.

      Только телефонный разговор с женой был закончен, как трель звонка раздалась снова — на этот раз звонил начальник. Устало отвечая на эмоциональную тираду: «Да, Геннадий Антонович», «Нет, Геннадий Антонович», «На контроле, Геннадий Антонович» и все в таком духе, Виктор Вячеславович смотрел в окно своего крошечного кабинета, который он делил с секретаршей, давно ушедшей домой.       На детской площадке с громкими счастливыми криками носились дети, кажется, играя в войнушку, стреляя друг в друга кто из игрушечных пистолетов, а то и палок, как когда-то он сам. Во всех новостных телеграм-каналах, что не пост, все речь о том, как сильно нынешние дети отличаются, и что «А вот в наше время…», но вот они — бегали, а не сидели в телефонах.       Виктор Вячеславович страшно устал. Отпуск у него был всего полтора месяца назад, но с женой и двумя детьми это разве отдых? Даже рыбалка с мужиками — не то.       То ли дело, в детстве на даче.       Проснешься в пустом доме, потому что взрослые уже на огороде, возьмешь в холодильнике сладкого молока, которое по вкусу чистая земляника, потому что соседка — тетя Глаша — пасет свою корову в том самом поле, где этой земляники видимо-невидимо. Натянешь шорты, да выцветшую футболку, выйдешь на крыльцо. А оно поскрипывает по шагами тихонько, не стоном, а шепотом. Воздух свежий, даже чуть-чуть пьянящий, не то что в городе.       Шумно, хоть и тихо. Над клумбой с бархатцами жужжит толстяк шмель, вдалеке гудит электричка и лает нестройным хором стая дворовых псов, со стороны леса слышится похожее на звучание трубы протяжное «му-у-у-у-у». И никаких забот!       Часто в такие дни на столе его ждут пирожки или блины, а привезенная из города кошка Маруська юркнет под пол, только лишь его завидев, потому что всего за неделю свободы уже одичала.       — Витюша, — завет его бабушка с огорода, и он идет, идет на звук радио, что словно закашлявшись, периодически сбивается на помехи.       Бабушка полет грядку с морковью. Все высаженное здесь — то, чем они будут кормиться, когда лето кончится. Витюша не слишком вслушивается в разговоры взрослых, но знает, что папе на заводе не платят зарплату, а маме платят, но только стиральным порошком. Ему до этого дела нет! Ему — кружка малины от бабушки, и только сбежать бы на речку с Петькой.       Сейчас он давно не Витюша. Его даже жена так не звала, а ни бабушки, ни мамы в живых не было. Отец еще держался, но сдавал, да и не называл его так ласково никогда. Только Виктором.       У Виктора был болезненный цвет лица, глубокая морщина меж бровей, залысины и хорошо просматривалась седина. У Витюши все лицо в конопушках, загар по шорты и вся жизнь впереди.       Жаль только не было уже Витюши. И участка того дачного не было — продали в начале нулевых.       Иногда, когда Виктору Вячеславовичу становилось в своей коже совсем невмоготу, когда душила шею и запястья строгая офисная рубашка, когда душила шею и запястья осточертевшая семейная жизнь, он вспоминал именно дачу.       Кажется, то было лучшее время в его жизни — отрезки лета, никаких уроков, никого родительского контроля, а из заданий только список литературы на лето, да мелкие бабушкины поручения вроде сбора бедона вишни или поливки огурцов.       А во все остальное время — к Петьке.       Он отличался от его школьных приятелей и друзей по двору в городе — был словно умнее, находчивее, прозорливее. Умел оценивать риски, что ли.       Другие мальчишки могли, сломя голову, мчаться прыгать с тарзанки в реку, или залезть в руины сгоревшего дома в конце улицы, но только Петька всегда проверял прочность веревки, целостность балок. Он был осторожным не по возрасту, а еще очень-очень тактильным.       Постоянно лез щекотаться или взбирался более крепкому Витюше на спину, или провоцировал бороться в песке или на чердаке дома с зеленой крышей, в котором Петька жил круглый год с теткой, ее мужем и дедом. Мама его уехала после распада Советов в Америку, и Петька верил, что когда закончит школу, то уедет к ней.       Интересно, уехал ли?       Самое паршивое, что он не помнил даже фамилию Петьки, хотя с самого детства каждое лето проводил с ним больше времени, чем со своими родными. Папа и мама приезжали только в выходные, бабушка пропадала на огороде, а Петька всегда был рядом.       В зной на реке, в дождь на чердаке. Там потрепанный матрас лежал прямо на полу, стопки книг почему-то по математике и физике, накрытые клеенкой, использовались как столик, а коробка с игрушками поросла пылью — они для них были слишком взрослые и в восемь, и в двенадцать, и в пятнадцать.       И первый поцелуй Витюши случился на том чердаке, тоже с Петькой, тоже в дождь — в ливень с грозой. Память за столько лет многое стерла, но как хранился там успокаивающий скрип выкрашенного в сиреневый крыльца, земляничный привкус свежего молока и мягкие руки бабушки, так и нашлось место для первого десятка слишком слюнявых поцелуев.       Они тогда даже как-то не обсуждали, что это как-то неправильно, что они оба мальчики. Они вообще об этом не говорили. Просто целовались и все. Без лишних слоев переживаний.       Может быть, потому и в момент продажи дачи Витя (уже не Витюша, но еще не Виктор Вячеславович) даже не задумался о том, что Петьку больше не увидит.       Поцелуи в памяти хранились, а вот последняя встреча нет, и трагедия этого была в том, что они оба не знали, что не увидятся больше никогда.       Телефон зазвонил снова.       — Ну, ты скоро? — ни тебе Витюш, ни Витечек. Вечно жене от него что-то надо.       — Я еще в офисе, — выдохнул он устало.       Замечтался, завспоминался и даже не заметил, как детские крики под окном стали более редкими, а небо порозовело.       — В магазин заехать не успеешь! А тебе еще с Олей стихи учить, ты обещал!       Обещал, да. Петька вот Блока читал наизусть в их последнее лето.       Когда вы стоите на моем пути,       Такая живая, такая красивая,       Но такая измученная…       Он так и не знал, рисовался ли друг, или влюбился в какую-то девчонку. Целовались они тогда реже, но дольше, и от этих поцелуев больше не было слюняво, а было волнительно, и жарко, и головокружительно.       — И порошок покупай для цветного белья, запомнил?       А что если сорваться, да поехать в ту деревушку, где была их дача, да попытаться навести справки. Вдруг кто помнит такого Петьку, который там почти тридцать лет назад каждый раз проверял, не протерлась ли веревка тарзанки, перед тем, как раскачавшись, прыгнуть в воду?       Нет, что толку!       Ему за порошком в магазин, а потом с Олей учить стихи, а завтра снова выслушивать от Геннадия Антоновича, и так по кругу, каждый день, как в колесе: то ли в том, в котором колесовали в восемнадцатом веке преступников, то ли в таком, в каком носятся бестолковые хомячки.       Очередной день — очередной круг. Тут уж не до какого-то Петьки.