Часть 11

Виктория почти бежала по коридору, она настолько была погружена в свои мысли, что практически ничего не замечала. Разговор с Йостом немного успокоил её, но внутри всё ещё клокотала тревога. Ей нужно было в гримёрку, нужно было собраться с мыслями, нужно было просто побыть одной и переварить всё это. Она уже почти миновала павильон, когда её взгляд наткнулся на знакомый силуэт в конце коридора. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле с такой силой, что стало трудно дышать. Он стоял, разговаривая с техником, и его громкий голос эхом разносился по помещению. Это был он. Йере. Это был он. Тот самый человек, которого она видела по телевизору и в соцсетях, но боялась встретить в реальности. Его можно было узнать мгновенно: та же короткая стрижка, тёмные волосы, карие глаза, живые и чёртовски знакомые, лёгкая небритость. Ничего не изменилось. Кроме Вики. Паника накрыла её с головой. В ушах зашумело, ноги перестали слушаться. Она резко развернулась, едва не споткнувшись о собственные ноги, и зашагала обратно так быстро, как только могла. Только бы он не заметил. Только бы не заметил... Проносилась одна единственная мысль в голове девушки, но было поздно. Его взгляд уже остановился на ней. Он что-то быстро сказал работнику и направился к ней, не отрывая глаз. — Вика? — его голос был спокойным, но в нем слышалось напряжение. — Стой! Боже, только не это... Она остановилась, чувствуя, как сердце колотится в горле. Ее руки дрожали, а дыхание стало прерывистым. Она боялась повернуться, боялась встретиться с ним взглядом, но тело словно застыло на месте. — Подожди, — он обогнал её и встал перед ней, преграждая путь. Дыхание было сбивчивым, и в его карих глазах мелькнула смесь эмоций — удивление, тревога, но не злость. Ни капли злости. — Ты… ты здесь. Виктория смотрела в пол, не в силах поднять на него взгляд. Грудь сдавило, дыхание стало поверхностным, прерывистым. – Я… — начала она, и голос сорвался. Глаза защипало от слёз. — Я не хотела… Я не хотела так расставаться. — Слова вырывались сами собой, сквозь спазмы в горле. — Я не хотела делать тебе больно. Я думала… думала, что так будет лучше для тебя. Что я не дам тебе счастья, что ты заслуживаешь кого-то другого, простого, а не… Я просто… я боялась, что если мы продолжим, я разрушу тебя. Своей работой, своими проблемами… я никогда не умела быть просто девушкой, которая ждёт тебя с ужином. А ты заслуживал именно такой. Ты заслуживал счастья… А я… я не умею делать людей счастливыми.... Она осеклась, чувствуя, как начинает задыхаться. И попыталась сделать глубокий вдох, но воздух застрял в горле. Виктория чувствовала, как паника накрывает ее с головой: сердце билось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди, руки тряслись, а в ушах стоял звон. Йере мягко, но настойчиво опустил её на ближайший стул, сам присел на корточки, оказавшись на уровне её глаз. — Я такая дура... Я все испортила... Я... — Эй-эй, смотри на меня, — Йере мгновенно оказался рядом, поддержав её за плечи. — Вика, дыши. Медленно. Вдох-выдох. Всё хорошо. Тише, смотри на меня. Она не могла. Она боялась увидеть в его глазах то, что видела в своих собственных — осуждение, обиду, злость. Но он мягко, почти невесомо коснулся её плеча. — Вика... — Он выдержал паузу, пока её дыхание не стало более ровным. — Не надо извиняться. Ты слышишь? Ты не должна просить у меня прощения.— тихо сказал Йере — посмотри на меня... Я не злюсь на тебя. Она подняла голову, и в его глазах не было ни капли гнева. Только спокойствие и тёплая, знакомая улыбка, от которой у неё когда-то перехватывало дыхание. — Ты... что? — её голос дрожал. — Я не злюсь на тебя, — повторил он, всё также мягко — Знаешь, я долго думал о том, что произошло. Долго злился, да. Первые несколько месяцев я ненавидел этот день, ненавидел твою записку, ненавидел себя. А потом я понял. Ты поступила правильно. Вика непонимающе посмотрела на него, в её глазах всё ещё стояли слёзы. — Правильно? Я бросила тебя в твой день рождения, Йере! Я ушла, оставив только дурацкую записку и подарки! Как это может быть правильно?! — Ты оставила мне лучший подарок в моей жизни, — тихо сказал он, и в его глазах мелькнула та самая тёплая искорка, которую она помнила. — Да, мне было больно. Сначала очень больно. Но это расставание... оно перевернуло всё. Я оказался в таком отчаянии, что у меня не осталось другого выбора, кроме как выплеснуть всё это в музыку. Я написал альбом, который изменил мою жизнь. Он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула гордость. — Ты возможно знаешь, я представлял Финляндию на Евровидении в прошлом году, в Ливерпуле. Песня "Cha Cha Cha" стала для меня всем. Мой сценический образ, моя музыка... Это было безумно, дико и абсолютно неожиданно для меня самого... Я никогда не думал, что мой эксперимент, сочетающий рэп, электронику и металл, так полюбят люди. Виктория не могла произнести ни слова. Она смотрела на него, и в ее голове не укладывалось, что ее поступок, который она считала самым большим провалом, привел его к успеху. — Это расставание... это был толчок. Я, наверное, никогда так не работал, как в тот год, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то похожее на благодарность. — Все эти песни, вся эта энергия на «Евровидении» ... Это всё оттуда. Это всё ты. Вика замерла, не веря своим ушам. — Теперь я понимаю, что это было нужно нам обоим, — продолжил Йере. — Я стал тем, кем стал, именно потому, что ты тогда нашла в себе силы уйти. Так что... спасибо. Вика судорожно выдохнула, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. В груди всё ещё болело, но к боли примешивалась лёгкость, освобождение от тяжёлого груза. — Ты представляешь, сколько я корила себя за тот день? — спросила она хрипло. — За то, что ушла... Что оставила тебя одного... Йере мягко покачал головой, и в его взгляде мелькнула тёплая грусть. — Знаешь, я перечитывал твою записку, наверное, сотню раз, — признался он, и в голосе послышалась лёгкая хрипотца. — Сначала я злился. Думал: "Как она могла? Как можно просто взять и уйти, даже не попрощавшись?". А потом я понял, что ты написала там правду. Ты хотела, чтобы я был счастлив. И знаешь что? Я стал счастлив. По-настоящему. — Спасибо, Йере, — тихо сказала она. — Ты не представляешь, как мне нужно было это услышать. Я так боялась, что ты возненавидишь меня, что я даже не пыталась написать... Думала, что сделаю только хуже. Йере покачал головой. — Никогда не бойся писать мне, — сказал он мягко — Даже если ты просто хочешь спросить, как дела, или прислать мем с котиком. Я всегда буду рад. Вика слабо улыбнулась. — Ладно, — неожиданно бодрым голосом произнёс он и хлопнул ладонями по коленям. — Давай закроем тему прошлого? А то у меня уже голова кругом идёт от всех этих эмоций. Мы теперь два успешных артиста, у нас есть прошлое, настоящее и, надеюсь, будущее. А сейчас время обеда между прочим. Вообще-то, я собирался пойти поесть, но компания у меня так себе была, только технический персонал и звукорежиссёр. И тут встречаю тебя... Может, составишь мне компанию? И судя по твоему состоянию, тебе надо поесть. Ты бледная, руки дрожат... - Пообедать? Отличная идея! - уже оживлённо и с улыбкой сказала девушка.

***

Лето 2012

Городская квартира в старом панельном доме. На диване лежит трёхлетний мальчик и держит в руках плюшевую овечку. Он мечется во сне, иногда всхлипывая. На лбу у него мокрое полотенце, которое Вика меняет уже в пятый раз за последний час. Она опускает руку в таз с холодной водой, выжимает ткань и аккуратно кладёт обратно на горячий лоб брата. Вика сидит рядом на полу, прислонившись спиной к дивану. Ей тринадцать. Но выглядит она старше своих лет — тёмные круги под глазами, худые руки, бледная кожа. На ней старая футболка и шорты. Она не сводит глаз с брата. — Мама ещё не пришла? — раздаётся слабый, хриплый голос. Максим приоткрыл глаза. Они блестят лихорадочным блеском. — Нет, — Вика говорит спокойно, но внутри всё сжимается. — Она на работе. Скоро вернётся. Она врёт. Мама не на работе. Мама снова где-то пьёт. С тех пор как отец умер, прошёл год, но мать так и не смогла прийти в себя. Сначала она плакала, потом замкнулась, перестала готовить, перестала замечать, что в семье нет денег даже на хлеб. Перестала замечать самих детей, а потом ушла в запой. А потом пришли «гости». Они приносили с собой бутылки, смех и странный запах, от которого у Вики кружилась голова. Мать смеялась вместе с ними. И не замечала, что её дочь сидит на кухне с голодным братом на руках. Когда «гости» перестали приходить, мать стала где-то пропадать. Домой она приходит редко, принося с собой запах алкоголя и пустые бутылки. Денег почти не осталось, а те, что откуда-то появлялись, мать пропивала. Вика медленно перевела взгляд на тумбочку, где лежал ртутный термометр. Она взяла его, встряхнула — столбик ртути послушно опустился вниз. Затем осторожно засунула термометр под мышку Максима. Она ждала. Секунды тянулись бесконечно долго. Через пять минут она вытащила термометр. Стеклянный столбик упёрся в красную отметку, от которой у неё начало бешено бится сердце. 39,9. Срочно нужны лекарства. Вика пошла на кухню и открыла шкафчик где они хранятся. Пусто. Только полу пустая бутылочка перекиси, пузырёк зелёнки и моток бинтов. Никаких таблеток. Никаких лекарств. Даже аспирина. В прошлом месяце мать взяла последние деньги, которые они копили, и исчезла на три дня. Телефона в доме не было — его отключили ещё зимой за неуплату. К соседям идти бесполезно: они либо не открывали, либо говорили, что «это не их проблемы». Вика перевела взгляд на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали половину первого ночи. За окном было светло — по-питерски светло, как бывает только в июне, когда солнце едва прячется за горизонт, окрашивая небо в бледно-сиреневые тона. Белая ночь. Она перевела взгляд на брата. Он лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Его лицо было красным и потным. — Всё будет хорошо, Макс, — прошептала она, чувствуя, как слова застревают в горле. Она сняла с него мокрое полотенце, которое уже нагрелось и аккуратно, стараясь не потревожить, подняла его с дивана. Он был почти невесомым — лёгким. Она чувствовала, как его тело горит. Вика накинула на него простыню и вышла из квартиры, прикрыв за собой дверь. Обшарпаная, зелёная, исписанная в граффити лестничная клетка пахла табаком, спиртным и другими мало приятными запахами. Она спустилась по лестнице, перешагивая через ступеньку, и вышла на улицу. До больницы было недалеко — всего двадцать минут ходьбы, если идти быстрым шагом. Она почти бежала, когда впереди показалось здание. Оно не было белым — скорее серым, с облупившейся краской, потрескавшейся штукатуркой и грязными окнами. Редкие фонари тускло освещали периметр больницы, а на фасаде красовалась старая вывеска: "Городская больница № 3". Единственный фонарь над входом тускло мерцал, то загораясь, то снова угасая. В больнице пахло хлоркой и лекарствами. Вика стоит у стойки регистрации с братом на руках. У неё спутанные волосы, круги под глазами, на футболке пятна от пота. — Здравствуйте, помогите пожалуйста — она старается говорить спокойно, но голос срывается. — У моего брата температура 39.9, ему очень плохо. Пожалуйста, примите нас. Женщина за стеклом — полная, с уставшим лицом и безразличными глазами — даже не поднимает головы. Она что-то печатает на компьютере. — Полис, направление, удостоверение законного представителя, — бубнит она, не глядя на Вику. — У меня нет полиса, — Вика сглатывает. — Но он болен, ему срочно нужна помощь! — Я же сказала: без документов мы не принимаем. Особенно несовершеннолетних без родителей. — Но это мой брат! Я его сестра! Женщина наконец поднимает голову. Её взгляд скользит по Вике — бледной, грязной, с больным ребёнком на руках — и становится ледяным. — Сестра не законный представитель. Где родители? Где мать? — Она... — голос Вики начинает трястись. — Она работает. Она не может прийти. Пожалуйста, я прошу вас! Он умрёт, у него температура под сорок! Женщина фыркает, откидываясь на спинку стула. — От меня вы что хотите? Я не могу нарушать закон. Ваша мать должна прийти с документами. Или бабушка, или опекун. А вы — никто. Вика чувствует, как внутри неё всё обрывается. — Но я могу дать согласие! Я его сестра! — Согласие — не документ, — отрезает женщина и отворачивается к компьютеру, давая понять, что разговор окончен. Она отходит от стойки. Никто им не поможет. Никто. Мать где-то пьёт. Лекарств нет. Документов нет.

***

Они сидели в столовой отеля, за столиком у окна, подальше от других людей. Столовая — большое, но уютное помещение с панорамными окнами, выходящими на серый, пасмурный город. За окном моросил мелкий дождь, небо было затянуто плотными свинцовыми облаками. В Швеции в мае такая погода была обычным делом: сыро, прохладно и неуютно. Йере сидел напротив Виктории, с аппетитом поглощая сливочную уху. Рядом стояла тарелка с запечённым картофелем и стейком, а на десерт он приберёг чизкейк. — Я надеюсь, это перекус перед нормальным обедом? — спросил Йере оглядывая блюда Вики. Паста с морепродуктами, греческий салат, пиалочка с ежевикой, виноградом и кусочками ананаса и баночка редбула. — А это что, ненормальный обед? — Удивилась девушка. — Нет. И тебе повезло, что тут нет моей mummo, за такой "обед" тебе бы пришлось объясняться перед ней. — Так, а я что-то не поняла, а что тебя не устраивает? — Суп где? — Я не люблю супы. — В смысле? Почему? — А тебя это е... Кхм. Мда, жалко музыку из головы включить нельзя — тихо, сама себе сказала девушка — Потому что суп - это вода, чисто чтоб набить желудок. Я люблю больше салаты, пасту, гарниры, ну в общем твердую пищу. — Ладно, допустим. А мясо где? — В пасте — Морепродукты это не мясо. Там белка нет. И энергетик? Ты серьёзно? Вот молодежь, всякую химию пьёте... —Говоришь как старый дед — уткнувшись в тарелку сказала Вика. — Старый дед? — усмехнулся — Значит опытный и мудрый. Тогда тем более прислушивайся к моему мнению — Он отпил из чашки чай и довольно вздохнул. — Как жаль, что тут не дают пиво, — сказал он, качая головой. — Тёмное, не фильтрованное, холодное пиво... Вот чего мне не хватает. — Пить в начале дня... Это... Как-то по русски... — усмехнулась девушка наматывая на вилку спагетти с морепродуктами. — Хотя, пиво это больше к немцам — Ой да ладно тебе, между нами и вами разница не велика. Вот например - баня. И у вас и у нас её очень любят. А еда? Морошка, лосось, оленина Девушка подняла одну бровь вверх. — Ну, да, согласен, оленина не так популярна, нотем не менее, у вас есть северные народы, которые разводят оленей. Так что... — Он уже перешёл на стейк и картофель. — Сомнительно, ну окэй — ответила Вика. На пару минут воцарилась тишина, а потом брюнет вдруг резко выдал. — Калитки — с гордостью сказал Йере — вот это тема. — Калитки? Ты про карельские открытые пирожки? — Да. Ведь изначально, это финская тема. А потом стала и русская. Так что, у нас очень много общего, просто многие об этом забывают. Он отправил в рот кусок картофеля и задумчиво посмотрел в окно. За стеклом моросил всё тот же мелкий дождь, и капли стекали по стеклу, размывая серый городской пейзаж. Повисла тишина. — Слушай, — начал он, — я видел новости. То, что говорят про твоё выступление... Про пропаганду. Это же полный бред. Я видел твой номер. Ты просто показала свою культуру. Что в этом плохого? Тем более, что не ты одна так делала — Не знаю... Я уже ничего не знаю... Моя песня — это не пропаганда. Это просто... ну, такой патриотичный вайб. Я показываю красоту своей страны, её культуру, архитектуру. Да, есть там и отсылки к армии, но разве это плохо — показать, что мы тоже можем быть сильными? А они назвали это пропагандой. — спокойно ответила девушка беря виноградину и закидывая её в рот — Но это ещё не самое удивительное, — добавила она жуя — В России меня внесли в чёрный список. Йере опустил вилку с чизкейком, да, он уже перешёл к десерту, и его лицо стало серьёзным. — В чёрный список? То есть... — Меня запретили — ответила Вика, будто разговор идёт о погоде. — Нельзя выступать на мероприятиях, давать концерты, и песни на цифровых площадках могут заблокировать. — Но ты же... ты же поёшь о России! Твои песни — это же буквально пропаганда, какая Россия хорошая! Это как вообще работает? — Я сама не понимаю, — ответила Вика, покачивая головой. — Видимо, мой патриотизм оказался недостаточно правильным. В один день я была любимицей публики, пела о том, как люблю свою страну. А на следующий день — черный список и враг народа. — Доедая фрукты сказала девушка — Знаешь, а у нас всё очень... Странно... И есть даже очень подходящая фраза, не про мою ситуацию, а в целом, «Воры и убийцы у него во дворце, а в тюрьме сидят честные граждане.»