Часть 1

      Сэм ещё не успел привыкнуть к этому. Дин, безусловно, описывал, каково ему было в Аду. Кроули, Лилит, Мэг — все они рассказывали, что Ад это боль, огонь, пытки. Ад — это Ад. В Библейском смысле, в привычном всем выражении и понимании. Но увидеть и прочувствовать это на себе — совершенно другое.       Под его кожей ярким светом горели огни, что раскинулись, словно паутина, от висков до кончиков пальцев. Может, то были сосуды. Вены там, артерии. Может — струны души, которые здесь отражались более явно, нежели на Земле; его жизненная сила, угасающая стремительно и, наверняка, бесповоротно. Тело всё ещё было на месте, хоть и не в лучшем состоянии, и служило щитом против пыток самой разной тяжести и изощрённости.       Сэм не надеялся, что его вообще спасут. Он сам подписал себе контракт на ссылку в один конец. Без надежды на освобождение, без возможности избавиться от собственных страданий, но зато с малейшим проблеском счастья, что Дин с семьёй, с Лизой, которая, наверняка (он так на это надеялся!), приняла его к себе.       И всё же… Так хотелось разрыдаться, перестать сдерживать собственную слабость и рвущиеся стоны от боли, которую уже не могло сдерживать тело.       Люцифер почти сразу же, как только Сэм ударился о каменный пол, начал его избивать, ломая кости, оставляя сильнейшие гематомы, в то время как у человека из горла плескалась кровь, и зубы с лёгким стуком падали рядом с ним. После к брату присоединился и Михаил, обжигая Сэма своей благодатью. Винчестер надеялся, что он так поступает только с ним, что Адам в порядке. Его Сэм видел всего раз.       Когда старший архангел готов был убить человека, по чьей вине они все и оказались здесь, по чьей вине и пострадало его непомерное эго (спалëнная чёрная кожа ещё долго не могла зажить), послышался тихий голос Адама, который поначалу вообще походил на шёпот: «Михаил, прошу, не нужно». В остальных случаях архангел скрывал Адама, прятал за своими крыльями, чтобы Люцифер не смел даже взглянуть на него или рассматривать как потенциальное тело для пыток. Если бы, конечно, Сэм ему надоел, что, наверное, никогда не случилось бы.       Поэтому ему нужно было держаться. Впиваться зубами в кожу, пахнущей гарью и палëным мясом, кусать язык до крови, а потом давиться ею же, но когда просят, а просили, обычно, крайне убедительно, — кричать. Так громко, как только он может. Делать всё, лишь бы оставаться сильным в глазах самого себя и, как бы это не звучало абсурдно, других обитателей Клетки. Он понимал, что им всё равно, что по крайней мере Люцифер видит его истинные чувства, его страх и боль, но это, на удивление, придавало ему уверенности. Так было пока он имел тело, его незаменимый щит.       Сэм не знал, сколько прошло времени, но казалось, что очень много. Люцифер с Михаилом о чём-то спорили. В очередной раз. Енохианский язык резал слух, но Сэм научился немного его понимать. Даже пытался разговаривать. Получалось плохо.       За стенами Клетки среди таких привычных звуков цепей и раскатов грома стали слышаться громкие хлопки, похожие на тяжёлые взмахи крыльев. Архангелы мгновенно насторожились, и даже Адам поднял глаза вверх, выглядывая из-за широкого плеча Михаила. Сквозь щели виднелась фигура, чей-то тёмный силуэт, обрамлённый светом. И у него были крылья. Не сильно длинные, в отличие от архангельских, ещё и чёрные, как смоль. Это можно было заметить даже в состоянии плохой видимости, потому что они выступали ярким контрастирующим пятном на фоне почти что белого света. Словно обожëнные, или этому ангелу просто не повезло уродиться с такими крыльями, ведь обычно перья были окрашены в светлые оттенки, но чёрные — очень редко, даже исключительно.       Пока Сэм утопал в своих мыслях, фигура вцепилась в стену, к которая была ближе всего к нему. Он отшатнулся от неожиданности и некоего удивления. Немногие существа в этом мире, тем более ангелы, рискуют подходить так близко к Клетке. Фигура, свет которой слепил глаза, прошла сквозь решётчатую стену, чем вызвала негодующий и обескураженный вздох Люцифера. Сэм пытался отползти, но его крепко схватили за ногу, не давая вырваться. Инстинкты говорили ему вырываться, но сознание упрямо твердило: «Это твой шанс! '       Тëмная рука, что стремительно приближалась к его груди, внезапно обрела знакомые черты. Чуть шершавая ладонь, чёрная полоска пиджака, а после — бежевый плащ, знакомый до слëзной рези в глазах.       Неужто?.. Кас?.. Его и вправду спасут?       Но вместо этого знакомая рука погрузилась в его грудь, как если бы это была вода. Страшная боль пронзила всё его тело, огоньки под кожей вспыхнули ярким светом и тут же начали гаснуть, затухать, начиная от кончиков пальцев и заканчивая тем местом, где находилась рука Кастиэля. Ощущения, словно с него разом сдирали кожу, со всех участков, оставляя лишь обнажённые мышцы. Сознание начало меркнуть. Он уже не мог контролировать своё тело, а вместе с тем угасала и боль, становилась уже не такой важной. Последним его воспоминанием был чётко видимый образ Каса и собственное тело у него на руках с безвольно свисающими конечностями…       Это было странно. Как если бы вы утратили возможность осязать, но при этом всё ещё могли двигаться. Сэм не сразу заметил свечение, исходящее от него и образующее своеобразный ареол вокруг. Не сразу заметил и взгляды, что были направлены на него: непонимающий — Адама, сомнительный — Михаила, хитрый и предвкушающий — Люцифера. К тому же последний медленно стал подходить к нему. Тонкие пальцы со слегка заострёнными ногтями коснулись Сэма, пока того колотила дрожь.       Сэм со страхом наблюдал, как закрываются глаза Люцифера. Мгновение, и боль охватывает руку, словно огонь распространяясь дальше по всему телу. Гораздо больнее, чем раньше. Острее, чувствительнее. Хуже. Выражение «болит душа» для него теперь стало буквальным. И больше ничего не будет прежним.       Раны, которые оставлял Люцифер на протяжении многих десятилетий после того, как в Клетке осталась одна только истерзанная душа, отпечатывались шрамами прямиком на жизненной энергии Сэма. А когда его жгли, резали, ломали кости, он выкрикивал не имена архангелов, что издевались над его душой. Он с ненавистью и горечью выкрикивал в чёрные стены злое:       — Кастиэль!