поглаживая его подушечками пальцев за ухом, и от этого невинной и простодушной ласки сердце замирает, – я весь вечер думал о том, что после такого… в общем, после всего, что было, я должен разорвать с тобой всякие отношения и больше никогда не встречаться. Никому, конечно, не расскажу, не сдам тебя, потому что это реальная статья, но видеть тебя больше не смогу.       Сашка замирает, чувствуя, как буквально разрывается сердце и жизнь уходит от него в один момент, отделяется от тела и вылетает из него, как лёгкий бесплотный дух.       Если Андрей прогонит меня, вычеркнет из жизни, я умру внутри, сразу, в тот же миг. А потом и физически, потому что это не жизнь, это существование. Оставлю записки для мамы, для Насти и для него – и покончу с собой.       Или уйду в монастырь, умру для этого мира. Буду вечно этот грех замаливать. – Но я не смог, Саш. Выходит, ты слишком много для меня значишь. Очень, очень много. Сёдня весь вечер вспоминал разные моменты, как мы дружили, все твои поступки, начиная с самого детства, и так от этого тяжело, с души воротит… Вот сейчас ты рядом, я смотрю на тебя – и вроде всё нормально, мне с тобой по-прежнему спокойно и комфортно, я доверяю тебе. Не ненавижу тебя, не хочу ударить, не презираю, не боюсь. Но ведь стоило бы. Зачем ты так, зачем, – с мягким упрёком, доверчиво кладя ему руку на тёплый затылок, ерошит жесткие тёмные волосы, – всё же было так хорошо, для чего тебе это понадобилось… – Я не хотел тебя обидеть. – Но обидел. Это ведь было изнасилование, Сань. – кротко говорит Андрей. Не обвиняет, не укоряет, просто констатирует факт.       А по-другому то, что он сделал, и не назовешь. Никакая бешеная страсть насилию не оправдание. – Я как животное был, Андрюх. Вёл себя как скотина. Никогда больше такого не повторится. – Но почему, Сань, почему? – Потому что испугался за тебя, – открыто признаётся Сашка, гладя его по голове, лаская, пока разрешает, – ты сказал, что не хочешь жить – и я захотел доказать, что жить стоит, что есть человек, который тебя любит, которому ты дорог. Я не переживу, если ты попытаешься убить себя.       Темно, но он отлично видит, как Андрей внимательно и настороженно заглядывает ему в глаза. Бедный ребёнок не верит, что кто-нибудь может его полюбить, не ждёт этого от жизни.       Да как его растили-то вообще, что ему в уши лили, почему он такой закомплексованный? – Всё бы хорошо, но можно было сделать это и без ёбли в жопу. И я бы сейчас лёд туда не совал, – грубо и прямо выговаривает ему Андрей и, вздохнув, по-детски невинно прижимается щекой к его плечу. Сашка, замирая, обнимает его за плечи одной рукой, другой поглаживает лохматую русую головёнку и больше всего на свете мечтает, чтобы этот миг тянулся вечно. – Никогда больше тебя не обижу, – уютно прижимаясь, шепчет он, извиняясь, чувствуя, что почти прощён. – Саньк, а скажи, – Андрей спрашивает откровенно, но бурчит неразборчиво, стыдливо пряча лицо у него под мышкой, – я ведь тогда тоже, ну, этот самый… я же оргазм словил, мощный такой, у меня встал и сперма текла. Получается, ты меня возбудил, я с тобой кончил, и очень сильно. Это что-нибудь значит? Я гомосексуалист, только не знал об этом? Или нет?       Сашке очень хочется развернуть ситуацию в свою пользу – но он считает, что должен быть честным. – Это всё физиология, Андрюш. Мой пенис задевал твою простату, там рецепторы сработали, оттуда пошли сигналы в мозг, поэтому ты испытал возбуждение, у тебя началась эрекция, а потом случился оргазм. Большинство парней на твоём месте тоже кончили бы, даже если им не нравилось то, что их трахают. Это не значит, что ты хочешь секса с мужчинами. Чистая физиология. – А как тогда определить – гей ты, не гей? – Это всё в голове. Вот ты, например, меня возбуждаешь, я хочу твоё тело, испытываю к тебе сексуальное влечение, и ты вызываешь у меня глубокие эмоции, я влюблён в тебя и хочу о тебе заботиться, мне радостно, когда ты рядом. Люблю тебя, хотя мы оба парни. А у тебя как? – Не знаю, Сань. Ты мне дорог, я к тебе очень привязан, но это… я не знаю. Не воспринимаю тебя в этом качестве. Не могу пока об этом думать. – Ну и не думай, не надо, – легко соглашается Сашка, прижимая его к себе и думая, что согласен уже и на «останемся друзьями». Жалкая замена, но только бы не потерять его совсем.       Андрюша долго засыпает, он дремлет, как котёнок, свернувшись уютным клубочком, и Сашка тихо млеет, почти не спит всю ночь, балансируя на краешке кровати, чувствуя, как в живот упираются голые мальчишечьи коленки. Поправляет на нём одеяло, укутывает, прижимает к себе, стараясь согреть – и молится про себя, чтобы им ещё не раз довелось вот так спать в обнимку. Пытается угадать по мягкому спящему лицу, по тревожно вздрагивающим векам, какие сны снятся любимому мальчику, какие глубокие процессы происходят в его голове.       Среди ночи Андрей просыпается, осторожно перекатывается через задремавшего любовника и запирается в ванной. Сашка слышит его короткие, вырывающиеся из-за сжатых зубов стоны и тихий детский плач даже из-за плотно прикрытой двери и лежит, спрятав лицо в ладонях, ненавидя себя.       У Андрея всё там болит и кровоточит, и виноват в этом только он, Сашка, со своей звериной натурой. Из-за него невинный парень впервые познал физиологическую сторону пассивного анального секса, собрав все возможные интимные травмы, про которые и врачу рассказать-то стыдно. – Всё нормально? – спрашивает он, вставая и замирая у двери, хоть и не должен задавать настолько глупых вопросов. Конечно, не всё нормально. Вместо внятного ответа – тихие поскуливания. Сашка распахивает окно, вдыхая свежий морозный воздух, и снова собирает снег и лёд в полиэтиленовый пакет, не дожидаясь возвращения Андрея, потому что уже видит, что дело плохо. Когда тот наконец выходит, сразу же укладывает его в постель, подкладывает лёд и снег под попу и осторожно сгибает мягкие и тёплые ото сна тонкие цыплячьи ножки. – Много крови было? – прямо спрашивает Сашка, поглаживая и ощупывая расслабленные бёдрышки. – Не очень, – видно, что Андрей либо измучился, смирился со своей злой долей и забил, либо жалеет его и старается преуменьшить масштаб проблемы, – в основном тёмные такие типа сгустки. Наверное, подживает уже.       Сашка осторожно заглядывает ему между ног, проверяет пакет. На белом снегу, словно капли рябины, отчётливо выделяются красные капли Андрюшиной крови. Красивое и жуткое зрелище. Ничего ещё не зажило. Врёт, чтобы успокоить. – Продержись до Питера, – просит Сашка, – отведём тебя к лучшему доктору, – и неожиданно для себя целует нежное белое бедро с внутренней стороны, проводит языком, спускаясь к мошонке. – Сань, ты чего… – Хочу, чтобы ты запомнил не только боль, – упрямо шепчет Сашка, кладёт руки на Андрюшины бёдра и притягивает его к себе. – Хочу, чтобы ты насладился.       Он ласкает мошонку ртом и делает минет не очень умело, и вообще это первый его опыт. Но Андрюшка заводится мгновенно и быстро кончает прямо ему в рот, трепеща и попискивая, словно птенчик. Его мозг почти спит, поэтому он мягок и податлив. Может, совсем не понимает, что происходит, думает, что всё это ему снится.       Сашка чуть отстраняется, по-прежнему обнимая руками его узкие бёдра, и внимательно смотрит на мягкий Андрюшин член с повисшей на нём маленькой белой каплей. Потом проводит языком по крайней плоти, слизывая эту каплю. Целует нежную кожу пениса с голубыми венками под ней, широко и влажно проводит языком по шовчику мошонки.       Как же сладко ласкать его именно там, как же хорошо, что он наконец разрешил себя трогать. А писька у него – просто на загляденье, целовал бы и целовал, изо рта не выпускал. Лизе повезло. Ей вообще с ним повезло.       Занимаются ли они оральным сексом? Задать такой вопрос неудобно, а так интересно попросить его сравнить ощущения. Хотя сравнение будет явно не в Сашкину пользу, Лиза наверняка делает это лучше. Он мало что умеет пока. – Тебе понравилось?       Андрюша испускает тихий слабый вздох – и это достаточный ответ. – Понравилось, – уверенно определяет Сашка. – Блин, я могу хоть каждый день тебе минеты отстрачивать, если захочешь. Только скажи, как тебе нравится, я всё сделаю, всему научусь. – Но Сань… – Не желаешь быть голубым – можешь побыть парнем, у которого голубой отсасывает. Если тебе так легче. – А ты, получается, по мальчикам? – с нездоровым любопытством спрашивает Андрей, слегка краснея. – Люблю мальчика, – целуя его длинные пальцы, – одного, – продолжая целовать, – тебя. – То есть у тебя, что, никого не было? Со мной сегодня впервые? – Выходит, что так. – Девственности лишился… – задумчиво резюмирует Андрей. Сашка пожимает плечами: это несущественная деталь. Гораздо важнее то, что этот мальчик был с ним в первый раз, что до этого к его телу никто не прикасался. Кроме девушки, но это другое.       Хотя ведь Андрюша действительно первый, с кем Сашка занимался сексом. Первый в его жизни, может, и единственный. Эта мысль его приятно греет. – И ты ещё ни с кем, ну, с женщинами… – До постели как-то дело не доходило. Скучно с ними было. Может, не те попадались. – А с мужчинами… – щёки Андрюши покрываются красными пятнами. – Никогда не интересовался. Только ты возбуждаешь. – Правда? – Правда. Ты очень сексуальный парень, и внешне, и вообще. Заводишь меня невероятно.       Андрюше, видимо, в жизни никто не делал таких комплиментов, он теряется и приятно розовеет, шмыгая носом. – Не волнуйся, – предвосхищает его возражения Сашка. – Я своё слово держу. Не прикоснусь к тебе, если ты не разрешишь. – Тогда можно… – Что?!! – Поцелуй меня там, – стыдливым шёпотом просит Андрюша, закрывая лицо руками, – ещё раз, ты… ты очень хорошо это делаешь, очень ласково, мне приятно. – Блин, Андрюшка, – счастливый Сашка зарывается лицом в тёплый животик и от души расцеловывает его, спускаясь вниз по блядской дорожке, – это же для меня просто подарок. Проси об этом почаще, пожалуйста.       И с удовольствием начинает ласкать его яички языком, а он, стыдливо зажмурившись, уже вполне уверенно его направляет, положив руки на голову, нажимая и заставляя заглатывать глубже. Капризный мальчик, требовательный, думает о своем удовольствии. – Сашка, – в сладком забытьи шепчет он, – Сашуля… – и пытается гладить по голове. Сашка ловит ласкающую руку, подставляется под неё и чувствует себя на седьмом небе от счастья.       Третий за ночь минет Андрюша получает уже при сером зимнем утреннем свете. В пластиковых стаканчиках остывает растворимый кофе, масло на бутербродах становится мягким – а Сашка отвлёкся на приятное занятие. Андрюша выспавшийся, свеженький и порозовевший, уже немного оживший, даже как будто развеселившийся, благодарно принимает ласку, неумело подмахивает, так соблазнительно закусив нижнюю губу. – Приходи ко мне по утрам, – пошло шепчет он, отдышавшись после быстрого прихода, – я всегда найду тебе занятие. – Ну нормально, – Сашка приподнимается и вытирает губы, глядя на него с деланным возмущением, – завёл себе соску, – и его посещает неожиданная мысль: – Могу избавлять тебя от утреннего стояка, но только при одном условии…       Андрей смотрит выжидающе. Сашка встаёт перед ним во весь рост, хватает его руку и кладёт себе на сильно выпирающий пах. – За ответную услугу, – замирая, внимательно следя за Андрюшиной реакцией. – Андрюш, мы уже больше не друзья. Не просто друзья. А в любви нужно уметь не только принимать, но и отдавать.       Тот неловко трогает его гениталии сквозь ткань, искренне и очаровательно стыдясь. Сашка приспускает штаны и без стеснения показывает напряжённый член. – Вот это дубинка, – Андрей от смущения всё сыплет пошлыми шуточками. – Неудивительно, что я сегодня сидеть не могу. – Потрогай, просто потрогай, – осипшим от волнения голосом просит Сашка, закрывая глаза, подталкивая его руку, накрывая своей, помогая чужим пальцам мять его член. – Не надо брать в рот, понимаю, это чересчур. Но ты же можешь погладить. Делай так, как ты привык, как себя трогаешь. Не бойся, мне всё понравится.       Андрей осторожно дрочит ему – делает это он гораздо привычнее и проворнее, чем подмахивал раньше, – и Сашку выносит от прикосновений узкой прохладной ладони. – Андрюша меня трогает, – стонет, изнывая от сладкой муки, судорожно сжимая его руку, активно вбиваясь в его кулачок, – мой Андрюша-а.       С тех пор Сашка всегда зовёт его Андрюшей во время интимной близости. В обычной обстановке – Андреем или Андрюхой.       Андрюша ловко дергает ладошкой его возбужденный член, внимательно глядя на него широко раскрытыми серыми глазами, в которых плескается искренняя семнадцатилетняя непорочность. Сашка тает, как масло на бутербродах, которые они всё никак не соберутся съесть. Ему безумно хочется ввести головку между мягких и тёплых губ и кончить ему на язычок, лишить невинности и нежный рот Андрюши – но тот явно не готов к такому, а Сашка поклялся не делать ничего насильно. Он кончает любимому мальчику в ладошку, отрывисто постанывая сквозь сжатые зубы и внимательно глядя на доброе, честное и светлое личико, представляя, как размазывает по нему свою сперму.       Хочу тебя, хочу. Со временем я всему тебя научу, ты будешь весь мой, везде, все твои укромные местечки будут мои. – Тебе ведь не было противно? – испытующе спрашивает, заглядывая в серые глаза, когда протирает ему ладошки мокрым полотенцем. Андрюша отрицательно мотает головой.       Сашка откладывает полотенце и порывисто обнимает его. – Андрюшенька, мой Андрюшенька…       Внимательно прислушивается – и не может разобрать, какое из двух сердец стучит чаще. – Мне нужно знать только одно… – Что, Сань?       Сашка кладёт ладонь ему на лоб, убирая волосы со лба, испытующе и требовательно заглядывает в глаза: – Ты теперь – мой мальчик? Мы встречаемся?       Андрей замирает, в его глазах плескается недоверчивость и сомнение. Но при этом они такие тёплые, такие радостные и нежные… – Не знаю, Саш. Всё так неожиданно и сложно. Мне нужно подумать.       Ничего. Он хотя бы не отказал сразу. Андрей всегда долго раскачивается и с трудом принимает решения, Сашка об этом знает. Не нужно его торопить. – Подумай, Андрюш. Подумай. Как ты скажешь, так и будет.       Все точки над «и» расставила Настя, увидевшая их за завтраком впервые после всех событий, которая сразу всё поняла и спросила Сашку, заговорщицки понизив голос: – Трахнулись всё-таки? – и, увидев его стыдливо отведённые глаза, радостно всплеснула руками: – Ну наконец-то! И пяти лет не прошло! Все мозги себе и мне вынесли.