Часть первая. Про бальнеотерапию, юмор и психоанализ.

— Расслабься, — не перестает говорить тому Данте, — дай ручью унести твою лодку по течению. Отпусти весла, ты уже натер руки. Медитация подразумевает расслабление внутри и снаружи. Медитация подразумевает собой полное расслабление и в тоже время сосредоточение на жизненных процессах. — Я расслаблен, — каждый раз говорит король Клевера в ответ, хмуря брови и обращая взгляд на собеседника. Куромаку следит глазами, как Данте молча перемещается ему за спину, зная, что Клевер будет чувствовать себя уязвимым, и сжимает чужие плечи до боли, которая заставляет выгнуться и выпустить весь воздух из лёгких. Внутреннее напряжение растет, пока чужие руки скользят по шее, спине, хрустят позвонками, словно ломая весь осевой скелет, чтобы он сросся заново. Куромаку шумно выдыхает и сжимает мышцы шеи прохладными пальцами. Держаться ровно стало в разы легче, что было довольно удивительно, после стольких лет тянущих болей в пояснице и шее. — Молодец, что держишься ровно. Но ты не расслабляешься. Даже после моих манипуляций плечи у тебя в напряжении. — Я не понимаю, чего Вы добиваетесь, — с присущим скептицизмом, Клевер поправляет очки и устремляет взгляд на псевдо-просветленного сукхватватца. — Того же, что и ты, когда принял решение строить на этой земле оздоровительный центр, — ответ застал Куромаку врасплох. Точно, он ведь приехал далеко не с политическим визитом. Его цель представляла из себя «поправить здоровье». — Отбрось формальности, — говорит Данте, вскинув руками, — чтобы тебе было легче, можно назвать это культурным обменом. В нашей оздоровительной культуре, для улучшения кровообращения люди всех возрастов посещают горячие источники. Слышал ли ты о бальнеотерапии, суть которой заключается в использовании минеральных вод? — Возможно, — Куромаку чувствует, к чему это всё ведёт, в конце концов, это должно было случиться. Конечно, он об этих источниках слышал. Культурное достояние Сукхавати, которое добавляет акцент пёстрой культуре этого странного региона. — Я понимаю, к чему Вы клоните. — Ты так быстро анализируешь суть разговора, потому что беспокоишься о времени? — каждый вопрос от Данте, будто нож в спину, он так четко понимает, кто перед ним и что представляет, видит своего оппонента, как сквозь кристально чистую воду с рудников на юге королевства Клевера. — Возможно. Дурная для вас привычка, верно? — Куромаку поправляет упавшие на лоб волосы, зачесывая их за ухо. — Наслаждайся этой жизнью и каждым словом, которое произносишь. Кто знает, когда ты больше в этом обличии этого сделать не сможешь. Слова показались Клеверу слишком мрачными, хоть и, как бы ни было противно признавать, весьма правдивыми. Когда он хоть раз останавливался на родине, чтобы лишний раз устремить взор на бескрайние поля, пасущихся коров или на проснувшихся после долгой зимы светлячков? Интересно, холодно ли этой ночью на родине? Всё ли гладко? Не было ли покушений на гонца, а доставил ли он все сообщения и документы? Смог ли уберечь наследника престола? Тяжёлая горячая рука опустилась на хрупкое на вид плечо Куромаку так до ужаса заботливо, что заставило содрогнуться. Последний раз его таким жестом заставляла обернуться Клео… Так давно, во время первой брачной ночи. Она была около двадцати лет назад… Их сыну уже почти двадцать? — Прошу за мной, — бархатный баритон выдергивает из вороха мыслей, которые Куромаку держал в ежовых рукавицах, давая им волю только по ночам. Давал вызывать им мигрени, выбивающие из строя, с которыми этот сор сливался в единый ком, единое чудовище, которое так жаждало пробить черепную коробку… Которые так заботливо забирала Клео около двадцати лет тому назад.

***

В небольшой деревянной коморке уже веяло жаром от источников. Клевер осматривается и слышит краем уха, как хлопковое кимоно падает на пол. — Чего ты стоишь? — голос из-за спины звучал приподнято, Куромаку точно слышал, что он улыбается. — Неужели собираешься погружаться в воду в одежде? Процедуры должны быть на голое тело, иначе какой же в них смысл? Или ты меня стесняешься? Что камень, что дерево, что мы стоим на одной ступени с природой. Обнажая себя, ты обнажаешь саму суть, нет ничего прекраснее, чем естество, мой дорогой друг. Куромаку медленно повернулся к Данте, смотря только на его лицо. — Что? Хочешь, чтобы я тебя раздел? — Нет, — с твердостью базальта в голосе произнес Клевер, вздохнув, и начав развязывать пояс традиционной одежды. — Только одно условие, — продолжает тот, заставляя Данте приподнять брови, — я останусь в очках. Идея была изначально провальной, но это был единственный лучик уверенности и твердости, который мог сохранить на себе Куромаку — без очков он потеряет ориентировку в пространстве. Открыв тонкую бамбуковую дверь, Клевер почувствовал запах соли и мокрого камня, обволакивающую кожу влагу. В миг покрывшись испариной, Куромаку обтер лицо полотенцем. Он пытался осмотреть местность, но пелена запотевших очков перед глазами не давала в полной мере узреть источники, лишая зрения насовсем. Одно лёгкое движение чужих рук и Клевер оказывается без тонкой оправы на переносице. — Придется нарушить твои условия, пан Куромаку, очки тебе тут совершенно не помогут, — будто ехидно произнес Данте, Клевер всё ещё слышит, как он улыбается, видя только пятна его рыжих волос. — Ты совсем плохо видишь, верно? — Не секрет, что я ношу их не просто так, — Куромаку щурился, стараясь вернуть хоть толику былой остроты глаза. — Предайся естеству, заставь себя открыть глаза и увидеть мир таким, какой он есть для тебя, — Клевер отчётливо слышал звук механизма и стук оправы, Данте сложил дужки очков. — Мутным? — открыть глаза было труднее, чем казалось, намного труднее, хотя такое простое действие, он не мог выполнить полностью. — Уверен, что это не самая удачная попытка трактовки бытовой ситуации в красивую цитату. Глаза Куромаку всё-таки открыл. Увидел вокруг пятна, цвета, которые были лишь очертаниями, он не мог придать им четкую форму. Он слышал от Клео, что художники специально щурятся, чтобы видеть пятнами, так как это помогает передать суть объекта, а не его строгие очертания. Её брат любил живопись. — Я помогу дойти, — сукхаватец бережно взял Куромаку за руки, которые казались на фоне чужих такими тонкими, словно ветки молодой вишни. — В самые горячие я тебя идти не заставляю, — говорит тот, потерянному Клеверу, который только мог хлопать ресницами, — но и на теплые мы не пойдем. Не ребенок ведь. Вы, северяне, знаю, что любите в душной комнате сидеть, потеть там внутри, задыхаясь от горячего пара. Это то же самое, только в воде. — В горячей воде выше шанс остановки сердца. — Не забывай, в чьей ты власти сейчас, пан Куромаку. Готов ли ты мне доверится и принять новый опыт? Клевер промолчал, скорее всего, на лице у него было всё отчётливо написано, без линз он чувствовал себя сам не своим. Слишком обнаженным. Потрогав камень под собой, Куромаку мягко осел на него, пока Данте не раздумывая, залез в воду, сопровождая свои действия громким вздохом. Клевер опустил пальцы в воду, затем ладонь целиком, отмечая для себя температуру воды. — Давай, спускайся, я помогу, — Данте вытянул руки, и Куромаку ничего не оставалось, кроме как принять предложение и окунуться. Резко вдохнув, Клевер не мог выдохнуть, он впился спиной в высокое каменное обрамление и обхватил чужую руку своей, до синяков. — Забыл сказать, чтобы ты был помедленнее. — Вы это специально? — Куромаку хмурился, правда, не понимал, смотрел ли он сейчас в чужие глаза. — Возможно, друг мой, всё возможно. Данте медленно опустился вместе с Клевером в воду, таща последнего за собой. — Горячая? — Уж боюсь представить, что на источниках горячее. Окунув в ведро с водой полотенце, снятое с шеи Трефа, Данте протянул его обратно Куромаку, вкладывая в его руку. — Чтобы не перегреваться. Когда ты в горячей воде, а на голове прохлада, то создаётся баланс температурных ощущений. — Благодарю. Могу задать вопрос? — влажная ткань опустилась на разгоряченную кожу лица, даря приятную прохладу. — Ты уже задал. Клевер посмотрел в сторону Данте, сощурив взгляд, стараясь показать всё своё недовольство. — Откуда у Вас такой интерес к моей персоне? — Ай, да не знаю. Смешной ты. — Исчерпывающе. — Со сколькими людьми ты ведёшь неформальные беседы? Куромаку сощурился, прикидывая: с сыном он разговаривал на «вы», с женой тоже. Почему-то одно простое обращение значило для Клевера куда больше, чем для других. — Не хочешь к себе близко подпускать? — Прекратите лезть ко мне в душу. — Нет, — сукхаватец хмыкнул и поменял позу, создавая течение горячего потока, к которому Клевер не привык окончательно. — Мы с тобой как Бодхисаттва и малая душа, что не может найти покоя. Мой выбор был давать людям свет, достигнув просветления, для этого я медитирую долгие годы, — заметив непонимание на чужом лице, Данте вздохнул. — Хорошо, давай поговорим на твоём языке. Каждому следствию есть причина. Часто ли ты задавался вопросом: «Почему?». — Вы пытаетесь мне рассказать про новомодный психоанализ? — Не совсем. Твой бутон ещё не готов раскрыться, я понимаю, но вижу, что ты жаждешь просветления где-то внутри, не снаружи. Тебя же тянет сюда. И то правда, однажды побывав в, казалось, беззаботной Сукхавати забыть и уехать становится тяжело. Тяжело возвращаться в серую обыденность, где нужно держать всё под контролем, хотя Клевер пытается контролировать всё даже сейчас. И ломается в попытках взять всё в свои руки. Пустить все на самотек, в «поток буйной реки»… Как же просто звучало и, как тяжело было на практике. — Как далеко ты не можешь видеть? — перевел тему Данте, снова меняя положение, — мне камни в задницу впиваются. Клевер посмотрел на ладонь, постепенно отводя её от лица, чтобы показать как можно нагляднее. — Где-то вот так. — У сына также? — Не знаю, — стало отчего-то неловко, Куромаку поджал губы. Его пытаются разговорить, узнать поближе — это казалось таким чуждым. В отличие от Данте, Клевер говорил коротко и по делу, ведя диалог, хоть временами он и расписывал огромные трактаты «кто и в чем оказался не прав» с обязательной доказательной базой. Факт того, что Куромаку почти ничего не знает про собственного сына немного кольнул. Из поколения в поколение, отцов не беспокоили дети, конечно, должен был быть контроль за обучением — они всё-таки будущие главы государства, им чужд быт простого человека. — Наше время вышло, — говорит король Бубен, встав. — Помочь подняться? — Что Вы имеете в виду? — Что-то ты подрастерял свою проницательность. Время пребывания на процедурах вышло, ты же не хочешь свариться, как рис? — Данте протянул руку и Клевер её принял, вытер лицо полотенцем от пота и вздрогнул от прохладного порыва ветра, нарушившего штиль. Куромаку глубоко вздыхает, пока его берут за запястье и ведут обратно в коморку с бамбуковой дверью.

***

–Так вот, чем в своё время у меня пропах пиджак, — Треф утирает непривыкший к дыму нос, прижав к нему тыльную сторону ладони. — Да, это благовония, ими окуривают дома и храмы, все эти запахи дают разный эффект, — Данте ставит странно пахнущую дымящуюся палочку на подставку из темного дерева и кладет рядом коробок со спичками. — Сейчас как раз самое время придаться медитации. — Какой дым может давать эффект? Эффект Плацебо? — Тебе лишь бы в чем-то усомниться и покритиковать. Дым уносит негативную энергию внутри тебя и приносит внутреннее спокойствие, успокаивая и физическое, и духовное, — Бубновый протягивает гостю подставку с аромопалочкой. — Походи по комнате, чтобы оберечь свое личное пространство и удалить все плохое отсюда. На юге нашей страны благовония используют также для связи с духами, нам точно стоит посетить один такой ритуал. — Я не особо верю в Господа или паранормальное, уж не в обиду вашим традициям… — Просто попробуй, — под взглядом Данте, Куромаку всё-таки сдается, берет подставку и медленно проходит по маленькой комнатушке, окуривая её по периметру. Голова уже начинала болеть от непривычного дыма. — У этого запаха есть название? — Да, — Бубновый явно ждал Клевера, чтобы начать одновременно сеанс медитации, простая вежливость. — Это бергамот и жасмин. Кстати, хорошо действует на мужское начало, у тебя ведь всего один ребенок, пан Куромаку? Вопрос застал врасплох, Клевер чуть не выронил благовоние, благо вовремя взял себя в руки. — Что, простите? — Ничего. Смешной ты. Куромаку ставит подставку с дотлевающей палочкой на небольшой столик и садится поодаль, да устремляет взгляд в приоткрытую дверь. На улице было жарко даже ночью, правда с редкими порывами, когда как в королевстве Клевера точно дул бы холодный ветер. Куромаку глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Ты должен расслабленно сосредоточится и созерцать. Обрести внутреннее и физическое спокойствие. Прислушайся к звукам, почувствуй, как бьется сердце и раскрываются твои лёгкие. — Что это за звук? — Цикады проснулись. Удивительные они создания, будучи личинками они зарываются в землю, чтобы проснуться через долгие семнадцать лет, дать потомство и умереть, повторяя цикл раз за разом. Многие не могут представить себе лето без пения этих созданий. У вас нет такого? — У нас только птицы поют, — Куромаку прикрыл глаза и пытался сосредоточиться, услышать всё и ничего одновременно, но ему будто все начало мешать. То он сидит неудобно, что очки давят ему на переносицу, то лобные пазухи бунтуют против странного запаха, то вдруг мысли в голову лезут. Он попросту не может успокоиться, он не может сидеть без дела, сейчас бы разложить канцелярию на столе или книги в алфавитном порядке, наиболее эффективно для работы разложить папки в собственном архиве или банально перечитать отчеты Курона о настроениях в ближнем государстве… Тут Куромаку почувствовал, как с него сняли тонкую оправу. Снова. Он не открывает глаз, лишь подрагивает ресницами от неожиданности. Клевер чувствует чужой палец на нижних губах, а после колкость и горячие чужие губы на своих. Как же давно он не целовался, как давно не ощущал ласк, сродни этим. Данте держал его лицо в своих руках и спускался ниже, достигнув влажными поцелуями ключиц, он остановился. Щеки и уши Трефа горели, налившись пунцом. Стало так жарко, у Куромаку сбилось дыхание и сердцебиение. — Восстанови свои процессы с помощью медитации, приведи мысли в порядок на этом сеансе. — К чему это всё было? — Тема для раздумий и дыхательных упражнений, — Данте прикрыл пышными ресницами глаза. — Я свободен от предрассудков, Куромаку, мы живём не единожды, но вряд ли я снова тебя увижу в данном воплощении, да и в последующих мы можем никогда не увидиться. Мы не можем быть едины, из-за нашего общего пола. К тому же, вы в браке, я в свою очередь, предан своим убеждениям. — Мой брак лишь формальность, — сказал после долгой паузы Клевер, вытирая лицо, что всё еще горело багрянцем, рукавом хлопкового кимоно. — Эмоциональная связь давно угасла. Хоть я и не совсем уверен в её былой подлинности. Домашний очаг, всегда лишь саднил. — Вопреки себе, — говорит Данте с улыбкой, — ты платишь мне той же откровенностью, что я даю тебе, я это очень ценю, — он пригладил Клевера по волосам, поправляя выбивающиеся пряди. — Нравится мне отчего-то видеть тебя таким. — Каким? — щеки благо гореть переставали потихоньку, правда сердце в груди всё еще аритмично билось. Клевер и не вспомнит хоть раз, когда испытывал подобное чувство. — Растерянным. Ты кажешься живым, а не механизмом, коим хочешь казаться — мне отрадно смотреть, что серые тучи открывают ясное небо. Бубен прижал Трефа к себе. Чем-то это было похоже на те самые искорки, которые вызывала Клео в самом начале их брака. Взаимная заинтересованность, желание… Но какими же холодными и до ужаса маленькими становились эти искорки, при сравнении с кострищем, которое пылало с каждым днём всё сильнее, за которое было так стыдно. И всё сильнее не хотелось уезжать в холодный серый дом, с серыми холодными стенами и серыми холодными обитателями. Тут было чувство того самого уюта и тепла, такого запретного и такого до ужаса желанного. Жеода дала трещины и почти готова расколоться для единственного человека.