Часть 1

Каждый раз, когда Чону прикасается к Доёну, тот реагирует одинаково: сначала замирает, словно боясь спугнуть руку Чону, а потом тянется следом за прикосновением, стремясь продлить его хоть на мгновение. Чону знает, что Доён делает это ненамеренно. Иногда после этого на его лице так явно читается досада на самого себя, что Чону даже немножко становится его жалко, но разве можно перестать дразнить того, кто так непосредственен в своих реакциях? – Зачем ты меня всё время трогаешь? – спрашивает Доён почти обиженно, в очередной раз против воли замирая под руками Чону. – Потому что ты мне нравишься, – объясняет Чону ему, как маленькому ребёнку, наглаживая его по голове. – И ты меня тоже трогаешь, так что всё честно. Волосы Доёна восхитительно шёлковые, и улыбается он так широко, что, должно быть, у него болят щёки. Чону ерошит его волосы, собирает чёлку в маленькую пальму и смеётся, глядя на своё творение. Доён чистый, как первый снег. Чону хочется оставить на нём свой отпечаток. Чону дразнит его, целуя в щёку и выпрашивая ответный поцелуй. Доён хотел бы поцеловать его, но делает всё, чтобы отмазаться. Иногда Чону кажется, что любит его Доён тоже против своей воли. Наверное, с большей охотой Доён любил бы кого-нибудь другого – или, может быть, не любил бы вообще никого, но разве чистые души могут не любить? – Что такого трудного в поцелуе? – притворно ноет Чону. – Ещё немного, и я решу, что я тебе противен. Доён возводит очи горе и от смущения никак не может перестать смеяться. – Доён, ну почему ты такой? – Я?! А ты почему такой? И… и не смотри на меня так! – Как? – Вообще никак не смотри! Чону отворачивается, всем своим видом демонстрируя обиду. Он знает, что Доён почувствует себя виноватым, и тогда из него можно будет верёвки вить. Отсмеявшись, Доён какое-то время смотрит на Чону, решая, что делать, а потом, не придумав ничего лучше, осторожно тыкает его в щёку пальцем. – Так сойдёт? – Я с тобой не разговариваю, пока не поцелуешь, – Чону надувает губы, краем глаза наблюдая за ним. Доён может быть упрямым, но в итоге всегда сдаётся. Может быть, – думает Чону, – в этом и заключается цель его упрямства: сдаться после борьбы. – Иногда я тебя ненавижу, – вздыхает Доён. Чону продолжает его игнорировать, и тогда Доён несмело кладёт руку ему на плечо – и быстро целует в щёку c тихим «чмоком». Его губы прохладные и чуть влажные. – Доволен? Чудовище. Чону расплывается в счастливой улыбке и милостиво прощает Доёна. Доён знает, что сам виноват в своих бедах. Он даже помнит тот момент, с которого всё началось: он провожал Чону до дома после затянувшихся посиделок, и Чону был пьян и то и дело хватался за его плечо. Так они шли по тёмным, уже почти безлюдным улицам (Доёну запомнилось странное ощущение заброшенности окружающего мира и витающий в воздухе туман, оседающий водянистым привкусом на языке), и в какой-то момент Доёну показалось, что так легко было бы поцеловать Чону сейчас – и назавтра свалить всё на то, что они оба были пьяны, хотя на самом деле Доён был трезв. Лучше бы он сделал это тогда. Эта фантазия, неосуществлённая, засела в его голове, и он продолжил мечтать о губах Чону, гадать, насколько мягкими они оказались бы, каким был бы поцелуй на вкус и какое ощущение оставил бы после себя. Каждый раз, когда Чону прикасается к нему (а Чону делает это при каждом удобном случае), Доён думает об этом неслучившемся поцелуе. На дне рождения Юты Чону сидит вплотную к Доёну и наглым образом таскает еду у него из тарелки. Доён принципиально не замечает этого – для Чону ему не жалко ничего, тем более еды, которую не он покупал, – но в какой-то момент Чону начинает его бесить. Доён ловит его руку, уже занесённую над его тарелкой, и прижимает к столу. Чону, в этот момент спорящий о чём-то с Ютой, даже не запинается, и тогда Доён наконец-то понимает, что именно его реакции Чону и добивался. Однако, поймав его руку, Доён уже не может её выпустить. Чону продолжает что-то говорить, в голове Доёна всё плывёт – в этот вечер он действительно пьян, хоть и (к сожалению) не до невменяемости. Рука Чону тёплая и такая мягкая, что Доёну хочется потереться о неё щекой (ещё одна мысль, которая теперь будет преследовать его). Не глядя на Доёна, Чону выпускает зажатые в пальцах палочки и осторожно поворачивает руку, сжимая ладонь Доёна в ответ и поглаживая большим пальцем его запястье. У Доёна перехватывает дыхание. Не в силах удержаться, он тоже гладит руку Чону, обводит кончиками пальцев линии на его ладони и ведёт дальше, по синеватым венам на запястье, забирается под кофту, где кожа горячее, и всё ещё не может остановиться. Это ужасно, потому что всё происходит за столом, на глазах у всех, и в какой-то момент Доён встречается взглядом с Джонни. – Там есть свободная комната, если что, – говорит тот с усмешкой, и только тогда Доён находит в себе силы оторваться от своего занятия. Юта изображает отвращение, хотя сам тем же вечером держал Марка за руку, а Марк смеётся в голос и никак не может успокоиться. Доён отворачивается, чувствуя, как горят щёки, и, в довершение всех бед, представляет себе эту комнату: в ней темно, и чужая кровать покажется холодной, когда Чону уложит его туда; Чону будет прикасаться к нему, и первое время Доён не сможет пошевелиться под его руками – может быть, даже дышать не сразу сможет. Эта фантазия такая яркая, что заслоняет собой реальность, и только большим усилием воли Доёну удаётся взять себя в руки. Шумно вдохнув, он оглядывает сидящих за столом. «Слабак», – читается в лукавых глазах Чону. Доёну вдруг кажется несправедливым, что ржут все только над ним, хотя Чону ведь тоже гладил его руку, – и Чону ржёт вместе со всеми. – Не боишься, что однажды ты так напьёшься, что полезешь к Чону сосаться? – невозмутимо спрашивает Джонни. Не выдержав, Доён встаёт из-за стола. – Да идите вы, – говорит он и, покачиваясь, бредёт в ванную. После этого случая Доён старается избегать Чону. Рядом с ним он чувствует себя уязвимым, чувствует стыд за тот вечер и за свои мысли, о которых Чону наверняка уже догадался. Хуже того, в глубине души его мучает обида. Для Чону он всего лишь шутка. Может быть, даже и не друг и уж точно не тот, о ком Чону стал бы мечтать. Чону просто нравится видеть его растерянность. Нравится ставить его в дурацкое положение и смотреть, что он будет делать. Доён больше не хочет участвовать в его играх, но перестать мечтать о нём – не может. Он, впрочем, надеется, что рано или поздно эти мечты пройдут сами собой, как проходят сны и болезни, хотя сейчас ему становится только хуже. Раз за разом он представляет поцелуи, прикосновения, которых ему так отчаянно не хватает, что, кажется, его кожа саднит, когда он вспоминает о Чону. Представляет тело Чону, мягкую кожу и крепкие мышцы, представляет его совсем без одежды. Доён хотел бы, чтобы Чону тоже замер под его руками – это было бы хотя бы честно. – Куда ты пропал? – спрашивает Чону, поймав Доёна в сквере, куда тот ходит каждые выходные. – Мы не виделись почти две недели! Я так соскучился. Чону протягивает руки, чтобы обнять Доёна, но тот отодвигается. – Что случилось? Я обидел тебя чем-то? Доён качает головой. – Ничего не случилось. Я просто был занят. И прекрати хватать меня. Это раздражает. Чону растерянно смотрит на него, всё ещё протягивая руку, и Доёну вдруг бросается в глаза, как легко он одет: тонкая курточка, шарф болтается вокруг шеи, как будто повязан для красоты, а не для тепла, шапки нет, и в пушистых волосах Чону путаются несколько снежинок. Доён вздыхает. Чону весь такой нелепый и трогательный, как потерявшийся большой щенок. – Давно меня ждёшь? – Не знаю. Давно. Не выдержав, Доён подходит к нему и начинает поправлять на нём шарф. – Пойдём куда-нибудь в кафе. Ты уже зубами стучишь. – Пойдём, – легко соглашается Чону – и ловит Доёна за талию. Доён снова ничего не может поделать с собой и покорно замирает. Чону улыбается – его улыбка непривычно кроткая – и прижимается лбом ко лбу Доёна… …и это так похоже на то, о чём Доён мечтал, что его тело реагирует быстрее, чем он успевает подумать. Доён целует Чону, прямо в губы, скользит языком в его приоткрытый рот, так что никак уже не сделать вид, что это был дружеский поцелуй. Он успевает заметить, что губы Чону нежные-нежные, на языке вкус клубничной жвачки, а сам поцелуй слаще мёда. – Ух ты, – выдыхает Чону, когда Доён испуганно отстраняется, не зная, стоит ли убежать или уже поздно. Доён делает шаг назад, но Чону кладёт вторую руку ему на шею, скользя холодными пальцами под воротник пальто и свитера, и Доён останавливается. – Не уходи, – шепчет Чону и целует его в ответ, крепко держа. Доёну кажется, что всё происходит против его воли. Он приоткрывает рот для поцелуя, сам того не желая, прижимается к Чону всем телом и ласкает его язык у себя во рту – и всё это только потому, что не может противиться его прикосновению. – Почему всё так? – спрашивает Доён, когда Чону заканчивает поцелуй. Ему хочется заплакать, или ударить Чону, или снова поцеловать, и он никак не может совладать со своими эмоциями. – Это несправедливо – то, что моё тело подчиняется тебе, а не мне. Чону тихо смеётся ему в губы. – Это нормально, – он произносит это мягко, терпеливо растолковывая очевидные для всего мира вещи. – Так бывает, когда любишь кого-нибудь. – Я не… – пытается сказать Доён, но губы его не слушаются. «Серьёзно?» – читается во взгляде Чону. Он молча ждёт, сможет ли Доён сказать, что не любит его. Доён не может. – Боже. Я люблю тебя, – вместо этого произносит он и сам поражается своему признанию. Чону, кажется, оно не удивляет вовсе. Доён смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами, и едва заметно вздрагивает, когда Чону гладит его по щеке. – Всё хорошо, – улыбается Чону и, как ни в чём не бывало, добавляет: – Я тоже тебя люблю. Несколько секунд Доён смотрит на него в неверии. – Это правда, – говорит Чону, и Доёну приходится ему поверить, ведь нельзя не верить тому, кого любишь. – Иди ко мне. Закрыв глаза, он кладёт голову Чону на плечо. Ему так хорошо, как не было никогда в его фантазиях – наверное, потому, что в фантазиях Чону никогда с ним не оставался, да и вряд ли любил его. – К чёрту кафе. Пойдём лучше к тебе домой, – ласково шепчет Чону ему на ухо. – Там тоже есть свободная комната с пустой кроватью, и ты будешь моим, такой милый и послушный в моих объятиях, а я попробую быть твоим…