***

В машине их было двое. Фриск болтали ногами, считая проносящиеся мимо столбы. На улице уже вовсю заливались оживившиеся с приходом весны птицы, благоухали майские цветы. Учебный год подходил к концу и, хотя их оценки оставляли желать лучшего, Фриск были в целом собой довольны. Они не могли дождаться летних каникул, чтобы всей семьёй отправиться в поездку, может, к морю, куда так хотели Андайн и Альфис, и Меттатон вернётся с гастролей, и папа будет делать барбекю, и... — эй, – окликнул их Санс, не отрываясь от дороги. Фриск кивнули, показывая, что слушают. На какое-то время в салоне вновь воцарилось молчание, – не напомнишь, какие у меня там были кодовые слова? Фриск зябко повели плечами, хотя было тепло. Странное начало разговора, но они всё-таки повторили знакомую фразу, не сдержавшись и фыркнув на последнем слове. — ага, спасибо, что напомнил, – Санс усмехнулся, – все ещё невероятно инфантильно, не находишь? «Да, вроде того» Молчание и «Почему ты спрашиваешь?» — проверяю свою память, – отчего-то эта фраза прозвучала устало и даже замучено. Обычно при семье Санс не позволял себе таких интонаций. В последний раз Фриск слышали такие интонации даже не от него самого, а от его потерянной души. Они отвлеклись от рассматривания мира за окном и повернулись к сидящему рядом монстру. Ссутулившийся, с опустившимися плечами Санс, буравивший дорогу перед ними пустыми глазницами, под которыми залегли синюшные нездоровые мешки, выглядел бесконечно, до невозможности, до боли уставшим, больным и даже несчастным, несмотря на словно прилипшую к лицу широкую ухмылку. Наверное, им предстоял серьезный разговор. — ...до сих пор моя лучшая шутка, не думаешь? – послышался смешок, и Фриск улыбнулись в ответ. Нет, они не думали, что эта шутка была хорошей. Они бы вообще предпочли, чтобы Санс об этом не говорил. Молчание после этого стало просто невыносимым. Фриск только сейчас заметили, что они ехали в тишине, радио не играло. Обычно Санс включал какие-то не претендующие на внимание слушателя песенки, дурацкие и детские, то ли потому, что в машине был ребенок, то ли потому, что любил их сам. — как считаешь, – привычный поддельный смеющийся голос выдернул Фриск из мыслей, – если у тебя есть особая сила, должен ли ты поступать правильно? По спине пробежал холодок. Фриск задохнулись, лишь спустя несколько секунд выровняв дыхание. Быть не может. Не может. Он... помнит? «Не знаю» Фриск пожали плечами, отвернувшись к окну. Смотреть Сансу в глаза не хотелось. В конце концов, чем дальше они от Подземелья... — ...ты ведь уже не можешь... отмотать назад? ты слишком далеко от точек сохранения, они ведь все остались... там... Фриск сглотнули. Диалог стремительно становился все более и более жутким, казалось, будто в машине холодало. «Не... не могу. И не буду» — так и думал. И снова повисла тишина. Тяжёлая, давящая, густая и темная, как кровь, и кровь повсюду, и дыхание сбилось, и от пения птиц гудит голова, от запаха крови и цветов тошнит, омерзительно, и пальцы до боли сжимают рукоять, рукоять из дерева, рукоять резная, нож – подарочный, подарочный – но не для них, кровь теплая, и они проводят пальцами по лезвию, и на пальцах остаётся кровь – чужая, чужая, чужая ярко-красно-теплая-жгуче-теплая-густая-тошнотворно-сладко-пахнущая кровь... И они пробуют кровь на вкус. – знаешь, бесит, – с щелчком включилось радио. Фриск будто вытащили из-под толщи воды. Были ли они... по-прежнему виновны? Грех отмененный, грех, обращённый вспять, считался ли он все ещё грехом? — бесит, что мне не хватает данных. ни черта не хватает, – Санс резко повернул руль: они въезжали на серпантин, – малость неудобно, когда твою память постоянно перезаписывают, ага? – он усмехнулся, словно в конце очень хорошей шутки. Фриск ничего не ответили. Нечего было отвечать. — но ты... ведь ты изменился, малец. во всяком случае, ты так говоришь. ты у нас теперь «хороший»... герой, спаситель подземелья... черт... – Санс переключил радиостанцию, начался джаз. Слишком уныло. Чересчур уныло, – удобно ты устроился. никто не вспомнит и не обвинит. Фриск обхватили себя руками. Никто не обвинит. Никто, кроме тебя. Это твоя работа. — скажи, теперь... ведь ты проделал огромную работу. прошел огромный путь, – Фриск слегка качнуло на очередном крутом повороте. Они поднимались все выше, – теперь ты как считаешь: может ли любой человек, даже самый ужасный... изменится... – Санс сбился, – если попытается? Нет. Нет. Никогда. Не Задавай Этот Вопрос. Никогда снова. «Ты же и так все помнишь...» «Все помнишь...» «Зачем тогда спрашивать?» Смешок. — во-первых, мне правда интересно, что ты сейчас думаешь. как ты считаешь. твое мнение, – и ещё один крутой поворот, Фриск начинало тошнить, – кроме того, мелочь... ни черта я не помню. а вот твои реакции многое показывают, и... – джаз задохнулся, началась реклама, – прошу тебя, скажи мне... скажи... ты эту фразу... слышишь впервые? Фриск ничего не могли ответить. Нечего было отвечать. Все оправдания собственному любопытству, собственной жестокости, собственной порочности, все, чем они сами себя успокаивали, превратилось в прах из-за одного вопроса. За окном проносились столбы, летели в мирном небе облака. Спасённый, чистый, светлый мир. Мир, в котором у них у всех был шанс на новую жизнь, на искупление, на исцеление... ...если ты сейчас ответишь честно, заговорил знакомый чужой голос, разрушишь для него все. Откажешься от своего шанса на новую жизнь. Откажешься и потеряешь все. Не выдавай меня, шепнула какая-то их часть, мерзкая и темная, плотоядная, какая-то часть, от которой человек не способен избавиться. И Фриск решили не выдавать. «Нет. Ни разу не слышали» Радио замолчало. — не лучшее время для вранья, малыш. Им нечего ответить. — я помню секунды полторы. плюс шрам подсказывает. плюс твои реакции. плюс кодовые слова для всех концовок... ...так вот откуда ты все знаешь. Умный Санс, наблюдательный. На свою собственную голову слишком наблюдательный. Неужели ты настолько мне не веришь, что ожидал, что знал, что продумал тот исход событий, когда я... — врешь-то ты зачем? Им нечего ответить. — малец, ты что, меня боишься? Да? Нет? Они не знают. Санс, конечно, может быть опасен – но он какой угодно, но не злой. Зла в нем нет. Зла в нем не было даже тогда, когда собственноручно им собранные бластеры сжигали их, Фриск, детское тельце до состояния обуглившегося шашлыка на собственных костях. Он делал это не из желания причинить боль. Он убивал их, потому что так было правильно. «Из-за того, что они сделаны из магии, тела монстров настроены на их ДУШИ» «Если монстр не захочет сражаться, то его защита ослабнет» «И чем безжалостнее намерения наших врагов, тем сильнее их атаки ранят нас» «Поэтому, если существо с мощной ДУШОЙ одержимо желанием убивать...» Вот они, Фриск. Существо с мощной Душой, убивающее и милующее по сиюминутному капризу. Поэтому бойтесь. Бойтесь. Бойтесь их. И в то же самое время... Чем меньше желания сражаться – тем ниже защита, чем меньше в Душе жестокости – тем слабее атаки... «1 АТК, 1 ЗЩТ» «Самый слабый оппонент» Тот, кто никогда не хотел сражаться. Тот, кто никогда не хотел насилия или кровопролития. Тот, кто всего-навсего исполнял свой долг – и, Фриск были честны с самими собой хотя бы в этом, чертовски хорошо его исполнял. Фриск были предателем. Фриск были убийцей. Фриск были чудовищем. И все равно – в тебе, самый слабый противник, не было желания размазать их мозги по потолку... Почему? Почему в своем милосердии ты решил быть настолько последовательным? «Нет. Я тебя не боюсь» — что тогда? тебе стыдно? приятель, в таких вещах лучше сознаваться. не запутывай лишний раз следствие. Санс слабо усмехнулся, снова резко крутанув руль. — ...следствие и само радо запутаться. не забывай, у меня информации ни шиша. так что... Снова поворот? У Фриск начинала кружиться голова. — ...будь другом, отвечай честно. ну или просто – отвечай. Было ли им стыдно? Были ли они виновны? Заслуживали ли они наказание? Заслуживали ли они второй шанс? После всей жестокости... После всей боли, что они причинили... И после этих беспристрастных «1 ЗЩТ, 1 АТК»... «Мне... очень жаль» «Я правда не...» Что «не»? Не хотели? Хотели, иначе бы не поступили так. Иначе не было бы чужого лица в отражении, не было бы удушливого запаха пыли, витающего вокруг, не было бы расползающегося по белой футболке багрово-красного пятна. И – набатом – не было бы обжигающего белоснежного огня, вылетающего из механической пасти, не было бы самой возможности разбиться, упав на потолок, не было бы заточенных костей, пробивающих лёгкие насквозь и превращающих Фриск в подгоревший шашлык. У каждого решения есть своя цена. И Фриск свою сполна заплатили – а сполна ли..? Достаточно ли они пострадали, чтобы считать свои грехи искупленными? Испытали ли они хоть толику той боли, которая застыла в насмешливом мертвом взгляде? Нет. Очевидно, что нет, и довольно бегать от правды. Решения Фриск ломали и калечили – но не их. В конце концов, они даже не знают, что значит быть сломанным. Они даже не знают, что значит по-настоящему сдаться. Они никогда не задумывались о том, чтобы перестать «продолжать попытки». Движение вперёд для них так же естественно, как и само дыхание, у них столько целей и мечтаний, столько стремлений – и столько способов достичь каждую цель, воплотить каждую мечту. Им даже в голову не приходило, что кто-то может просто не... хотеть продолжать. Что у кого-то может не быть цели или мечты. Что есть люди (или монстры, звякнуло в мозгу), заставляющие себя прожить ещё день. И ещё. И ещё. Ради семьи – ради любимого брата, конечно же. Просто ради того, чтобы не... расстраивать окружающих своих смертью. Жить, чтобы никого не огорчать. Жизнь как скорбная обязанность – что может быть хуже? Нет, Фриск и близко не понимают, что они сотворили. Они, как любой ребенок, неспособны мысленно охватить все последствия своих действий. Они не могут понять другого – понять других – и осознать, какое влияние на них оказывают из действия. Фриск – просто ребенок. Глупый, жестокий и сильный ребенок. Хорошо, что они это поняли. Наверное, с этого осознания и начинается взросление. Дыхание на секунду прервалось и снова вернулось в норму. Фриск зябко повели плечами, вслушиваясь в тягучий, унылый джаз – Санс, кажется, впервые включил в машине ту музыку, которая нравилась ему – они не могли заставить себя ответить. Они должны были заставить себя ответить. «Мы... не осознавали, что делали» «Мы не думали, что причиняем кому-то боль» «Мы просто... шли вперёд, потому что хотели посмотреть, что будет» «И ты сказал, что мы никогда не будем счастливы, потому что мы никогда не довольны» «Ты прав» «Мы могли сделать это – и поэтому считали, что должны» Фриск перевели взгляд в сторону водительского кресла – Санс внимательно вслушивался в их ответ и едва заметно вздрогнул, когда они повторили его слова почти точь-в-точь. Значит, он и эти реплики продумал заранее. Продумал и просчитал каждый исход. Потому что догадывался, что рано или поздно они решатся на этот путь. Потому что не верил в них. И правильно. «Но сейчас...» Ребенок облизал пересохшие губы. Голос предательские дрожал – они должны были звучать уверенно, торжествующе, победно. «...сейчас мы довольны. Мы счастливы. Мы достигли своей цели, да, не в первый раз, но теперь мы готовы просто быть счастливыми. Мы хотим прожить долгую жизнь... вместе со всеми... мы хотим быть счастливыми» «Не знаю, простишь ли ты меня...» Но можешь ли ты, пожалуйста, попробовать тоже стать счастливым?