IV. 432, 503, 1

      Как они стремились к бессмертию!..       Сколько работали, чтоб дотянуться до священного Грааля медицины! Они — дети величайшей из держав. И, провожая стариков в последний путь, шептали: однажды это закончится. Однажды бессмертие снизойдёт до них, смертных. Они заставят его снизойти.       Дайнслейф вырывает из груди меч бывшего друга. Стоит на пошатывающихся ногах, смотрит сверху вниз на труп, поражённый скверной.       Эдгето. Когда-то — второй человек в Змеях. Теперь — безумец, напавший на своего капитана.       Дайнслейф жмурится, поджимает губы, опускает голову. Кровь, лишённая помех, бьёт струйкой: перерублена артерия. Дайнслейф смотрит почти равнодушно. Боль ещё не дошла до разума; застряла в нервах по дороге. Скоро придёт, и тогда тело выгнет агония.       Пока Дайнслейф закусывает щёку изнутри, вздрагивает мелко и сжимает кулаки. Левая рука, человеческая, стискивает меч; когти правой впиваются в ладонь. Глаза жжёт, в груди — кислое, вяжущее чувство.       Дайнслейф перебирает пальцами, сглатывает и отворачивается от трупа.       Боль настигает его.       Раны могут опережать проклятие — он знает это давно. Могут с лихвой. Будь он на поверхности, он постарался бы устоять на ногах, и пусть Селестия видит: гордость Сумеречного Меча сильнее его скорби. Здесь — падает на колени. Следовало бы сделать это перед телом, почтить память: он оставляет их лежать на каэнрийской земле нетронутыми, не совершает обрядов погребения. Он вернётся через сотни лет — и увидит их так, будто оставил вчера.       Они не гниют. Не разлагаются. Над ними не собираются тучи насекомых.       И это так… неестественно.       Кислое жжение в груди смешивается с болью. Дайнслейф может отличить проклятие от раны: опыт. Он касается дрожащими когтями края порванного жилета; раскрывает. Смотрит внутрь собственных рёбер.       Ему ничего не грозит.       Бессмертие — их вера, их священный Грааль, их идол, принадлежит ему.       Сердце бьётся, открытое взгляду; перекачивает чёрную и алую кровь. В глазах мутится. Странно: он способен ощущать кровопотерю, но в какой-то момент ведущая к смерти дорога кончается обрывом — и его оттаскивает волоком к самому началу пути.       Крови не хватает сперва для мозга — Дайнслейф склоняет голову ниже, чтоб как можно дольше оставаться в сознании. Опускается на четвереньки, льнёт к земле — чёрной, мёртвой. Сейчас его кровь попадёт туда — и, возможно, однажды в будущем он вернётся — и обнаружит на этом месте маки?       Алые, алые маки.       Он помогал своему принцу растить их…       — Дайн, — шепчет голос. Дайнслейф резко вскидывает голову и ничего не видит: перед глазами — тьма.       — Дайн. Пойдём, взгляни. Я же говорил тебе, что сумею вырастить их под землёй!.. Им не так уж и нужно солнце!..       Это Дайн их поливал, это он рыхлил землю и удобрял, он подбирал лампы с ультрафиолетом. Это он вырастил маки — но Дайнслейф кивает: конечно, пусть его принц похвастается, он похвалит, и принц улыбнётся — нежный холодок посыплется в рану…       — Дайн.       Никого.       Когда-то говорили: четыреста тридцать первый от Воздвижения. И в этом слове — Воздвижение — была гордость, было величие.       Мы воздвигли. Мы построили. Мы создали.       И мы разовьём, взрастим, башня нашего города пробьёт землю и потянется к небесам.       Сейчас Дайнслейф говорит: пятнадцатый от катаклизма.       Сколько будет ещё?..       — Дайн.       Дайнслейф уже знает, что его тут нет.       — Дайн!       Глупо обманываться. К пелене перед глазами добавляется слабость в локтях и коленях. Близка тьма, и очнётся он живым.       Бессмертным.       — Дайн! Дайн, это я. Я здесь.       Где?       — Дайн…       Дайнслейф открывает глаза — пелены нет.       Пятьсот третий от катастрофы.       Девятьсот тридцать пятый от Воздвижения.       Первый от встречи с ним снова.       Дайнслейф не позволяет себе слабости на поверхности, потому что её видят боги, а боги злорадны — но здесь увидит лишь его личное божество, а оно милосердно.       — Дайн, всё хорошо. Я здесь. Снова то видение?       …это был всего лишь запах металла, которым понесло из окна от кузнечной мастерской. Тяжёлый, стелющийся по земле, напоминающий.       И сердце бьётся в запертой груди, и достать его может только принц — если протянет сквозь рёбра руку.