Дождь

Теплый летний дождь. Я люблю его. Помнишь, как мы шли под таким же вместе? Пожалуйста, скажи, что помнишь. Ты сидишь в старенькой беседке и смотришь куда-то вдаль. Ты думаешь. Мы обе, конечно же, знаем о ком. Я захожу к тебе под крышу. Мои волосы промокли и теперь торчат в разные стороны, но меня это не смущает. Даже, скорее, нравится. Я сажусь чуть поодаль. Мои внутренние ощущения определяют, что именно такое расстояние должно быть между нами сейчас. Я вижу твое лицо в полупрофиль. Дождь, кажется, только усиливается. Ты молчишь и все также не смотришь на меня. Я привыкла. И подавляю тупую боль, которая уже практически перманентно волнуется во мне. Я начинаю говорить первая. — Последний день смены. Ты все еще смотришь не на меня. Я думаю о том, что меня это раздражает. Хотя раньше я находила такое довольно чарующим. Это снова вгоняет меня в тоску, однако я стараюсь держаться. — И мы снова здесь… Мой голос падает на последнем слоге. Я ловлю себя на мысли, что играю на невидимого зрителя. Я ругаю себя за это, хотя другая часть меня говорит, что ты делаешь это постоянно. Боль снова волнуется. А ведь как-то на какой-то из лагерных игр я говорила, что склонна обвинять себя, а не других людей. Лгунья. — Да… Ты, наконец, отвечаешь, и я сразу оживаю, пристально смотря на тебя. Но ты пока молчишь. Я вспоминаю свое решение держать честь, поэтому думаю, что больше говорить пока ничего не буду. Так мы проводим в тишине несколько минут.  Я отвлекаюсь на дождь, и молчание постепенно перестает быть гнетущим для меня. Я отключаюсь, но твой голос снова возвращает меня сюда. — Мы больше не увидимся.  Я смотрю на тебя. Меня накрывает радость. Я, конечно, этого не показываю, но то, что ты наконец-то говоришь о нас, делает меня невероятно счастливой. Может, еще не все потеряно… А потом я вспоминаю.  — Ты про вас..? Я делаю многозначительную паузу. По твоей щеке стекает эфемерная слеза, и ты отворачиваешь голову. Моя эйфория тут же пропадает. Ответ больше не нужен. Я мысленно вздыхаю — вздохнуть открыто я не решаюсь, дабы не сделать тебе больно. — Ну, почему, может увидитесь. Вы же теперь ближе друг к другу, чем раньше.  Я говорю, как делала это раньше. Но в моих словах нет искренности. Они звучат, потому что должны звучать. Я сама слышу ту апатию, которая скользит между каждым произнесенным звуком. Мне тяжело говорить, я не хочу этого делать. Я молюсь, чтобы ты этого не заметила, но в то же время это моё самое большое желание. — Да… Снова эта многозначительная пауза. Я не знаю, куда деть свои конечности. Мне плохо, но я не чувствую ничего. Я ругаю себя за это. Как я могу чувствовать себя плохо, если ничего не происходит? Как я могу не чувствовать, если рядом ты? — Думаю, я парню из отряда нравилась. Он на меня так смотрел, а потом так расстроился, когда узнал, что подарок на тайного друга был от тебя, а не от меня. Ты горько усмехаешься, а я сжимаюсь. Я уже забыла про этот триггер. К сожалению, со временем легче не стало. Я снова мысленно даю себе пощечину за излишнюю театральность в своей голове. Я всегда сдерживалась. Но сегодня последний день смены. — Зачем ты так мне говоришь? Ты, наконец, поворачиваешься ко мне, и я мысленно воплю от радости, что смогла получить от тебя реакцию. Хотя в этот же момент мне хочется вернуться на десять секунд назад и заткнуть себя, лишь бы ничего не говорить. Но уже поздно. На твоем лице я вижу искреннее, почти детское изумление. — В каком смысле? — Ты никогда не думала, что мне обидно? Ты думаешь. Я заставляю себя смотреть тебе в глаза, хотя и не вижу их. Твой взгляд блуждает. — Ты никогда не говорила. И ты абсолютно права. Мне внезапно хочется извиниться, что я так глупо взбесилась, да еще и тебя попыталась обвинить. Я отворачиваюсь, смотрю в сторону, и коротко отвечаю: — Да. Ты тоже отворачиваешься. Я мысленно надеюсь, что ты спросишь меня о чем-то. Что мы поговорим, но ты лишь заправляешь рукой назад свои волосы. Я помню, как восхищалась их необычной способностью виться и быть прямыми одновременно. И помню, как убеждала тебя в том, что это невероятно круто. Сейчас я отчаянно пытаюсь увидеть ту красоту, которая забирала моё дыхание, но ничего.  — Я, кажется, начала принимать себя. Смысл доходит до меня сразу. Я ничего не чувствую, хотя мысленно подмечаю, что когда-то эти слова сделали бы меня счастливой на весь день. Мне все равно. Я отвечаю, но снова сухо и безэмоционально. — Я очень рада это слышать. Уверена, ты слышишь мою фальшь, поэтому молчишь. А возможно ты просто молчишь, потому что не считаешь нужным отвечать. Мне отвечать. — А… Как у тебя с тревожностью? Чувствую неловкость. Моя вера затухает с каждым новым словом. — Никак… Ты многозначительно молчишь. Я смотрю на тебя вопрошающе. Ты снова убираешь волосы и откидываешься назад, вдыхая воздух. Движения у тебя всегда получались красиво. Я смотрю на это, и в моем теле перебираются сразу несколько чувств: мне тошно, мне завидно, я злюсь и я ничего не чувствую. Помню, ты говорила, что занималась танцами. И бросила, потому что быстро добилась успеха. Как и во всем. — Я бросила таблетки. Я мысленно стону. Мне очень не хочется говорить, но я понимаю, что у меня снова нет выхода. Все-таки это последний день смены. Я стараюсь говорить максимально участно, хотя пора бы уже смириться. — Ты ходила к врачу? Ответ очевиден. — Я сама все это учила. — Но ты же говорила, что так делать нельзя. — Нельзя. Ты делаешь паузу и думаешь. — Неверное… Я собираю остатки сил в кулак. В конце-концов, здесь хотя бы получается более-менее диалог. — Может не стоит?  — У меня нет выбора. Я не готова расспрашивать. И смиряюсь с тем, что сделаю тебе больно, не расспросив тебя дальше. Мне плохо от того, что я дошла до молчаливого согласия твоего саморазрушения. Откуда-то появляется решимость. Я выпаливаю, пока она не ушла. — Ты хочешь поговорить про нас? — Нас? Я выдерживаю паузу. Это маленькая месть тебе. Я ненавижу себя за это. — Ты понимаешь о чем я говорю? Я смотрю на тебя в надежде увидеть ответ, чтобы понимать, как мне продолжать. Я давно перестала заботиться о твоих чувствах, поэтому сейчас я хочу увидеть отражение твоих страданий. Я хочу верить, что страдала не я одна. Возможно, это всё решит? Но я внезапно перестаю видеть. Я вижу твой силуэт, твой образ, но твое лицо ускользает от меня. Смирившись, я решаю продолжить. I don’t love you like I did yesterday — Ты еще хоть что-то ко мне чувствуешь? Ты молчишь. Молчишь долго. Дождь все еще тарабанит по крыше беседки.  — А чувствовала хоть когда-то? Я не хочу плакать. Но внутри меня все сухо. Я жутко устала. Шум дождя смешивается с белым шумом. — Хорошо. Я встаю и поворачиваюсь к тебе. — Тогда… я могу только пожелать тебе удачи? Я улыбаюсь и протягиваю руку, которую держу за спиной. Ты смотришь на меня. Я все еще не вижу твоего лица, но отчетливо чувствую в свой левой руке нож. Ты медленно поднимешь руку, но потом роняешь её.  — Мы еще увидимся. Твой голос звучит странно. Незнакомо. Я опускаю глаза на твою грудь и вижу, что твоя одежда пропитана кровью. Я киваю, хотя мы обе знаем, что это неправда.  Я выхожу из беседки. Ужасно хочется обернуться, но я не даю себе этого сделать. Моя одежда намокает под дождем. Кажется, я отошла уже достаточно далеко. Мне тяжело идти, что-то колет в боку. Я думаю о том, есть ли мне куда идти. Потом есть ли куда пойти тебе. Потом я вспоминаю про нож за спиной. Разжимаю руку, но там его уже нет. Я осматриваюсь и вижу кровавую дорожку в лужах, которые я миновала. Я поднимаю взгляд чуть выше и вижу нож в своем боку.  Возможно, мы обе это заслужили. В конце-концов, это последний день смены позапрошлого года. Которого никогда не было.