стоят друг друга

Я так радовался, когда узнал, что ты продажная ©       — Ты выйдешь замуж, — сказал Vater. Германия, отпивший в этот момент кофе, подавился.       — Назови причину, по которой я должен выслушать твоё предложение, — откашлявшись, ответил он. Глаза Vater блеснули алым.       — Выгода, и ничего кроме выгоды.       — Продолжай. 🌷       Ладно, то, что предлагал Vater, было… Разумно. Или, по меньшей мере, заманчиво.       Шёл девяносто восьмой год. Ещё чуть-чуть, и двадцатое столетие, которое Германия ненавидел всей душой, канет в Лету. Vater предлагал ему встречать новый век во всеоружии — с новым мужем и новыми возможностями.       Расклад был таков: Германии нужны ресурсы для развития — так? И надёжный (глупый) партнёр, который соблюдает все договорённости, и притом не требует того же от Германии. Кто-то, кому сам Германия нужен позарез — ради связей, разработок — чего угодно.       Так?       Это должен быть кто-то значимый, но кто-то на мели, чтобы они с Германией могли дополнить друг друга и вместе выкарабкаться. Притом Vater, для закрепления эффекта, тоже должен был вступить в брак с родственником предполагаемого партнёра.       Так.       — Британия?       — Щас, разбежался. В гарем захотел? — отмёл Vater.       — Италия?       — Те же проблемы, что и у нас. Бесполезен.       — США?       — Кинет. Америка антипод слова надёжный. Ты и сам всё знаешь.       — Китай? — вздохнул Германия. — А, нет, он же…       — Женат на Индии, — закончил за него Vater. — Ещё варианты?       Германия сморщился.       — Нет, — сразу сказал он. Vater предвкушающе улыбнулся.       На самом деле, был только один-единственный подходящий кандидат. Настолько подходящий, что Германии на миг показалось, будто Vater с самого начала на него и намекал. Но это было бы просто смешно, так что Германия отмёл эту мысль.       — Ты не можешь не признать, что ваш союз был бы весьма выгоден обеим сторонам, — соблазняюще проговорил Vater. — И он, скорее всего, не сможет отказать. М?       — Хм, — Германия вздохнул. — Он тупица.       — Тебе такой и нужен, дорогой, — обольстительно продолжил Vater. — Что может быть лучше, чем глупый влюблённый муж, которым вертит умная жена? А в том, что он влюбится в тебя, как мальчишка, и будет тапочки тебе в зубах таскать, у меня нет сомнений.       Германия лихорадочно перебирал варианты. По всему выходило — Россия и вправду лучший кандидат. Но от того не менее неприятный.       Стоит начать с того, что он беспробудный пьяница. Пьёт много, уже который год, и даже на публике этого не скрывает. Он вечно горбится, белки глаз красные, взгляд неосмысленный, и перегаром от него несёт в радиусе нескольких метров. Иногда он и вовсе появляется в нетрезвом виде, и вот тогда любое мероприятие превращается в театр абсурда — Россия спорит, перебивает, кричит, топает ногами, дерётся, переходит на личности, а один раз его даже вырвало.       И никто не может поставить его на место, никто не может остановить. Все попытки контролировать заранее обречены на провал — нельзя контролировать первозданный хаос.       И за этот хаос Германии предлагают выйти замуж. Нет, иногда Россия говорит на собраниях дельные вещи. Но факт остаётся фактом — он позволяет себе безрассудные и абсолютно плебейские выходки, которые терпеть невыносимо, даже если ты лично при них не присутствуешь — слухи доносят всё в ярчайших подробностях. А уж если присутствуешь, тебя и вовсе затягивает в этот водоворот безумия.       Но у России было много того, чего Германия мог бы с него поиметь. Главным образом — ресурсы во всём их многообразии. Хочешь — нефть, хочешь — газ, хочешь — лес, руда, алмазы. Слюнки текут от одних лишь перспектив. И всё это — на экспорт в Германию. А какие там, в России, территории, какие возможности для создания бизнеса — закачаешься.       Если они поженятся — безвизовый режим, все таможни открыты, полное партнёрство предполагает максимальное сближение стран во всех смыслах — их культуры придут в плотное взаимодействие. Может быть, таким образом Германии удастся его исправить?       — Ладно, — нехотя согласился Германия, и глаза Vater вновь блеснули — на этот раз довольно. — Но он должен сам начать ухаживания и сделать всё достойно. Я, знаешь ли, не какая-нибудь дешёвка.       — Не волнуйся, организую всё в лучшем виде, — Vater хищно улыбнулся. 🌷       Россия начал ритуал ухаживаний в начале апреля. Как и полагалось, он лично принёс Германии букет цветов в огромной корзине. Вежливо постучав в кабинет, он внёс пионы внутрь, поставил корзину рядом с рабочим столом Германии, и всё — молча. Выглядел он лучше, чем обычно — пиджак был отглажен, галстук завязан ровно, рубашка не выбивалась из штанов со стрелками, и даже мешки под глазами стали выглядеть бледнее.       Германия протянул ему руку, и Россия, аккуратно взяв её в свою, осторожно прижался губами к излому кисти и тут же отпустил. От него пахло приятным парфюмом, и запах спирта, обычно витавший везде, куда бы Россия не приходил, почти не чувствовался.       Всё так же не проронив ни слова, Россия вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.       Девяносто девять нежно-розовых, сладко пахнущих пионов стояли в корзине возле стола всю бессонную ночь. Германия иногда наклонялся к ним и осторожно проводил пальцами по лепесткам, вдыхал запах. Между пионами он обнаружил дорогой бельгийский шоколад и маленькую открытку, подписанную вручную: «Германии». Это было… Приятно, пусть Германия и чувствовал себя немного меркантильным.       Первым подарком в ритуале всегда были цветы, но их количество обычно не превышало десяти-двадцати, насколько Германия знал. Конфеты тоже дарились скромные — мелочь, чтобы заявить о намерениях, это дальше шли подарки посерьёзнее.       И Германии было любопытно, что Россия припас на потом, пусть он и казался себе жадной сволочью, охочей до чужих денег и внимания. 🌷       Следующий подарок Германия получил в начале мая. В кабинет аккуратно постучали ровно три раза, и Германия пригласил войти.       Россия просочился. В руках его был только стаканчик с кофе, но пах этот кофе великолепно. Россия поставил стаканчик на стол и достал из кармана алую бархатную коробочку. У Германии стукнуло в висках. Для кольца было рано. Второй подарок обычно был безделушкой — недорогой брошью, платком, браслетом, иногда и конфет хватало.       Но Россия уже показал своё желание потратить как можно больше денег, так что там могло быть и кольцо, которое обычно было финальным подарком.       — Подойдёт к твоим глазам, — ровно сказал Россия, поставив коробочку так же на стол. Германия, поборов порыв сразу посмотреть, что там, протянул России руку.       На этот раз поцелуй был чуть дольше, и пока он длился, Россия смотрел на Германию из-под коротких белых ресниц, и взгляд его казался тёмным, почти пугающим, но вместе с тем — завораживающим.       Россия ушёл, не прощаясь.       Германия дрожащими руками раскрыл алую коробочку и подавил вздох разочарования — не кольцо.       А потом дыхание замерло в горле, когда он увидел бирку, оставшуюся из магазина. Замазанная цена была минимум пятизначной, но его взволновало не это: «белое золото».       Сапфиры были размером с крупные черничные ягоды. Они переливались и бликовали на свету, а французские застёжки искусно подчёркивали их великолепие.       «Что он подарит дальше?! — метались мысли в голове у Германии — Что может превзойти это?!»       Такие дорогие подарки нечасто встретишь и в конце ритуала ухаживания, особенно после второй мировой, а Россия дарит такие серьги аж в самом начале.       «Господи, да пусть пьёт сколько влезет, — улыбка сама собой ползла на лицо, — плевать мне, если он осыпет меня такими камушками с головы до ног».       Но Германия, сколько бы меркантильным не был, весь следующий месяц, надевая серьги и красуясь перед всеми членами ООН, провожающими его завистливыми взглядами, думал совсем не об этом.       «Подойдёт к твоим глазам». 🌷       Третий подарок Германия получил шестого июня и навсегда запомнил этот день.       Россия просто пришёл вечером пятницы в его кабинет, вытянул у Германии из-под носа изучаемый им документ, завернул Германию в скинутый им пиджак и повёз в аэропорт.       Рейс в Сицилию длился четыре с лишним часа, но в бизнес-классе они пролетели незаметно. Германия поужинал устрицами под хорошее белое вино, потом полистал непрочитанные сообщения в телефоне. Россия почти всё время полёта смотрел в окно, а его рука осторожно лежала на бедре Германии — их кресла были соседними, и между ними не было перегородки, поэтому они походили на небольшой кожаный диванчик. Ближе к концу полета Германия уснул, завалившись на чужое плечо, оказавшееся удивительно твёрдым и тёплым.       Только ступив с трапа и почувствовав запах пряных специй и вина Германия ощутил, что скучал по этому месту.       — Надолго мы здесь? — вдохнув полной грудью, спросил он у России, и это была первая фраза, произнесённая между ними сегодня.       — До вечера воскресенья, — сказал Россия и внезапно улыбнулся. — Были какие-то планы?       Германия вспомнил свою пустую пыльную двушку в центре Бельгии, документы, оставленные в ней, мерзкий растворимый кофе — единственное, что водилось в его кухне.       — Не было, — он улыбнулся России в ответ.       — Я рад, — мягко произнёс Россия и подхватил Германию под локоть.       Они вышли из аэропорта, и их забрала машина. Пока ехали, Германия смотрел в окно.       Третий подарок должен быть свиданием, и в большинстве случаев старшие предпочитали водить своих будущих младших в ресторан. Оригинальнее всех в этом плане был Vater — он сам накрыл столик на крыше высотного здания для них с СССР.       Россия и тут отличился. Свидание на несколько дней, свидание в Сицилии — лучше даже представить невозможно.       Их привезли в крохотный, отдалённый бунгало у самого-самого берега. Германия, уже стянувший пиджак и ботинки с носками, расстёгивал рубашку на небольшой веранде, глядя на море, будто оно внезапно могло исчезнуть.       Сколько он не был на юге? Лет семь или восемь, а может и все десять. Как оказалось, всё это время море было здесь и только ждало, когда Германия приедет.       Свалив всю одежду в кучу на одно из плетёных кресел, стоявших здесь же, в веранде, Германия побежал к морю, обжигая ноги раскалившимся за день песком.       Солнце медленно опускалось за горизонт. Кричали чайки, море шумело, когда Германия потрогал его пальцами ноги, а потом омыло его ступни пеной.       — Там были плавки, — Германия вздрогнул. Россия, оказавшийся внезапно за его спиной слишком близко, беззаботно мазнул Германии влажным пальцем по носу. — Крем, — пояснил он, — а то сгоришь.       — Не хочу идти за плавками, — Германия с внезапным интересом уставился на чужое тело. Россия как раз плавки надел, но они ничего не скрывали. На секунду Германии стало страшно — настолько большой? — а потом он переключил своё внимание на шесть кубиков пресса, на развитые грудные мышцы и сильные руки. Россия улыбался и щурился — то ли от солнца, то ли от того, как щёки Германии внезапно вспыхнули алым.       — Тогда пойдём, — сказал Россия и потянул Германию за руку в море.       Погружаясь в воду всё больше и больше, Германия чувствовал, как замедляется сердечный ритм и внутри наступает редкое спокойствие. Солнце над морем словно замерло без движения, крики чаек остались где-то на периферии. Волны медленно качали Германию, хотя он всё ещё мог дотянуться до дна ногами. Россия плыл спиной вперёд и придерживал Германию за талию так, что он почти лежал на России, но они не соприкасались телами — неприлично, всё-таки. Ну или Германия так считал, а Россия его пожелания учитывал.       Даже поцеловаться сейчас было бы неприлично, не то что. Хотя хотелось.       Благо, Россия держал руки строго на талии. 🌷       Германия наблюдал, как Россия выходит из моря. Его белые волосы потемнели и прилипли к шее, по лопаткам стекала влага. Красивая у него была спина, породистая.       За три месяца Германия о многом успел подумать. Может, и не так дёшево он продаёт себя — Россия неприлично богат, заботлив и учтив. По меньшей мере, по отношению к Германии.       А ещё он красивый. Не модельной красотой, но есть некий шарм в его грубо очерченном лице с квадратным подбородком, трехдневной щетине, глазах, выделяющихся на лице своей тёмно-синей глубиной. Германии редко нравилась чужая внешность, потому что он видел себя в зеркале — и кто вообще может сравниться с его идеальном лицом, профилем, телом? Германия с годами думал об этом всё чаще, всё отчаяннее, никого не подпуская близко, боясь даже думать о страшной истине, которая скрывалась за наносны́м лицемерием.       На самом деле он никому не нужен. Просто так, без красоты, денег, влиятельной руки Vater на плече. Не нужен — и поэтому продаёт себя втридорога.       За букетик пионов и сапфировые серёжки.       Германия плавает один ещё некоторое время, ощущая, как внезапно возникли лихорадочно-тревожные мысли, а когда выходит из воды, Россия заворачивает его в большое тёмно-синее махровое полотенце и проходится им по всему телу Германии, собирая влагу.       Шумит прибой. Кричат чайки. Но эта пасторальная картина внезапно рушится в голове Германии.       — Россия, — шепчет он одними губами, и его слова теряются в шипении волн, их раскатистом наплыве на берег. — Откуда у тебя такие деньги?..       Ведь, если подумать, такого не могло быть. Страна России сейчас в нищите, в правительстве алкаш, а сам Россия… Чем он занимается, чтобы оплатить всё это? Не проституцией же?       Проституция среди стран была в ходу. Многие миллионеры и миллиардеры желали поиметь у себя в постели хоть лишь раз — но целое воплощение.       И Германии такие предложения поступали пачками. Всего раз он согласился — и до сих пор ему мерзко.       Зато Vater с ним, на свободе. Жив. Германия не может сожалеть.       — А ты правда хочешь знать? — спросил Россия, склонившись к нему низко-низко. Германия видел только его оскал с острыми зубами, его растянувшиеся в улыбке тонкие губы, острый кадык и капельку воды, стекающую в ямку между ключицами.       — Нет, — ответил Германия, сильнее натягивая на себя полотенце. — Если можно не знать, я… Лучше буду не знать.       С одной стороны, Германия не хотел думать о чужих грязных тайнах — таких же грязных, как его собственные.       С другой стороны, Германия понимал, что тайны России скорее всего куда грязнее. «Подставил ты меня, Vater», — поморщился он, лихорадочно раздумывая, не стоит ли сейчас отступить, отвергнуть ухаживания России — конечно, как можно более деликатно, потому что Россия ничего плохого в общем и целом ему не сделал.       «Это недальновидно, — решил Германия. — Да и Vater наверняка всё рассчитал. Он не стал бы класть меня под кого угодно. В конце концов, тогда он был страшно зол, что я воспользовался таким способом, чтобы вытащить его». Германия понимал, что несмотря на то, что они с Vater довольно близки, он для Vater в первую очередь ресурс, как и Vater для него. Ресурс, который стоит вкладывать с наименьшими потерями и с наибольшей прибылью.       — Правильное решение, — хмыкает Россия шёпотом. — Пойдём. Если не боишься.       Глаза России сверкнули глубоким синим. Германия пошёл за ним, как привязанный.       Они переоделись в лёгкие шорты и футболки, натянули на ноги сандалии, и Россия повёл его гулять в город.       Улицы кишели людьми в пёстрой, яркой и по-летнему свободной одежде. Было тепло, но не жарко. Перед выходом Россия своими большими осторожными руками нанёс на лицо и руки Германии крем от солнца, а про себя забыл, поэтому через несколько часов прогулки его нос был красным и смешно шелушился.       С Россией оказалось приятно. Приятно перебрасываться лёгкими, пустыми, но будто от этого более значимым фразами. Приятно слушать. Приятно молчать.       — Люблю чёрную смородину, — говорил Россия. — Ты пробовал?       — Давно, — беззаботно отвечал Германия. Они сворачивали в переулок и проходили мимо шумного торгового ряда, а он вдыхал поглубже в себя запах специй, тёплого, пропёкшегося воздуха, вслушивался в беззаботный шум толпы, сильнее сжимал чужую ладонь. — Почему она тебе нравится?       — Она сладкая, но не приторно-сладкая, как крыжовник или малина, — задумчиво произносил Россия, смотря куда-то в сторону и улыбаясь странной улыбкой, которая меняла его лицо до неузнаваемости, превращая его из пьющего в просто уставшего той приятной усталостью, которая возникает обычно от трудной, но проделанной с удовольствием работы. — Такая, знаешь… Будто бы более натуральная на вкус, чем остальные. Она не пытается казаться слаще, чем есть, но и не делается кислой, чтобы её вообще не брали в рот. Она просто ждёт, что люди оценят её такой, какая она есть. Настоящей.       — А я люблю чернику, — говорил Германия, когда они вновь петляли по улицам, сворачивая в неприметный дворик. — У неё терпкий вкус. А ещё она красит язык, и это забавно.        — Забавно, — повторял Россия, а потом вдруг ускорял шаг.       Германия не понял, когда они начали почти бежать. В какой-то момент завернули за угол и прижались к пыльной кирпичной стене. Россия приложил палец к губам, и Германия кивнул. В груди сердце заходилось, как сумасшедшее — от бега, от чужой опасной близости: дыхание России задевало его щёку, бёдра прижимались к бёдрам, плечо к плечу. Германия чувствовал, как вздымается и опускается грудь России в нескольких миллиметрах от собственной груди.       От кого они бежали? От чего прятались здесь, в подворотне? Кто были те, кто осмеливался преследовать Россию — воплощение и почти божество по праву своего рождения?       Во что Германия ввязался и стоило ли оно того?       Внезапно для себя он наткнулся на серьёзный, тяжёлый взгляд России и сглотнул. Россия склонился к его плечу и, казалось — собирался поцеловать в шею. Со стороны так наверняка и выглядело, но вместо ожидаемого поцелуя, которого так хотелось — и одновременно не хотелось, потому что неприлично — Германии, Россия, почти коснувшись губами уха, прошептал:       — Слежка. Оторвались.       Германия облизнул вмиг пересохшие губы. Он тут же понял, что пути назад уже нет — он всё решил ещё на пляже и сейчас, побежав за Россией и не задав ни одного вопроса.       — Я должен вести себя каким-то определённым образом? — спросил он, едва шевеля губами, так что со стороны казалось, что он просто стонет от того, как Россия его лапает.       Лучше бы в самом деле полапал, ей-богу. Но Руки России прикасались к его талии едва-едва, почти неощутимо. Германия чувствовал, как покалывает те места, к которым Россия «прикасался».       — Пока нет. Просто будь ещё большей меркантильной сволочью, показывай, как сильно тебе от меня нужны только деньги, и до свадьбы всё будет отлично, — ровно ответил Россия, и не думая отстраняться.       — Понял, — нисколько не обидевшись, согласился Германия. Он и вправду был ужасно меркантильным, но деньги стоили того, чтобы так сильно их любить. — Будет сложно? И что я получу взамен?       — Очень сложно, — усмехнулся Россия, проводя кончиком носа по ушной раковине Германии и заставляя его дрожать, — но оно того стоит, поверь. Хотя до свадьбы ты всё ещё можешь отказаться.       — Почему я? — задал последний вопрос Германия, и голос предательски дрогнул — Россия наконец по-настоящему положил руки ему на бёдра, погладил выпирающие косточки большими пальцами, одновременно мягко сжав полупопия и прикусив и оттянув зубами мочку уха. — М-хм.       — Тебе нужны деньги и влияние. Ты достаточно умный, чтобы их удержать, достаточно благоразумный, чтобы понимать, на что идёшь, и рассчитывать риски. А ещё ты привлекаешь меня внешне, как и я тебя. Нужны ещё причины?       — Н-нет, — Германия повернул его голову к себе и потянулся к чужим губам, но Россия его опередил, набросившись первым. Он властно сминал губы Германии, подавлял его волю, но вёл в поцелуе аккуратно, не хаотично, а продуманно, постепенно помогая Германии влиться в темп.       Германии никогда не нравилось целоваться с языком, но почему-то именно сейчас всё стало по-другому. Руки России гладили его, но не принуждали, язык сплетался с языком Германии настойчиво, но аккуратно и чувственно, и Германия ощутил, как поднимается внизу живота знакомый, но такой редкий огонь.       Россия склонил голову сильнее, чтобы проникать языком глубже в рот Германии, и Германия тихо, прерывисто застонал. Он видел, как дрожали белые ресницы России, видел его широкие, пьяные зрачки, а голове не было ни одной мысли.       Спустя секунду Россия отстранился, и его дыхание опалило губы. Германия бессмысленно хватал ртом воздух. Пульс стучал в висках, а где-то далеко всё так же шумело море и весело кричали продавцы специй, гудела весело цветастая толпа.       Россия вновь на краткий миг прижался к его губам и отстранился уже окончательно.       — Съедим мороженое, — сказал он и, ухватив Германию за руку, повёл куда-то через лабиринт узких сицилийских улиц с косыми краснокирпичными домиками. Из них лился мирный бытовой шум — ворчание домохозяек, звуки приготовления пищи, иногда ругань — итальянцы, одним словом. Германия прислушивался, а в душе стоял штиль — такой же, какой был, когда они с Россией плавали вместе. Довольный, сытый, успокоенный.       Германия справится. Он выжмет из этого союза столько выгоды, что будет богат не одно столетие.       — Черничное, — Россия протянул ему рожок с одним шариком. — Мало, потому что скоро пойдём ужинать.       — Хорошо, — согласился Германия беспечно. Ему много о чём надо было подумать, но он сделает это позже, в понедельник. А сейчас у него не должно быть лишних мыслей в голове.       Россия прижался губами к его уху прямо в гомонящей толпе.       — Сегодня едим вкусно, потому что ушли, а завтра и послезавтра — дорого, потому что вернёмся, — сказал он тихо. Германия покорно кивнул. Может, этот брак сомнительная затея, но сомнительные затеи Германия любит ещё с первой мировой, а может, и раньше.       Они вновь петляли по улочкам. Германия облизывал своё мороженое, сладко причмокивая, а Россия, который давно проглотил свой пломбир (как можно так быстро есть?! холодно же!) смотрел на Германию тёмными, пьяными глазами, и казалось, что он пьян в самом деле, но ни перегаром, ни спиртом от него не несло, да и когда они целовались, Германия никакого неприятного вкуса не чувствовал.       Они свернули на улицу, на которой явно не было туристов, только местные, и Германия увидел скромную вывеску домашнего ресторанчика. «Аморе», — гласила она. Даже через дом от ресторана до Германии донёсся запах сытной, вкусной еды. Россия точно знал, куда его привести.       Внутри было всего пять столиков, и четыре из них были уже заняты, в основном — парочками.       — Тем, кто в отношениях, тут скидка, — пояснил Россия, ловко лавируя между посетителями и подводя Германию к единственному свободному столику; он отодвинул перед ним стул. Германия сел, а Россия отошёл сделать заказ — «они не держат официанта. Тут и персонала всего два человека — владелец и его жена. Владелец за стойкой, жена на кухне. Готовит — язык проглотишь, так вкусно».       — О, Роберто, милый мальчик, ты нас давно не навещал! — итальянец за стойкой был полный и экспрессивный, размахивал руками и улыбался так, что все морщинки разбегались лучиками по его круглому доброму лицу. Россия смеялся ему в ответ.       — Будет тебе, Джузеппе, — отвечал он на чистом итальянском. — Только полгода назад был.       — Забыл о нас, стариках, совсем, — проворчал Джузеппе, но улыбка вновь распустилась на его лице. — Тебе как обычно?       — Нет, я не один, — Россия кивнул в сторону Германии. — Самую лучшую вашу пиццу и два светлых. Хочу впечатлить.       — Хо-хо, да ты никак остепениться решил, — крякнул Джузеппе. — Красавица, сразу видно. Только, — он понизил голос, но Германия всё равно расслышал, — плоская что-то больно.       — Зато задница всё окупает, — захохотал Россия. — Ты смотри-смотри, а не засматривайся. У нас всё серьёзно.       — О, ну тогда конечно, — закивал Джузеппе. — Раньше-то тебе попышнее нравились, но кто я такой, чтобы судить…       — Вот-вот, — хмыкнул Россия, пихнув в карман Джузеппе пятьсот евро.       — Ну прекрати, мальчик мой, тебе бесплатно, — итальянец попытался сунуть деньги России обратно, но тот ловко увернулся и, вновь засмеявшись, вернулся к столику Германии.       — О, не смотри так укоризненно, — хмыкнул он, плюхаясь на стул. — Подумаешь, пятьсот евро.       — Конечно, подумаешь пятьсот евро, — фыркнул Германия, скрестив руки на груди. — Учитывая, что мы едим только пиццу.       — Да ладно, она стоит того, поверь, — Россия ухмыльнулся. — Кстати, всё ещё недостаточно меркантильно. Тебе нужно лучше стараться.       — Купи мне этот ресторан, — фыркнул Германия, шутя.       — Хорошо, — будто невсерьёз, беспечно согласился Россия, откинувшись на спинку стула. Он улыбался. Так странно было даже не смотреть на него, но всё равно знать, что он улыбается.       Через полчаса принесли пиццу. На пышном корже с кружками помидоров и плавленым сыром, она пахла так, что во рту у Германии сама собой скопилась слюна, а живот потянуло — от долгой прогулки, бега, плаванья он страшно проголодался.       К пицце им принесли два больших пивных стакана. Германия взял кусок пиццы, впился в него зубами и замер.       Вкус был просто божественный. Идеально пряный сыр, ломтики помидора и оливки просто таяли на языке, тесто было настолько нежным, что Германия чуть не подавился. Он медленно прожевал, наслаждаясь вкусом, проглотил и облизал жирные от сыра губы. Хлебнул пива и зажмурился от удовольствия — давно он не пил такого хорошего. Натурального.       Россия ел так же жадно, как и он сам. Германия смотрел, как он вгрызается в пиццу, пачкая лицо, и думал о том, что занимается сексом Россия наверняка также — жадно, изголодавшись по плотским удовольствиям, с полной самоотдачей.       Они съели всю огромную пиццу вдвоем всего за полчаса и запили преотличным светлым пивом. Германия вяло думал, что это лучшее свидание в его жизни. Трёх прошлых кандидатов в мужья он забраковал именно на этом этапе, а после последнего так и вовсе не желал больше принимать никаких предложений, и поэтому ещё три месяца назад воспринял предложение Vater почти в штыки. Но сейчас он был рад, что принял его. 🌷       Германия любил быть на вершине мира, а когда ты на вершине мира в приятной компании, и твою спину (читай — задницу) прикрывает как раз эта самая компания, быть на вершине мира становится раз в десять надёжнее. И просто ощущается… Не так одиноко.       Они вернулись в коттедж у моря — Германия не понял точно, как, но другой дорогой.       — Веди себя холоднее, — напутствовал его Россия шёпотом и фыркал. — Я не обижусь, если тебя вдруг это заботит.       Германия в ответ молчал, помня о слежке. Только отобрал у России свою руку, сгорбился и отвернул голову, всем видом показывая, как ему неприятно находится рядом со своим женихом. Россия же наоборот — старался его потискать, облапать, всячески прикасался, нарушал личные границы. В общем — домогался. И делал это так омерзительно, как истинный алкаш, сопровождая сальными шуточками, что Германии не приходилось прикладывать никаких усилий, чтобы морщиться.       И Германия бы послал его, если бы не они всего час назад ели вместе прекрасную пиццу и соприкасались ногами под столом. А Россия шутил — странно, цинично, называя Германию меркантильной шлюхой, а себя похотливым животным, и это было по-своему забавно, особенно когда было сказано таким будничным тоном, невзначай, как нечто само собой разумеющееся, что Германия громко, звонко смеялся, чего себе в присутствии чужих не позволял никогда.       Они посидели на веранде, любуясь морем и цедя дорогое вино из бокалов, благо, в креслах, и Россия не контактировал с Германией постоянно, хотя в какой-то момент его нога под небольшим столиком вылезла из тапочки, раздвинула ноги Германии и надавила на пах. Германия пролил на себя вино.       Они разошлись по спальням — спать вместе до свадьбы было неприлично. Как и целоваться, кстати, но Германия ни о чём не жалел. Он переоделся в тонкую пижаму и уснул на просторной, широкой кровати завернувшись в мягкое одеяло, только его голова коснулась подушки.       Ему снилось море. Германия шёл вдоль его кромки, смотрел на пенистые волны, полупрозрачной сетью наплывающие одна на другую, чувствовал солёные брызги и как краешек волны смачивает его ступни и песок.       — Я хочу покорить тебя, — сказал морю Германия. — Ведь я достоин только самого лучшего.       — А с чего ты взял, что лучшее достойно тебя? — ответило море голосом России, и Германия медленно открыл глаза. В незашторенное окно светило ослепительное сицилийское солнце, в спальне было просторно, но всё равно уютно. «Вот интересно, — подумал Германия, — Россия мне купит этот коттедж, если я попрошу?»       Не став откладывать, Германия приступил к проверке этой теории сразу после душа, выйдя на веранду к завтраку в тонкой короткой сорочке и тут же застыл, поняв, что Россия заранее раскусил его манёвр.       Потому что сам Россия сидел в плетёном кресле, закинув ногу на ногу, в одних свободных штанах, под которыми явно не было белья. Он курил, зажав тонкую длинную сигарету между средним и безымянным пальцем левой руки и насмешливо смотрел на Германию своими синими глазами.       Но отступать уже было поздно.       — Уверен, что именно этот коттедж? Его не продают, только дают на съём, — хмыкнул Россия и вновь глубоко затянулся. Германия открыл рот, но, так и не поняв, что именно собирался сказать, тут же закрыл его.       «Глупый муж» — это ты погорячился, Vater.       Вместо того, чтобы тратить время на слова, Германия сделал два шага вперёд по деревянному полу веранды и сел России на колени. «Что ты делаешь?! — плевался он ядом про себя. — Вы должны делать вид, что вы не нравитесь друг другу, что ты продаёшь себя за чуть меньшую цену, чем на самом деле!»       Россия длинно хмыкнул и положил свою ладонь на задницу Германии, сильно сжав. Германия тут же зашипел, ударив его по руке.       — Смотреть можно, трогать нет, — предупредил он, раздражённо раздувая ноздри. Россия покорно убрал руку, всё так же расслаблено улыбаясь. Германия отобрал его сигарету и сам затянулся, чувствуя, как дым проникает в лёгкие. Всё в порядке, они не переигрывают.       Россия смотрел на него, щурясь, и его взгляд напоминал взгляд хищника, в пасть которого добровольно идёт выбранная им жертва. Но Германия жертвой не был.       В конце концов, в эту игру можно играть вдвоём.       — Я хочу. Именно этот, — Германия выдохнул дым в рот России, близко-близко к его губам, тут же отвернув голову, когда Россия резко подался вперёд. Поцелуй резко уколол щёку, и усмешка России растеклась прямо у уха Германии, заставляя передёрнуться.       — Хорошо, ягодка. Будет тебе коттедж, — Россия влажно прижался губами к его скуле, а потом резко взял его пальцами за подбородок, развернул к себе и впился в губы жадным, грубым поцелуем. Германия замер, не отвечая, хотя соблазн был велик. Он осоловело смотрел прямо перед собой, делая вид, что его никак не интересует то, что делают с его телом.       Наконец, Россия отстранился, и между их губами протянулась ниточка слюны. Германия должен признать — Россия отыгрывал на все сто, претворяясь похотливой мразью. Германии даже на секунду захотелось дать ему по лицу, но он сдержался.       Они позавтракали едой, что им доставили из пятизвёздочного ресторана — спагетти было вполне ничего, но на фоне вчерашней пиццы проигрывало по всем фронтам, а потом расположились у моря. Россия сказал, что из развлечений запланирован только выход в ресторан завтра вечером, и приехали они сюда, чтобы наслаждаться морем, так что и сегодня и завтра они должны были потратить на сплошное безделье.       К вечеру Германия сгорел, чему был рад, как не может радоваться нормальный отдыхающий. Пусть всего на несколько часов, но он превратился из красивой фарфоровой куклы в куклу весьма потрёпанную, словно её знатно потаскало несколько пёсиков, используя для своих пёсьих потребностей — пожевать и потрахать.       Собственно, на таких условиях Германия и продаётся. Чтобы жевали и трахали. Поэтому он поднимается с шезлонга, чувствуя, как кое-где слоями сползают небольшие куски кожи, регенерируя, и идёт по обжигающе-горячему песку к России, развалившемуся в своих слишком обтягивающих трусах прямо на песке.       Взгляд России предупреждает, сковывает — «не делай ничего того, что могло бы выбиться из образа. Ты продажная блядь, я алчный до сексуального тела старпёр, всё настолько прозаично, насколько возможно». Но Германия и не собирался «выходить из образа».       Хотя бы потому, что образ является образом лишь частично.       Германия седлает бёдра России в очередной раз за сегодня, ложится на него, ставя на грудь свой острый подбородок и тонко, с намёком улыбается. Россия смотрит на него вновь, теперь проходясь оценивающим взглядом по телу.       — Теперь можно трогать? — спрашивает он, развязно ухмыляясь.       — Пока нет, — Германия вытягивает губы трубочкой и облизывается, замечая жадный взгляд на своих влажных губах. — Я хочу курить. Желательно, чтобы даже у меня фляга свистнула. Добудешь нормального курева за час — дам потрогать. Если свистнет, конечно.       — Будет сделано, ягодка. Сильно свистеть должно или только чтоб расслабиться?       — Где-то между, — Германия растянул губы в улыбке, но на этот раз она вышла какой-то кривой.       — Понял, — Россия поднялся, стряхнув Германию на песок, словно мошку, мокро поцеловал в щёку и пошёл по пляжу в сторону их коттеджа. Германия проследил движение его спины до веранды, а потом отвернулся к морю. Лёжа на песке, он думал, что Россия скорее всего не потратит и двадцати минут, чтобы раздобыть дурь.       Это Италия, тут марихуана на каждом углу, курит треть населения, а то и половина. Не Канада, конечно, но тоже сойдёт.       Однако Россия провозился довольно долго. Германия почти устал ждать, когда Россия появился в его поле зрения. В его зубах дымила толстая сигара, похожая на маленький вытянутый бочонок, обёрнутый полоской золотой бумаги в месте, где надо было держать.       — Сильно даёт? — спросил Германия, ловя свою сигару, уже подкуренную секунду назад Россией, и вставляя её в рот.       — Свистит знатно, — ответил Россия хрипло. — Но не в зюзю.       — Хорошо, — Германия поднялся, отряхиваясь от песка и попутно на пробу затягиваясь. В голову дало мягко, перед глазами немного поплыло, и губы сами собой растянулись — хорошую дурь Россия нашёл, добротную. Может, даже не вырвет утром. — Сколько?       — На твой цыплячий вес и одной хватит, — хмыкнул Россия. — Пойдём. Хочу свою награду.       — Да хоть сейчас, — Германия повис на России, затягиваясь ещё и ещё, пока мир не начал казаться крайне приятным местом, а Россия — тем, в кого можно даже влюбиться без последствий. Или с последствиями, но только хорошими.       — Ягодку повело, — фыркнул Россия, моментально пользуясь ситуацией и стискивая Германию рукой за задницу. — Сильно свистит?       — Нормально. Но не настолько, чтобы дать себя трахнуть, — прохрипел Германия. — Отнеси в бунгало.       — Окей, — Россия поднял его на руки, как пушинку. У Германии перед глазами как в калейдоскопе пронеслось море, солнце, пляж, лицо России со слишком серьёзными как для курившего сейчас глазами. Россия склонился к его лицу, поцеловал в уголок губ, шагая по песку. Германия пьяно улыбнулся и затянулся глубже. — Не дуй всю сразу, полетишь.       — Я и так лечу, — пропел Германия, назло затягиваясь ещё раз, просто потому что мог.       — Потом не говори, что я воспользовался ситуацией. 🌷       Германия смотрел в зеркало, пока Россия тискал его, влажно целуя загривок и пробираясь пальцами под резинку трусиков, но не дальше определённой границы.       «Вот теперь я выгляжу так, как чувствую себя, — подумал Германия, рассматривая свои поплывшие глаза, разбитые от поцелуев губы, слезающую ошмётками кожу и растрёпанные волосы. — Настоящая шалава».       Он затянулся ещё, теряя ориентацию в пространстве, а Россия оставил на его шее смачный засос. 🌷       Голова на утро не трещала, а мягко гудела. Германия блаженно сщурился — хорошую дурь Россия раздобыл всё-таки. Германия отлепился от чужого бока — Россия нахмурился и открыл глаза. Они лежали на кровати. Одетые, так что Германия не паниковал. Он встал и поплёлся по своим утренним делам, затылком чувствуя чужой жадный взгляд. Спальня была России.       — Бросаешь меня? После всего, что было ночью? — хмыкнул Россия ему в спину.       — Бросаю. После всего, что было ночью, — пафосно ответил Германия и хлопнул дверью ванной.       В зеркале он вновь увидел идеальную куклу с ровным золотистым загаром. Германия придирчиво осмотрел своё лицо — синие глаза смотрели презрительно, ресницы загибались, пухлые, но не слишком губы изгибались, точёные брови сходились на переносице, а волосы после сна представляли собой архитектурный беспорядок. Германия высокомерно осмотрел себя со всех сторон. Даже мятая пижама смотрелась восхитительно. Хоть сейчас на подиум.       «Мерзость», — подумал Германия и начал стягивать с себя одежду, больше не глядя в зеркало. Иногда ему хотелось разбить это глупое стекло кулаком, потом сломать нос России и Vater, забить всё своё тело татуировками, исчертить шрамами, чтобы никто больше не догадался, что Германия когда-то был красивым.       «Что за пошлые мысли с утра пораньше? Твоя красота тебе окупится, — думал Германия, водя мочалкой по телу. — Денег России хватит, чтобы купить меня на три века вперёд, уплачивая мне по сто евро в час, и ещё на приличную квартиру в центре Парижа останется». Vater как-то показывал Германии состояние России по официальным данным — денег было, как у восточной страны со своей нефтегазовой промышленностью. А по неофициальным Россия мог купить несколько континентов со всей землёй, людьми, предприятиями и целыми странами от главы государства до самого последнего бомжа, и ещё бы денег осталось на двадцать лет жизни на Мальдивах. Никто не знал, откуда у России столько денег — об этом шептались в тесных офисных кабинетах, передавали записочки в коридорах ООН, боясь, что смс перехватят — Россия был самым богатым воплощением из всех когда-либо существующих. Он мог купить каждого из них, но почему-то не делал это, предпочтя расширять влияние законными — или условно-законными — способами.       Такими, как брак с Германией, например. До этого Россия открыл парочку благотворительных фондов для их расы — один курировал общение воплощений с общественностью, другой предоставлял охрану и консультантов по безопасности. Обычно воплощения могут мимикрировать, но если о их приезде знает каждая собака, как правило, все стараются пользоваться услугами этого фонда России. Раньше нанимали частную охрану на стороне, но на памяти Германии такая охрана давала много осечек. Люди России же были вышколены так, что ни один мобильный посторонним нельзя было принести ближе, чем на десять метров, без их предварительной многочасовой проверки. Германия и сам пользовался услугами этого фонда уже не первый год.       Авторитет России конечно после открытия этих фондов подскочил, но всё равно не был столь высок, как у США, например. Тот числился вторым по количеству денег и давно купил в ООН каждую муху. Он мог хоть прямо посреди совещания кружку с недопитым кофе поставить на голову главе совета, и тот ничего не скажет, только улыбнётся подобострастно.       Россия не был таким, и поэтому его никто не любил. «Нет бы поделиться деньгами с ближним своим, — думали все, — мы б тогда тебе пятки лизали, кретин». Но Россия вместо этого предпочитал пьянствовать на публику и закатывать концерты с мордобоем минимум раз в неделю, поэтому его никто не воспринимал всерьёз. Конечно, Германия был ему нужен — не только как самое красивое воплощение в мире после умершего давно Рима, но и как глава ЕС, статус чьего мужа даёт России возможность подгрести под себя всю Западную Европу.       — Пустишь меня? — хмыкнул Россия за дверью. Германия выключил воду, завернулся в халат и открыл дверь. Россия поймал его в объятья, влажно поцеловал, проникая языком в рот. Германия стоял, вперившись взглядом в пустоту. Старые воспоминания всплыли в сознании как никогда чётко, и Германия передёрнулся. Россия тут же отстранился, ласково проведя пальцами по его щеке, и прошёл мимо в ванную, попутно сунув в карман Германии пятьсот евро. Германия улыбнулся.       — Спасибо, любимый, — пропел он, облизываясь.       — Не за что, ягодка, — хмыкнул Россия, стаскивая футболку через голову. — Иди купи себе что-нибудь в соседнем квартале, порадуйся мелочи. И дверь-то в ванную прикрой, а то я до свадьбы не дождусь и прямо здесь тебя вые…       Германия захлопнул дверь и счастливо рассмеялся, прижимая заветную бумажку к себе. «Что-то там Россия про ресторан говорил, — подумал он весело. — Куплю себе приличный костюм и туфли. Обязательно все пятьсот потрачу, а то не интересно».       Конечно, в магазине его приняли за женщину, поэтому Германия с удовольствием выбрал не только тёмно-синий костюм из лёгких брюк клёш и симпатичной рубашки, но и шпильки, и клатч, и тёмные очки с синей зеркальной поверхностью.       На кулончик и серёжки денег уже не хватило, зато хватило на помаду глубокого красного цвета.       Довольный, Германия вернулся в коттедж с четырьмя внушительными пакетами. Россия курил, сидя на веранде — не марихуану, обычные сигареты. На столике перед ним стоял нетронутый завтрак. Германия сверился с часами на запястье — уже было одиннадцать, почти обед. Россия понимающе воззрился на пакеты и сделал глубокий затяг.       — На кулончик и серёжки не хватило, — пожаловался ему Германия, опуская пакеты на деревянный пол веранды и усаживаясь на кресло напротив России.       — А здесь близко нормальных не купить, один ширпотреб, — фыркнул Россия. — Перед рестораном сходим, ягодка. Будут тебе и серёжки, и браслетики, и кулончик, и колечко.       — И кулончики и колечки, — поправил Германия, хлопая глазками.       — И кулончики и колечки, — согласился Россия, хохотнув. — Только чтобы их было больше двух и того и другого, придётся отработать, ягодка.       — Поцеловать? — кокетливо надул губки Германия, и повернул голову так, чтобы одна прядь нарочно упала ему на лицо. Россия протянул руку и осторожно заправил её Германии за ухо.       — Поцелуев мало будет, — цокнул Россия.       — А что тогда? — Германия закусил большой палец, и его взгляд сам собой опустился с лица России сначала на грудь, потом на кубики пресса и дорожку белых волос, идущую от пупка к резинке пижамных штанов. Россия заметил, куда он смотрит, и улыбнулся так развязно, что уши и пах Германии опалило жаром.       — Тогда, — хмыкнул Россия. Если бы он сказал «минет», Германия бы сполз с кресла на колени и начал стягивать чужие штаны, и так сидящие слишком низко, но Россия решил по-другому, — ты будешь на нашей свадьбе в платье?       Германия растерялся.       — В каком смысле? — промямлил он.       — В прямом, — ухмыльнулся Россия. — Хочу видеть тебя на нашей свадьбе в пышном белом платье. Мы сделаем тебе пуш-ап, затянем корсет, и ты будешь словно прекрасная белая розочка. Готов поспорить, никто и не отличит тебя от женщины. А потом, когда церемония закончится, я отведу тебя в нашу спальню, подниму юбки и буду тебя тра…       Германия зажал его рот ладонью. Зажмурился. Глубоко вдохнул и выдохнул, не убирая руки.       — Колечек хочу не меньше пяти, — сказал он. — С камнями в три карата. 🌷       И были Германии колечки. И кулончики, и браслетики, и сережки — не одна пара, уже с десяток.       — Это вы называете синим сапфиром? Это?! — воскликнул Россия, нависая над продавцом-консультантом. — Всмотритесь. Внимательно. Он. Синий?!       — Н-нет, сэр, — проблеял консультант, вжимая голову в плечи. — Й-й-а… Я-а сейчас же принесу вашей невесте другой кулон, сэр.       — Уж поторопитесь, — Россия надменно скрестил руки на груди и поджал губы. Германия ни за что бы не подумал, что он может вести себя так — высокомерно, надменно и с превосходством взирая на окружающих, словно он здесь король, а остальные просто пыль даже не под его ногами, а где-то на другой стороне дороги, по которой Его Величество степенно шагает по своим королевским делам. Консультант и несколько его помощников спешно удалились в разные стороны магазина, а Россия взглянул своими синими глазами на Германию и тут же из короля превратился в свинопаса, влюблённого в прекрасную принцессу.       — Ты устал, ягодка? — спросил Россия ласково, осторжно приподнимая голову Германии за подбородок. Тот повернул к нему свою щёку, позволяя поцеловать. — Может, на сегодня хватит? Я куплю тебе ещё в Брюсселе или съезжу в Москву за чем-нибудь нормальным. Кто же знал, что даже в лучшем ювелирном Сицилии мы не найдем ничего стоящего?       — Правда, можешь оплачивать, — согласился Германия будто бы нехотя, но сердце его ликовало. Даже если эти украшения упадут в цене, стоит только продать их — и Германия сможет безбедно жить вдвоём с Vater пару лет минимум. — Спасибо тебе, мне очень нравятся твои подарки.       Россия, как оказалось, хорошо разбирался в камнях, куда лучше Германии. Он знал, какие сапфиры дороже бриллиантов, знал, какие виды украшений сейчас в моде и которые не выйдут из неё, оставшись классикой, не одно десятилетие.       — Не хочешь проколоть себе язык? — внезапно сказал Россия.       — Что? — обескураженно переспросил Германия.       — Язык. Пирсинг, — повторил Россия, глядя куда-то в сторону.       — Зачем?       Россия усмехнулся и склонился к уху Германии, сильнее стиснув его талию.       — Минет, — прошептал он, — для меня будет в два раза приятнее.       — О. О-о-о, — выдохнул Германия, чувствуя, как внезапно ему стало жарко. — Я подумаю. Мое решение будет зависеть от твоего свадебного подарка.       — А я сделаю себе пирсинг на члене. Представляешь, как тебе будет приятно, когда я…       — Мы принесли другой кулон, сэр!       Россия придирчиво осматривал кулон, пока Германия пытался прийти в себя. Он вообще не помнил, чтобы был когда-либо настолько возбуждён и настолько желал секса с кем-то определённым. Старшие обычно вызывали в нём презрительное недоумение — разве красота Германии может сравниться хоть с одним из них? Германия был словно роза, а они все сплошь кактусы — колючки вроде те же, но совершенно не то. Даже Vater иногда вызывал в Германии это подспудное, естественное высокомерие своим громким голосом, грубыми чертами лица и кабаньими повадками, присущими почти всем старшим.       И Россия вроде тоже был кактусом, но у Германии было стойкое ощущение, что на его вершине распустился редкий для кактусов цветок. Тот самый, который и за всю жизнь может не появиться. Этот цветок не делает Россию похожим на розу, но он будто заставляет его быть нежнее — вести себя тише, подавать руку Германии, нежно целовать в висок и внимательно заглядывать в глаза.       До этого Германия только у одного старшего видел такое внимательное, вдумчивое выражение лица.       Оно было у Vater, когда тот однажды во время собрания приобнял СССР и повёл его из зала — тому стало нехорошо. Они были несколько лет уже в разводе, но то, как Vater аккуратно придерживал Союза, и то, как Союз доверчиво опирался на Vater, зная, что его сберегут, не уронят, сказало Германии столько всего о их отношениях, сколько не мог сказать ни один, даже самый осведомлённый сплетник.       И вот Россия был таким с Германией, хотя они едва были знакомы. Германия таял от такого отношения, а потом вспоминал, что выходит замуж не за Россию, а за его деньги, и становился ещё счастливее. Деньги и любящий муж — что еще нужно?       — Ягодка, тебе нравится этот кулон? — будто вторя мыслям Германии, ласково спросил Россия, показывая Германии золотую цепочку с двумя маленькими бриллиантами и одним крупным сапфиром.       — Он милый, — честно ответил Германия.       — Хорошо, тогда кулон и серьги к нему упакуйте, пожалуйста, к тому, что мы уже взяли. Бирки можно снять. Сколько с меня?       Германия едва сдержался, чтобы не выпучить глаза, когда услышал сумму. «Оно и понятно, — нервно подумал он, пока Россия расплачивался с магазином, отсчитывая от своей огромной пачки купюры по пятьсот евро каждая. — Россия же только крупные синие сапфиры — два-три карата — и средние — один-два карата — чистые бриллианты брал. И всё это в золоте — белом или обычном». Был ещё набор из сережек, кольца и ожерелья, где в каждом предмете был бриллиант в три карата. И всё из золота. А в ожерелье было ещё несколько бриллиантов в один карат. Стоил набор соответствующе.       Германия даже испугался, что России не хватит денег, но когда первая пачка закончилась, Россия достал следующую, куда больше, смочил большой палец слюной и на глазок отсчитал половину, отдавая продавцу.       — Проверьте сумму, пожалуйста.       Пока продавец нервно пересчитывал огромные деньги, Германия прислонился к боку России и положил голову ему на плечо.       — Спасибо, котик, — сказал он, растягивая гласные.       — Не за что, ягодка, — Россия коротко поцеловал его в висок. — Вы скоро? Мы торопимся. — Россия вздохнул и вытянул ещё стопку купюр из пачки. — Вот. Теперь там точно больше. Сдачи не нужно.       — Извините, с-сэр, — промямлил продавец, — по правилам нашего магазина вы должны выбрать ещё один набор украшений. В п-подарок, сэр.       Россия раздражённо вздохнул.       — У вас разве осталось что-то стоящее? — пророкотал он, нависая над продавцом. Тот, бедный, не знал, куда себя деть. Столько стресса он не испытывал за всю свою короткую человеческую жизнь ни разу.       — Если позволите… У нас есть кольцо с красным алмазом, сэр. Только за него придётся немного доплатить, — продавец сглотнул. — Оно мужское. Может, вы хотите взять его для себя?       — Показывай, — мрачно буркнул Россия.       Кольцо стояло в витрине магазина и имело запредельную цену в миллион евро. Его никто не хотел купить уже очень давно, по словам продавцов.       — У Рейха какой размер пальца? — спросил Россия.       — Восемнадцать, — ответил Германия, нахмурившись. — А что?       — Где гарантии, что это действительно красный алмаз? — обратился Россия к продавцу. — Мне нужны документы на кольцо.       — Конечно-конечно, — продавец подобострастно закивал болванчиком. — Видите ли, оно считается несчастливым. Трех владельцев этого кольца убили, один пропал без вести, а последний и вовсе вернул кольцо в наш магазин, пережив пять покушений.       — Ха, — Россия улыбнулся и положил на кассу ещё одну пачку денег. — Беру. Надо же порадовать дорогого тестя.       — Ты подаришь его Vater?! — переспросил Германия, шокированно хлопая глазами.       — Ага. Упакуйте быстрее, пожалуйста, мы торопимся, — Россия постучал указательным пальцем по кассе.       — Да, сэр. Конечно, сэр. 🌷       В ресторане на Германии был тот самый набор из кулона и сережек, которые им предложили последними. Чтобы сочетаться с Германией, Россия надел тёмно-синий костюм и золотые ролексы, которые Германия жадно пожирал взглядом. Россия усмехался и лапал Германию за задницу.       Когда они вошли в ресторан, словили на себе несколько изучающих взглядов. К ним тут же подбежал официант, вышколенный так идеально, что Германии показалось, будто Россия — владелец этого ресторана.       — Не совсем, — фыркнул Россия, когда они уселись на бархатный красный угловой диван, закрытый от всего помещения портьерой. Вместо стен было прозрачное толстое стекло, через которое открывался вид с тридцать первого этажа на огромный кусок Сицилии и море вдалеке. — Это ресторан Союза. Он попросил на позапрошлый день рождения.       — Ты разрешаешь ему вести бизнес? — недоверчиво переспросил Германия. — В смысле, Vater тоже мне разрешает, но…       — Но обычно для младших это табу, — договорил за него Россия, улыбнувшись. — Я рад, что в вашей семье это не так. Я тоже не собираюсь тебе ничего запрещать после свадьбы.       — Спасибо, — Германия облегчённо выдохнул и прислонился к чужому боку. Россия приобнял его за талию.       — Нам уже заказан ужин, но если захочешь что-то ещё, можно отметить в меню, тебе принесут, — перевёл он тему. Германия кивнул, глядя на огромную винтажную люстру, висящую над их столом и сейчас не светящуюся. Вместо этого на столе горели настоящие толстые свечи, обволакивающие их столик запахом розмарина и лимона. — Всё в порядке, ягодка?       — Конечно. Что может быть не в порядке? — спросил Германия рассеянно. Россия больше ничего не сказал, только невзначай погладил талию Германии большим пальцем через лёгкую ткань штанов.       Вскоре им принесли первые блюда. Официант поставил тарелки с устрицами, разлил по бокалам белое вино. Они с Россией преступили к еде.       — Тут нет прослушки, — тихо сказал Россия. — Но всё равно следует быть осторожней. И у стен есть уши.       — Хорошо, — так же тихо сказал Германия и взглянул на Россию. — Ты что-то хотел мне сказать?       — Да, — Россия задумчиво смотрел на свечи и улыбался. — Этот ресторан я тебе не куплю.       — Как жаль, — хмыкнул Германия. — Даже за отсос?       — Даже за отсос, — Россия тихо засмеялся. — Какая же ты дрянь.       — Стараюсь, — Германия облизнулся и проглотил устрицу. Потом прислонился к России сильнее. — Ты правда подаришь Vater кольцо за лям?       — Конечно. Зачем оно ещё? Мне самому красный не идёт, а Рейху как раз к глазам, — Россия ласково заправил выбившуюся из причёски прядь Германии за ухо.       — Но это красный алмаз. Таких в мире едва пятьдесят, — прошептал Германия.       — Подумаешь, — пожал плечами Россия. — У Союза этих камушков четыре, каждый по три карата. Набор из серёжек, кольца и ожерелья.       — Подумаешь, — повторил за ним Германия. — Подумаешь…       — Подсчитываешь, насколько продешевил? — хмыкнул Россия. — Надо было тянуть больше побрякушек, да?       — М, — Германия закусил губу. — Меня сейчас жаба задушит.       — Не волнуйся, после свадьбы получишь столько висюлек, что унести не сможешь. 🌷       — Так что ты хотел мне сказать? — Германия отпил вина и поморщился. Нет, вино было несомненно превосходного качества, но сравниться со светлым пивом, которое они пили в пятницу, не могло. Даже рядом не стояло, если честно.       — Не сказать. Подарить, — Россия отобрал у Германии бокал и отпил из него, прикасаясь губами именно в том месте, где секунду до Германия.       — Ты и так много подарил, разве нет? — Германия забрал бокал и отставил его на столик с оплавившимися свечами. Запах розмарина и лимона почти душил. — Не то чтобы я против.       — Вернуть не попрошу, если ты об этом, — глаза России сверкнули синими холодными сапфирами. — Сейчас… — он расстегнул пиджак, залез во внутренний карман и достал оттуда прямоугольную коробочку размером с ладонь. — Вот. Подарок полагается раз в месяц, не так ли?       — А разве Сицилия — это не подарок? — Германия воззрился на коробочку.       — Это свидание, — мягко ответил Россия, улыбнувшись. — Если свидание и подарок, то не только мой тебе, но и твой — мне. Мы оба дарим друг другу своё время.       — Но платишь-то ты, — резонно возразил Германия.       — Тц, на, — Россия сунул Германии за ворот рубашки несколько купюр по пятьсот евро каждая.       — О, — Германия улыбнулся, — это так романтично, милый! Мне очень понравилось наше свидание!       — Переигрываешь, — вздохнул Россия и сунул Германии ещё пару купюр.       — Всё прошло замечательно, дорогой, — спокойным ласковым тоном произнёс Германия, запрятывая заветные бумажки поглубже. — Я рад был провести с тобой время.       — Другое дело, — довольно хмыкнул Россия, и они одновременно рассмеялись. — Вышел ли бы ты за меня замуж, если бы я вправду оказался настолько мерзким, насколько притворяюсь?       — А ты притворяешься? — Германия подёргал бровями и, перекинув ногу, сел России на колени. Тот не дурак, тут же сильнее притянул к себе, поцеловал в шею, усмехнулся, провёл носом по пульсирующей венке, обдавая горячим дыханием. Германия поёрзал. — Так что за подарок?       — Потерпи немного, — Россия осторожно укусил нежную кожу и тут же лизнул, будто извиняясь за грубость. — Хочу ещё тебя полапать. 🌷       Солнце окончательно зашло и люстра над столиком стала гореть тусклым тёплым светом. Германия лежал в объятьях России, не шевелясь. Россия гладил, целовал, вдыхал запах Германии, словно надышаться не мог, и Германия всем собой впитывал каждое его действие, вслушивался в тихий нежный шёпот. Ему хотелось уснуть и никогда не просыпаться, и чтобы Россия держал его вот так и гладил по волосам, прижимаясь губами к виску.       — Нам скоро нужно будет уйти, — прошептал Россия, и это был приговор. Германия нехотя отстранился, а потом и вовсе слез с чужих коленей.       Коробочка с подарком стояла на столе. Она походила на коробочки для ювелирки, только была крупнее.       — Открой, — попросил Россия. Германия потянулся к коробке и подцепил крышку. Коробочка раскрылась с тихим «щёлк», и Германия ахнул.       На подушечке лежали два браслета, один в другом. Тот, что больше, был из чёрного металла, тот, что меньше — из белого, без каких-либо сложных узоров — в стиле минимализм. Но одно указывало на несомненную дороговизну — два больших светло-голубых камня, венчающих каждый из браслетов.       — Это то, о чём я думаю?.. — прошептал Германия.       — Не знаю, о чём ты думаешь, — усмехнулся Россия. — Чёрное и белое золото, голубые бриллианты, три карата. Ручная работа. Бирки с пробами там есть. Погоди, — остановил он Германию, потянувшегося было к заветным бирочкам. — Наденешь — и обратного пути уже не будет.       — Ты же говорил, до свадьбы я могу отказаться, — рука Германии зависла в воздухе, так и не достигнув цели.       — Планы изменились, ягодка, — медленно произнёс Россия. — Извини. Хорошо подумай, прежде чем принять этот подарок, он парный.       Германия опустил руку.       — Я не обижусь, если ты мне откажешь, — мягко заметил Россия, — и все подарки останутся при тебе, даю слово. Это… Большая ответственность. Если ты наденешь этот браслет, то перестанешь принадлежать себе. У тебя не будет права на ошибку.       — Рабский контракт? — фыркнул Германия.       — Вроде того, — криво улыбнулся Россия. — Только работает в обе стороны. Куда надёжнее, чем брак.       — Сколько у меня времени? Я могу задавать вопросы?       — Наш самолёт через четыре часа. Отсюда уйдём через три, за вещами заезжать не нужно, их доставят отдельно. Все три часа твои, — Россия сверился с ролексами на запястье. — Вопросы… Можешь задавать любые. Но не на все я могу ответить.       — Какая часть твоих денег заработана нелегальным путём? — выпалил Германия.       — Примерно треть. Это действительно то, что тебя интересует? — Россия щурил глаза, насмешливо улыбаясь.       — Я смогу развестись с тобой?       — Развестись — да, если это будет необходимо. Уйти — нет. Это не те вопросы, Германия. Не правильные.       — Что я должен делать? 🌷       В бизнес-классе для пар для них расправили постель. Германия не знал, что такой вариант бизнеса вообще бывает, но спокойно переоделся в пижаму, выданную стюардессой, забрался под одеяло и прильнул к боку России. Они соединили руки поверх одеяла, и Германия тут же уснул, прижавшись щекой к чужому плечу, уже не услышав, как кто-то из персонала самолёта сказал: «Какая красивая пара».       Блестели браслеты. На правом запястье России — из чёрного золота, на левом запястье Германии — из белого.       Алмазы едва заметно переливались синим в полной темноте. 🌷       Так или иначе, рубеж был пройден.       Германии не надо было ничего объяснять Vater — тот всё понял, только взглянув на браслет, и ничего не сказал, хотя его глаза говорили о всех его мыслях: «Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь».       Или скорее: «Я надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься».       К сожалению, Германия понимал слишком хорошо. 🌷       В следующем месяце после удачной поездки, когда стоял уже жаркий июль, они с Vater поехали по приглашению в летнюю резиденцию России в Сочи.       Это был четвёртый подарок и второе свидание. До свадьбы, которую уже начали планировать нанятые организаторы, осталось всего три месяца.       Их встретили люди и привезли в дом, казавшийся дворцом, не иначе. Четыре этажа в высоту и длину не меньше ста метров в стиле барокко, а вокруг сад с подстриженными по линейке кустами, пруд, фонтанчики с голыми ангелочками.       — Банально, — вздохнул Vater.       — Не то слово, — согласился Германия. — У меня с одеждой всё в порядке?       — Конечно, — произнёс Vater, окинув Германию оценивающим взглядом. — Если не учитывать, что эти шорты похожи на трусики, каблуки выше тебя, а блузка с пуш-апом, всё в порядке, дорогой. Ах да, ещё помада такая яркая, что ты ещё больше похож на шл…       — Мне тоже нравится, — перебил его Германия, хмыкнув. — Привыкай.       Vater лишь недовольно вздохнул.        🌷       Как только они вошли в обеденную, Германия сразу словил на себе неприязненный взгляд Союза. Невольно и сам Германия обратил на Союза внимание. Тот сидел, закинув ногу на ногу, его пухлые губы кривились (в ООН делали ставки, делал он себе пластику или нет, но Германия-то знал от проверенного источника — Vater — что губы у Союза были его собственные, как и грудь — тоже ненатурально объёмная — просто раскачанные мышцы), золотое платье на бретельках обтягивало его со всех сторон, на ногах сверкали глянцем алые туфли. В ушах серьги с крупными, размером с вишни, красными камнями, на шее кулон с таким же камнем, на пальце — кольцо, всё золотое. Германия в своих серьгах с бриллиантами в два карата почувствовал себя крестьянкой рядом с барыней.       Наверное, на Союзе был тот самый набор украшений с красными алмазами. Но Германию больше волновало не это — платье Союза.       Младшие не носили платья. Несмотря на то, что они могли выносить ребёнка и были частично поражены в правах, пусть и не официально, они всё равно не считались женщинами. Поэтому Германия так удивился предложению России надеть на свадьбу платье. Было понятно, что России такое нравится, и внешний вид Союза сейчас это только доказывал.       Со свадебным платьем Германия, конечно, согласился, но сейчас он был недостаточно смелым, чтобы надеть платье и приехать в гости к жениху и его… Семье.       Байки про Союза и Россию рассказывали всякие. И что они спят, и что Россия три раза женился, но каждого его младшего Союз травил из ревности, и потому Россия вдовец трижды. Союз постоянно ошивался со старшими, и ходили слухи, что Россия подкладывает его под своих партнёров, чтобы вытянуть из них более выгодные условия, что Россия заставил Союза развестись с обоими своими мужьями — тоже из ревности, а потом тех уронил в такую экономическую яму, что они едва ноги унесли. Как это переплеталось с тем, что Россия подкладывает Союза в постель ко всем подряд, Германия понимал слабо. Да и не верилось в эти слухи — Vater загнал себя в экономическую яму сам, а США, второй муж Союза, и вовсе живёт и здравствует, пусть и в разводе.       Вспомнив сейчас эти слухи, Германия внутри нервически дёрнулся. О отвратном капризном характере Союза тоже ходили легенды, и прямой неприязненный взгляд служил тому доказательством. Ни один младший в своём уме не станет так смотреть — с вызовом, прямо демонстрируя свои намерения. Vater учил Германию гадить по-тихому, исподтишка, потому что он младший и должен сохранять лицо. Союза это совсем не заботило. И красная помада ему шла куда больше, чем Германии, что не добавляло спокойствия.       Мысленно вдохнув и выдохнув, Германия вспомнил — это он самый красивый младший среди всех воплощений, он, а не Союз, который был лишь на втором месте. И напряжение тут же отпустило. Германия улыбнулся спокойному России, внимательно наблюдающему за их с Союзом переглядками, тот улыбнулся в ответ.       — Добрый день, — произнёс Vater, и Союз с Россией встали. Сначала Vater и Россия обменялись рукопожатиями, потом Vater поцеловал руку Союза, а Россия — Германии, и с церемониями было покончено. Все уселись за стол.       — Обед принесут через полчаса, — произнёс Россия, благожелательно улыбаясь. Vater ему кивнул. — Как добрались?       — Хорошо, — подал голос Германия. — Спасибо за беспокойство.       Россия серьёзно на него посмотрел, потом оглядел лицо, будто ища поводы для этого самого беспокойства. Германия ответил ему прямым взглядом, и Россия неуловимо изменился — сбросил напряжение с плеч. Они с Германией будто бы уже всё для себя решили, хотя по Vater и Союзу было видно, насколько им некомфортно.       Повисло неловкое молчание. Германия ёрзал, не зная, как прийти к тому, чего он хотел, чтобы это не выглядело неприлично. Россию, судя по виду, одолевали мысли примерно в том же направлении. Союз продолжал презрительно морщиться, скрестив руки под своей впечатляющей грудью, а Vater открывал рот и тут же закрывал его, не зная, что сказать. Союза, судя по всему, бесило и это тоже.       О его косноязычии слагали легенды. Однажды он назвал Америку на публике «неебически тупым бабуином, у которого в натёртой Белым Домом заднице вместо ректальной свечи доллар, обёрнутый вокруг ядерной боеголовки». Они ещё были в браке, и эта фраза даже не послужила её распадом, потому что США пусть и отличался взрывным нравом, но ещё и отходчивостью, а потому смог вытерпеть Союза рядом с собой не один десяток лет, пусть их брак и был полностью фиктивным, как они сами заявляли после развода.       В браке с Vater Союз прожил два с половиной года. Vater терпением никогда не отличался. И мягким характером тоже.       — Почему ты не мог просто женится на мне, и дело с концом? — нарушил тишину Союз. Его презрительный глубокий голос эхом пронёсся по мраморным стенам. Дрожь прошла от копчика до макушки по телу Германии. Он моргнул, не зная, как на подобное реагировать. Vater рядом едва слышно скрипнул зубами, но Германия сделал ему жест рукой — «ничего не делай». Vater нахмурился, но промолчал.       Как бы он не хотел продать Германию подороже, он всегда смотрел, в какие руки он его отдаёт. И если Германии или самому Vater что-то не нравилось в женихе, они отказывали, пусть даже их положение на мировой арене до сих пор оставляло желать лучшего.       — Я мог, солнце моё, — ласково произнёс Россия, притянув Союза к себе и взяв его лицо в свои ладони. — Но они нам нужны, не так ли?       Союз надулся.       — Солнце, ты обещал, что будешь вести себя хорошо. Обещал? — Россия склонился ниже к лицу Союза. Тот неохотно кивнул. Германия вынужден был признать, что как минимум слухи о том, что Россия и Союз спят, имеют под собой почву. А как максимум — и те, которые говорили, что Союз травил младших России на постоянной основе.       Германия улыбнулся. Так гораздо интереснее, правда?       Союз, только отстранившийся от России, конечно, улыбку Германии заметил. Его ноздри вздулись.       — Лучше уж я, чем эта шалава, — глядя прямо в глаза Германии, чётко произнёс он. Германия рукой остановил начавшего было подниматься Vater и усадил его обратно. Посмотрел на Россию — тот выглядел раздражённым выходкой Союза и очень виноватым. Германия успокаивающе ему улыбнулся и поднялся с места сам, негласно приказывая Vater ничего не предпринимать.       — Что ж, — произнёс он спокойно. Глаза России стали тревожнее, — раз все здесь знают, кто я, не вижу смысла стесняться.       Он обошёл стол на своих острых шпильках, плавно покачивая полуобнажёнными бёдрами, глядя на Союза в ответ. У того нервически дёрнулся глаз. Германия улыбнулся ему и сел на колени России, как наездница, тут же чувствуя чужие руки на своей заднице. Россия ласково поцеловал его в висок, будто спрашивая: «Всё в порядке?» и одновременно говоря «прости, это я виноват». Германия успокаивающе поцеловал его в нос и повернулся к Союзу.       — Да, я шалава, — произнёс он, и его слова повисли в воздухе потрескивающим напряжением. — Но я шалава, на которой женится твой брат и которую он будет трахать не один век, потому что ему это нравится. И ты, — Германия усмехнулся, — ничего не сможешь с этим сделать. Просто потому, что трахать меня ему нравится куда больше.       Конечно, он блефовал — они не трахались и не собирались делать этого до свадьбы, как договорились ещё в Сицилии. Но судя по вытянувшемуся лицу Союза и кашлю Vater, который наверняка находился в некотором шоке, его блеф успешно работал.       Россия внезапно рассмеялся, притянул Германию к себе и поцеловал прямо в губы.       — Помаду смажешь, — промычал ему в губы Германия, а потом не мог говорить ещё долгие три минуты, в течение которых Россия неистово проникал языком в его рот и лапал во всех местах.       — Я не ошибся с выбором, — тихо сказал Россия, только оторвавшись. Германия хихикнул, рассматривая неровный алый след на его припухших губах. — Кстати, великолепно выглядишь.       — Знал, что тебе понравится, — Германия безмятежно улёгся на чужое плечо, прячась в тёплых объятьях своего жениха и внезапно вновь встретился глазами с Союзом.       Улыбающимся Союзом.       — Ну наконец-то хотя бы не тупой. И гордый — до пизды, — он послал Германии воздушный поцелуй своими пухлыми губами, и глаза его засияли. — Добро пожаловать в семью, нищенки-содержанки. 🌷       Союз относился к Германии нейтрально, но Vater не переносил, а потому старался по возможности их избегать, чтобы не нарываться на конфликт. Vater смотрел на Германию с подозрением, пока не произошёл один разговор.       — Я почти поверил в твой блеф, — сказал Союз. — Отыграл очень натурально.       — С чего вы взяли, что я блефовал? — холодно улыбнулся Германия.       — Мой брат слишком порядочный, чтобы не удержать член в штанах, даже если перед ним самый красивый младший в мире, — легко ответил Союз и потрепал Германию по щеке. — Не сучься, родной, будь на моём месте кто-нибудь ещё, он бы с потрохами купился. Даже Рейхуша, чтоб его черти драли, засомневался — а он ведь доверяет тебе, красотуля. Чмоки, зай, — Союз оставил алый след своей помады на щеке Германии и упорхнул, цокая каблуками, к своим неприличным друзьям в очередной бесконечный раз.       Германия обернулся к Vater. Они сидели в чудесном саду на скамейке у фонтана. Текущая из кувшина мраморного ангела вода создавала не слишком много шума, так что не было сомнений, что их с Союзом разговор Vater слышал.       Германия различил на его лице смесь вины и облегчения, и нахмурился.       — Прости, — мягко произнёс Vater. — Я просто… Вы так целовались.       — Я когда-нибудь предавал твоё доверие?       — Всё когда-нибудь случается в первый раз, дорогой, — спокойно заметил Vater. 🌷       Союз потащил Германию по магазинам, потому что «Россия сегодня занят, но он дал нам безлимитную карту, пошли. И этого своего здесь оставь».       Так они и оказались в ювелирном.       Консультанты при приближении Союза приняли попытку стратегического отступления, но Союз ловко поймал одного из них за шиворот и приказал принести лучшее из последних поступлений. Консультант попятился, кланяясь чуть ли не в пол и причитая «хорошо, Савелий Владимирович, всё сделаем, Савелий Владимирович». В общем, Союза тут знали и боялись.       — Почему вы так относитесь к Vater? — спросил Германия, когда Союз подносил к его ушам серьги с сапфирами, «примеряя». Тот вытянул губы трубочкой, цокнул и серёжки убрал, отобрав у дрожащего консультанта следующие, с крупными бриллиантами.       — Как отношусь? — переспросил он, так же прикладывая их к ушам Германии и вновь недовольно кривясь. — Тебе не к лицу крупные камни, а мелкие носить не по чину… Че стоишь? Два карата неси! — рявкнул он на консультанта. Тот, казалось, был готов упасть в обморок. — Ишь распустились. Всё самому делать надо… — Союз повертел голову Германии в своих ладонях, словно он был кукольным. Германия не обратил на это внимания, задумавшись.       — Вы его избегаете, — заметил он спокойно, глядя на Союза снизу вверх. Тот закатил глаза.       — Это наше с ним дело, зайчик, — ответил он и принял от подошедшего консультанта серьги в виде россыпи некрупных алмазов на нескольких золотых цепочках, сплетённых в связку. Он приложил и их к ушам Германии. — А вот это неплохо. Упакуйте нам, пожалуйста, и ещё принесите.       — Да, но…       — Без «но», малыш. Я не готов с тобой это обсуждать, — Союз примерил на Германию следующие серьги и с недовольным вздохом отбросил их в сторону. Бедный консультант едва успел их поймать. — Почему ты самый красивый в мире, а тебе не идёт практически ни одно украшение?!       — Потому что я красивее, — меланхолично ответил Германия.       — Резонно, — согласился Союз. — Может, жемчуг? Эй, принесите живо!       — И всё же, — продолжил допрос Германия, не собираясь сдаваться. — Насколько я знаю, ваши отношения были довольно тёплыми в браке, почему…       — Потому что гладиолус, — цыкнул Союз. — Щас стрелки тебе смажу пальцами, в кафе так пойдёшь.       — Это водостойкая подводка, — заметил Германия, несколько раз моргнув. — Ресницы я не крашу. Брови тоже, помаду не наносил сегодня, так что смазывать там нечего.       — О-о-о, — Союз поднял брови. — Хорош. Ресницы правда твои?       — Угу, — Германия вздохнул. — Так что там с…       — Ничего с твоим Рейхушей не сделается. И если есть яйца, пусть сам меня выловит, а не посылает тебя на разведку, — грубо перебил Союз. — Закрыли тему.       — Хорошо, — покорно согласился Германия, позволяя Союзу себя вертеть, как ему вздумается. Тот прикладывал к его ушам серьги с жемчугом и поворачивал к зеркалу, негласно спрашивая — «нравится?» — Неплохие, — ответил Германия.       — Да, но не идеально. Всё равно что-то не то, — Союз придирчиво осмотрел Германию и сунул серьги консультанту. — Эти тоже берём.       — Савелий Владимирович… — неуверенно подал голос тот.       — Редкая форма лица, что поделать, — вздохнул Германия.       — Но должно быть что-то… — задумчиво пробормотал Союз, вертя Германию и так и эдак. — Должны существовать серьги, которые подчеркнут твоё милое личико.       — Савелий Владимирович, — повторил консультант чуть громче.       — Вот если бы понять, какая модель тебе нужна, — продолжил в прострации Союз, жуя нижнюю губу. — Был бы здесь Россия здесь, он бы сразу понял, у брата глаз-алмаз…       — Савелий Владимирович! — воскликнул консультант, и Союз наконец перевёл на него хмурый взгляд. Тот вздрогнул, но продолжил: — П-попробуйте вот эти… — и протянул Союзу серьги-гвоздики из белого золота с сапфирами в карата три, не меньше.       — Я же сказал, крупные камни не предлагать, — вызверился Союз, отпихивая консультанта. Тот резко побледнел.       — Погоди, — остановил Союза Германия. — Дай-ка примерить.       — Ты думаешь…       — Не попробуем — не узнаем, — отрезал Германия.       — М-можете надеть их, м-магазин потом их обработает, — проблеял консультант, протягивая гвоздики. Союз вставил серьги в уши Германии, воспользовавшись предложением, отошёл на шаг, и его лицо вытянулось.       — Хм, — глубокомысленно произнёс он, почесав подбородок, а потом повернулся к консультанту. — Как тебя зовут?       — М-максим, — проблеял тот, глядя глазами испуганного оленёнка. Это был явно очень молодой русоволосый парень с невзрачным аккуратным лицом и крупными тёмно-карими глазами. Волосы его, тем не менее, были хорошо уложены, а форменная одежда магазина сидела идеально.       — Вот что, Максим, — с расстановкой произнёс Союз, — мне очень, очень нужна твоя помощь.       — Что нужно сделать, Савелий Владимирович? — с готовностью отозвался Максим, вытянувшись по струнке.       — Какие серьги ты бы ещё посоветовал к этому лицу? — спросил Союз, приподнимая голову Германии за подбородок. — Любые, которые ты бы посчитал подходящими.       — Если позволите, я бы п-принёс их сразу, — отозвался Максим, преданно глядя на Союза.       — Валяй.       И он принёс, и не один набор, некоторые даже сразу с кулонами и кольцами. Германия и Союз переглянулись.       — Это серьги средней ценовой категории. Вам их не предлагали, потому что вы предпочитаете всё самое дорогое, и лично вам большинство из подобного к лицу, Савелий Владимирович, потому что у вас овальная форма лица, близкая к идеальной. Но у девушки, — Максим кивнул на Германию, — форма другая. Ей больше подойдут украшения из белого или чёрного золота, можно даже из серебра, потому что в её внешности преобладают холодные оттенки, и характер…       — Тоже холодный, — подсказал Союз, усмехнувшись. Германия царственно кивнул — продолжай, мол.       — В общем, ей лучше примерить вот это, — консультант протянул Германии тонкие большие серьги-кольца без камней. — Они из белого золота. К ним есть аккуратное кольцо. Если нужно будет подчеркнуть дороговизну и престиж образа, можно будет сделать это с помощью одежды, аксессуаров или обуви.       — Хорошо, — признал Союз, надев на Германию эти серьги. — Ещё что-то?       — Конечно! — с готовностью откликнулся Максим. — Девушке идёт довольно большой ассортимент серёжек, но большинство из них как раз средней ценовой категории. Вы не возражаете?       — Не возражаем, — с энтузиазмом откликнулся Союз. — Эти серьги мы берём.       — Хорошо, Савелий Владимирович, — облегчённо выдохнул Максим. — Можно примерить ещё вот это…       Союзу понравились каждые сережки, что предложил консультант. Тот, воодушевившись, откопал в закромах склада такое, что остальные сотрудники ювелирного рты пораскрывали, и с каждым подобным финтом Союз с Германией становились всё довольнее и довольнее.       — И последнее, — заговорил Союз. — Найди серьги с крупными камнями, которые ей безоговорочно пойдут.       — Я бы посоветовал девушке такие же гвоздики, как предлагал вначале, только с бриллиантами. Правда, сапфиры ей идут больше, — ответил Максим.       — А ещё?       Консультант задумался.       — Сейчас, — наконец произнёс он и удалился куда-то вглубь магазина.       Максим принёс серьги с сапфирами-каплями в три карата на тонких цепочках из серебра.       — Идеально, — прошептал Союз, разглядывая Германию. Тот медленно кивнул, улыбнувшись уголком губ. — Берём. Оплату спишите со счёта моего брата, все наборы заберёт мой водитель. Да, и… Максим, слушай, — Союз и Германия переглянулись, подхватили консультанта под локти с двух сторон и отвели в сторону, — сколько ты здесь работаешь, парень?       — Около года, Савелий Владимирович, — честно ответил тот.       — И сколько получаешь? — не церемонясь, продолжил Германия.       — Тысячу рублей в месяц, — ответил Максим, пожевав губу.       — Врёшь, — хмыкнул Союз.       — Ну, пятьсот, — сдался Максим. — По нашим временам нормальные деньги…       — Вот что, — перебил его Союз. — Ты сейчас увольняешься отсюда, а я нанимаю тебя. Плачу сорок тысяч в месяц. Рублями, не копейками. За это ты в любое время дня и ночи идёшь со мной и ним, — он кивнул на Германию, — по магазинам и подбираешь нам одежду, обувь — просто всё, что мы не захотим. В остальное время свободен. Личный водитель прилагается.       — Что?! — ошарашенно переспросил Максим.       — Давно хотел семейного стилиста, — протянул Союз, и они с Германией потащили удачливого парня к менеджеру.       Тот даже не заикнулся о нарушении закона, всё оформил за пару секунд, только лицо у него было не очень-то довольное, но Союз положил ему в карман несколько купюр, и он сразу заулыбался, подобострастно целуя Союзову кисть руки.       Германия невольно отметил, что Россия поступал так же — решал проблемы, распихивая заветные бумажки во все щели, и не утруждал себя ни объяснениями, ни давлением, ни мыслями о возможных последствиях.       Были ли они с Союзом такими всегда?       Богачи по праву рождения, Германия чувствовал себя рядом с ними нищим попрошайкой с улицы и иногда даже стыдился этого.       — Не думай, сладкий, — хмыкнул Союз, пока им оформляли все документы, а Максим рядом топтался на месте.       Германия не думать не мог. 🌷       — Готов? — Россия держал свои большие тёплые ладони на глазах Германии. Германия готов не был, но чувствуя чужое тело за своей спиной, пытался улыбаться. Он боялся даже представить, что может быть подарком в этот раз, потому что каждый следующий подарок России был во много раз дороже предыдущего.       — Давай, — тихо попросил Германия. Россия убрал руки, а Германия ещё некоторое время стоял, зажмурившись, и думал. Это, конечно, была машина — Россия ведь вывел его в сад — но какая машина? Феррари или что-то вроде? Германия не хотел загадывать, но загадывал всё равно.       — Ну же, ягодка, — хмыкнул Россия ему на ухо и обнял со спины. — Открой глазки. Подсказка — там не вертолёт.       Германия фыркнул, но глаза не открыл.       — Вдруг не сбылось, — сказал он России, опираясь на него спиной.       — Разрешаю загадать. Подарю на свадьбу, если не сбылось.       — Феррари… Красненький.       — Красненький так красненький. Ну, открывай уже, — Россия поцеловал его в висок и перестал обнимать, отступив на шаг.       Первое, что бросилось в глаза — машина точно не была красной. Она была серебристой, переливалась, будто…       Германия не понял, как внутри зародился визг. Он развернулся, согнул ноги в коленях, запрыгнул на Россию, чуть его не уронив, а из горла вырвался звук полного и всеобъемлющего восторга. Он глубоко и сильно поцеловал Россию взасос, обнимая ногами за талию, тот прижал его к себе ближе и перехватил инициативу.       Их языки бешено переплетались, Германия стонал и тёрся об Россию всем телом, и просто вёл себя, как заправская блядь, но чёрт возьми, ему было так всё равно.       Потому что Российская, мать его, Федерация, подарил ему самую дорогую машину из существующих — серебряный ролс ройс, но не просто ролс ройс, а ролс ройс, который был вручную покрыт бриллиантами. В том, что это именно бриллианты, не оставалось сомнений — переливалась машина на солнце так, что глазам смотреть было больно.       — Конечно, не феррари, — хмыкнул Россия, ненадолго оторвавшись от Германии. — Но, смею надеяться, что моей ягодке понравилось.       — Безумно понравилось, — прошептал Германия. — Настолько, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отсосать тебе прямо сейчас.       Россия засмеялся и вновь поцеловал его. 🌷       Взгляды коллег из просто завистливых стали ненавидящими. Германия же их демонстративно не замечал, а про себя смеялся. Сколько лет они почти в лицо звали его шлюхой, относились с презрением и вытирали ноги? Теперь он ездит на алмазной тачке, а они могут хоть подавиться желчью — всё равно ничего не смогут ему сделать.       Месяц тянулся медленно, как патока. Германия мастерски игнорировал провокации со стороны государств Европы. В особенности старался Польша, но скорее потому, что Россию на дух не выносил, чем потому, что считал Германию дорогой проституткой, а вот остальные явно соревновались в том, кто публично опустит Германию ниже. Германия же лишь снисходительно улыбался на такие выходки.       Он постоянно держал одну руку в кармане пиджака, сжимая Нокию 3310. Иногда проверял кабинет на камеры и доставал её, вертел в руках. Иногда запирался в туалетной кабинке с той же целью.       На крохотном экране отображалась пульсирующая точка и её координата. Германия смотрел прямо на неё, не моргая. Точка числилась то в Москве, то в Пекине. 🌷       Пятым, предпоследним подарком оказался за́мок. Германия мог бы сказать, что удивился, но это было бы ложью. Он ожидал чего-то подобного, но это не значит, что он не был в восторге.       — Одна из старых резиденций Меншикова. Вы знаете Меншикова? — скучающе спросил Союз, когда показывал дворец им с Vater. Они прилетели в Питер, но Россия был в Нью-Дели по каким-то важным делам, поэтому так называемый подарок им показывал Союз.       — Сподручник Петра Первого и политический деятель, — ответил Vater, растягивая гласные. Он явно красовался.       — Ага, — буркнул Союз незаинтересованно, — типа того. Во времена коммунистов замок оказался заброшен, потому что далековато от города. Музея здесь не будет по той же причине. Россия начал реставрацию года три назад, как только выбрал твою кандидатуру, Германия. Все современные удобства есть, полы с подогревом, джакузи… И всё такое. Этот дворец ваш навсегда, и Россия не станет его отбирать, даже если вы его очень сильно обидите, — Союз, стремительно шагающий вперёд на своих шпильках по огромным сверкающим залам с лепниной, хмыкнул. — Но обижать я не советую. Мой брат не обидчивый, много чего может простить, но если его допечь, начнёт новую революцию. Оно вам надо? 🌷       — Выйдешь за меня? — спросил Россия и встал на колено. Прямо. Посреди. Чёртового. Совещания.       Конечно, кольцо всегда было финальным подарком. Россия не разочаровал — в коробочке красовалось кольцо с россыпью белых бриллиантов, но центром композиции был голубой алмаз — в точности такой, какой был на их браслетах.       «Я не готов», — подумал Германия нервно. Он рассчитывал на отсрочку в ещё несколько дней и не успел… Ничего не успел, в общем. Не настроил себя морально, Vater не настроил морально, не позвонил maman, который сейчас сутками сидел в затворничестве под давлением своего старшего. Вообще ничего не успел сделать.       Глаза России смотрели тревожно и требовательно. Германия понял, что молчит уже некоторое время, неотрывно глядя на кольцо. Он прочистил горло, краем глаза заметив, как все замерли без движения и смотрят в их сторону.       Конечно, ведь Россия центр зала выбрал, а не уголок. Где он, а где скромность.       Германия облизнул пересохшие губы и тихо ответил:       — Да. 🌷       — Он сошёл с ума, — прошептал Германия, глядя на платье, которое ему нужно будет надеть ровно через неделю.       — А то ты не знал, — меланхолично протянул Союз.       Помимо корсета у платья и вправду был пуш-ап. И шлейф не меньше пяти метров. Оно было пышное, практически бальное, с открытыми плечами, но самое потрясающее и одновременно ужасающее было не это.       Платье блестело и переливалось. Оно было расшито алмазами. Спереди корсета, прямо на пуш-апе были несколько крупных и россыпь мелких голубых алмазов, а на остальных частях платья — в том числе и на шлейфе — располагались алмазы более стандартного цвета.       — Сколько оно весит?.. — Германия сглотнул.       — Около тридцати кило, — хмыкнул Союз. — Может, чуть больше.       — Блядство.       — Уже сдаёшься? Ты ещё фату не видел. Она в алмазной крошке. Всё — ручная работа. У неё прозрачный каркас, чтобы она красиво смотрелась.       — Твою ж мать. Только корон не хватает.       — Он хотел. Даже запросы в музеи посылал, чтобы достать не только русскую, но и вашу, но потом передумал.       — И почему?.. — Германия с ужасом понял, что его свадебный наряд мог быть ещё тяжелее, и ему стало иррационально плохо.       — Решил, что с платьем не сочетается, принцесса, — фыркнул Союз.       — Он на все свадьбы так…       — Только на твою. 🌷       Германия едва держался на ногах. Туфли были на среднем каблуке, но тоже были усеяны бриллиантами, а оттого ему было только тяжелее. Левая нога обнажалась почти до бедра из-за широкого выреза сбоку, и Германии всё время казалось, что это очень неприлично. Фата закрывала его лицо, и фигуры гостей были видны лишь смутно. Vater держал Германию под руку и уверенно вёл по ковровой дорожке, незаметно перенимая на себя часть веса, за что Германия был ему страшно благодарен.       Он боялся заплакать, потому что сердце стучало в горле и пульс отдавался в висках. Нельзя было, чтобы потекла тушь, которую Союз намазал-таки на него полчаса назад. Дышать было трудно, и Германия приоткрывал губы, чтобы глотать душный из-за фаты воздух.       «Ещё чуть-чуть, и я стану первой леди в мире, — думал, стараясь не щуриться от вспышек камер. — Я на вершине. Я на троне, чёрт возьми».       Во второй руке он держал букет невесты. Соблазн бросить его прямо сейчас — и, желательно, на пол — был велик, но Германия терпел.       Спустя почти вечность они подошли к алтарю, и Германия встал напротив России. Он отдал букет Vater, и Россия взял руки Германии в свои.       Церемония началась. 🌷       — Согласны ли вы, Российская Федерация, взять в младшие мужья Федеративную Республику Германия? — спросил церемониймейстер. Германия вздрогнул — он прослушал большую часть речи. Глаза увлажнились, в носу отчего-то защипало. Россия погладил внутреннюю часть его ладони большим пальцем и сказал, решительно глядя в глаза Германии своим пронзительно-синим взглядом:       — Согласен.       Церемониймейстер продолжил свою речь. Он говорил о любви и согласии в браке, говорил о том, как важно сделать правильный выбор, о том, что чтобы брак был счастливым, супруги должны жить для счастья друг друга, и ещё о многом, чего Германия никогда не поймёт и не понимал.       «Я выхожу замуж из-за денег. На мне женятся из-за красоты, — думал он. — И это так потрясающе. Я счастлив и ненавижу себя одновременно. Я продажный, но скажи мне кто раньше, что я так поступлю, я продался бы снова».       Наверное, Россия был ему искренне симпатичен — но ни о чём другом речи не шло. Германия знал, что редко привязывается искренне. Что ж, с Россией он попытается.       Уплачено.       — Согласны ли вы, Федеративная Республика Германия, выйти замуж за Российскую Федерацию?       Германия сглотнул ком в горле. Перед глазами пронеслась вся жизнь — наркоман maman, которого Германия почти не видел, неумелая забота Vater в детстве, Вторая Мировая, которую Германия помнил лишь урывками, злое лицо Адольфа, потом Vater в тюрьме, проклятая ночь, освобождение Vater, низкое положение и постоянные насмешки со стороны остальных воплощений, проституция, наркотики, Россия. Потом пробел, спокойная жизнь, и опять — Россия.       — Согласен, — тихо произнёс Германия.       — Можете поцеловаться.       Россия откинул фату с его лица, наклонился, глядя Германии в глаза, и приник своими губами к его губами. 🌷       Кольцо было тяжёлым, но не тяжелее браслета. И то и то невидимой цепью было привязано к России, и сколько бы Германия не дёргался, никогда бы не смог эту цепь разорвать.       Да и пока не хотел.       Он бросил букет и уже знал, что попал — Россия присвистнул. Союз довольно повертел букет в руках и улыбнулся Германии, а потом началось чёрте что. 🌷       — Пойдём, детка, — Россия навалился на него всем телом, пахну́ло алкоголем просто невыносимо, и Германия поморщился. Корсет сильно давил, и его чуть не вырвало. — Нас ждёт брачная… Ик! Ночь…       «Мерзость-мерзость-мерзость», — думал Германия, пока тащил Россию на себе в брачные комнаты. После основной церемонии тяжеленный шлейф и фату сняли, но платье стало легче лишь немного. Германия понимал, что не стоит сейчас устраивать истерику, поэтому спешил и был страшно раздражён.       Неужели хотя бы сегодня нельзя было обойтись без подобных сцен?!       Со всей этой канителью Германия и забыл, какой Россия бывает придурок. К тому же, в последние месяцы он поутих, Германия даже позволял себе самовлюблённые мысли о том, что он на Россию хорошо влияет.       Как бы не так.       — Д-детка, м-м… — Россия рыгнул и принялся очень активно щупать Германию за талию и пуш-ап. «Блядь, ещё чуть-чуть, нахуй, и мы дойдём… Пиздец». Германия едва успел отвернуть Россию в сторону, и того вырвало прямо на пол. Он утёрся тыльной стороной ладони и развязно улыбнулся, а потом схватил Германию в охапку, закинул себе на плечо и понёс в нужную сторону, будто даже не чувствуя его веса.       — Отпусти меня, придурок, — просто из вредности буркнул Германия. Россия хохотнул и шлёпнул его по заднице через объёмный подол платья, а потом они наконец ввалились в номер для новобрачных.       — Как детка прикажет, — Россия поставил Германию на пол и закрыл за ними дверь изнутри, а Германия огляделся.       Номер был просто шикарный — громадная люстра под потолком, несколько сине-бархатных пуфов и кушеток, винтажные тумбы, торшеры, светящиеся холодным приглушённым светом, и, конечно, кровать. Германия застыл глазами на этой кровати, просто прилип, и у него в мозгу что-то щёлкнуло — сейчас, прямо на этих шёлковых простынях, случится то, чего он так ждал и боялся, и Россия при этом будет не нежен и учтив, как мечталось, а пьян и груб. Будет дышать перегаром, рвано двигаясь, и заснёт, навалившись сверху, как только кончит, а Германия останется обездвиженный, в проклятом корсете, и не сможет даже заснуть, чтобы хоть как-то примириться со своим положением.       «Терпи, — думал он. — Тебя купили, ты продался. Что бы не случилось, обратного пути нет».       Россия стянул пиджак, расстегнул пуговицы рубашки и стащил её, оставшись с обнажённым торсом, который выглядел всё так же незаконно впечатляюще, даже если Россия не напрягал все мышцы разом.       Россия шагнул к нему, наклонился, и Германия уже готов был почувствовать мерзейший запах перегара и рвоты, но его не последовало. Даже алкоголем от России теперь пахло лишь совсем чуть-чуть.       — Хочу наконец распечатать свою конфетку, — сказал Россия абсолютно пьяным голосом и кратко поцеловал Германию в нос. — И распробовать. Я счастливчик, да?       Германия меланхолично кивнул и закусил губу.       — Ну что такое? — Россия поднял его голову за подбородок, надавил большим пальцем на нижнюю губу и грубо протолкнулся им в рот. — Конфетке не нравится? — Германия не сильно, но ощутимо укусил его за палец. — Тц, — Россия надавил на челюсть второй рукой, заставив открыть рот, и протолкнул сразу в глотку средний и указательный пальцы. Германия подавился и закашлялся, на глаза выступили слёзы. Россия убрал пальцы из его рта, но всё ещё держал за подбородок. — А говорили — нежный, ласковый, отлично в горло даёт. Получается, врали?       Германия молчал.       — Давай, не будь злюкой. Кто в качестве свадебного подарка получил остров? Правильно, ты, конфетка моя. Поэтому что надо сделать?       Германия опустился на колени. «Под ногами ковёр и подол платья, — мельком подумал он. — Не твёрдо — уже хорошо». Он потянулся к застёжке чужих штанов.       — Умница, принцесса, — Россия запустил руку в сложную причёску Германии и притянул ближе. — Надеюсь, про отличный минет мне всё же не соврали.       Он не делал этого с эры «блядствования» и уже позабыл, каково это — держать член старшего в руках. Член России был одним из самых крупных, что Германия когда-либо видел, даже у Vater был чуть поменьше. Член пульсировал в руках, выступали вены, на тёмно-розовой головке выступила смазка. Германия лизнул — солёная. Вобрал головку в рот, начиная двигать языком по кругу.       Maman советовал представлять, что лижешь мороженое. Германия никогда не мог. Во время каждого минета он чувствовал, что опускается всё ниже и ниже. Каждый старший как бы говорил всем своим видом: «Ты никчёмная шлюха, рождённая только для того, чтобы ублажать меня всеми возможными местами своего тела, и ртом в том числе. Пососи получше, тогда может быть я снизойду до того, чтобы тебе не было больно, когда я тебя трахну».       Сейчас к этому мерзкому ощущению прибавилось разочарование. «Я ненавижу своё лицо, — думал Германия, принимая глубоко в горло. Рука России крепко держала его за затылок, направляя. — Если бы не оно, ни один из этих проклятых старших не посмотрел бы на меня, клянусь, я ненавижу своё лицо… Я ненавижу Россию».       — Достаточно, — Россия отстранил его от своего члена, словно презерватив снял. — Ляг на кровать. Я сейчас приду.       И, предварительно облапав Германию за талию, Россия скрылся за дверью, которая, предположительно, была ванной. Германия стянул туфли с гудящих ног, отбросив их куда-то в сторону, и его не волновало, сколько на них было алмазов.       Он лёг спиной на кровать к изголовью, между красивых резных столбиков, к которым крепились тёмно-синие бархатные шторы балдахина. Балдахин прикрывал и верх кровати. «Вот бы закрыть его и спрятаться, — подумал Германия. — И уснуть навсегда». 🌷       Германии было пятнадцать. Он стоял у двери родительской спальни, и равнодушно смотрел, как maman в наркотическом бреду лежит и смотрит пустыми глазами в стену, задрав голову, пока США грубо его трахает. Наконец, США заканчивает и заваливается на maman, закрывая глаза.       Тогда Германия садится на корточки, протягивает в щель руку и быстро хватает лежащий у двери недокуренный косяк. 🌷       Со свадьбы прошло три месяца. Германия лежит на их с Россией кровати. Потолок плывёт радужными пятнами, Германии мерещатся цветы и, почему-то, платья, он пьяно улыбается. На тумбе остатки порошка — Германия вдохнёт их позже, когда эффект начнёт спадать.       «Блядь, как потрясно, — думает он. А потом, спустя минуту: — Что за пиздец».       Обдолбаться как следует всегда казалось ему хорошей идеей. Он кулем сваливается с кровати и хихикает — стены танцуют джигу, на них то появляются, то исчезают странные моргающие глаза, Германии мерещится, что они принадлежат России, и Германия махает им руками, пытаясь, чтобы они посмотрели на него.       И они смотрят — все разом, но вдруг оказываются глазами США, глазами Vater, глазами maman, глазами Союза, глазами Британии — но только не России.       Германия закрывается от них руками. Ему кажется, что его трогают со всех сторон грубые чужие руки, он пытается вырваться, и падает — летит с огромной высоты, а потом ударяется обо что-то и проваливается в липкую, душащую темноту, где чужие руки на нём наконец смыкаются, лапают, трогают, трахают — но Германии уже всё равно.       У него есть синяя темнота. 🌷       Германия пропускает глубоко в глотку и закрывает глаза. Ему хочется плакать и кричать, хочется умереть, но он не может, он должен.       США грубо хватает за волосы, насаживает так, что нос Германии упирается в жёсткие волоски на лобке, и наконец кончает. Германия отстраняется, стараясь, чтобы его не вывернуло, выуживает из сумки влажные салфетки и быстро вытирается. США даже не думает заправить свой член в штаны — он просто продолжает сидеть в своём пижонском кожаном кресле и курить тонкую клубничную сигарету в глубокий затяг.       Он был красив, конечно — самый красивый старший в мире. Из-за этого не секунду Германии стало его даже жаль — он почувствовал с ним некое родство, но это быстро прошло.       — То, что тебе нужно, в синей папке на третьей полке слева, — США мотнул головой в сторону шкафа со стеклянными дверцами.       Германия подошёл и осторожно взялся за деревянную ручку. Как хорошо, что он изначально был в тонких полупрозрачных перчатках — не пришлось вызывать лишние вопросы, надевая их.       Он внимательно изучил содержимое папки.       — Это не всё, — холодно оповестил он США. Тот цыкнул.       — Остальное в жёлтой.       — Всё остальное?       — Бесишь. Ещё в фиолетовой.       Германия проверил содержимое остальных двух папок, и наконец удовлетворился.       Когда он был уже у выхода из кабинета, США бросил ему в спину:       — Надеюсь, Россия не узнает.       — А зачем ему знать? — хмыкнул Германия и хлопнул дверью. 🌷       Германия заваливается Союзу на плечо.       — Сою-ю-юз, — хнычет он пьяно. — Почему твой брат так!.. Ик! Тако-о-ой неостоянный… Ублю-юдок…       Союз вздохнул, сделал постное лицо и потащил Германию в сторону своего кабинета. На них пялился каждый первый, Германия приветливо и пьяно махал всем ручкой, пускал слюни на своё сапфировое колье и на Союза, попутно домогаясь до всех, до кого возможно — развлекался, в общем.       — Ка-ак я сосу ему, бля-я-ядь не… не нравиться… Ик! Я что, плохо сосу Союз?! Я, сука… Оё… Потрясающе сосу! Пот-ря-са… Ик! Юще… Пониаешь?.. Пониаешь или нет?..       Ноздри Союза раздувались. Он сам больно схватил Германию за руку, но больше его раздражение никак не выказывал, несмотря на то, что Германия старался — заваливаясь из стороны в сторону, попутно возбуждаясь и успокаиваясь каждую секунду и запинаясь из-за каблуков так, что Союзу приходилось буквально волочить его на себе, он орал Союзу в самое ухо.       — А он!.. Меня уда-арил, тва… Ик! Тварюка… П-педрила… Сою-ю-юз…       В центре зала стояла кафедра, а за ней — Британия. Дальше, за кафедрой, как раз была дверь в кабинет Союза, так что кафедру никак нельзя было миновать.       Когда они проходили мимо, Германия словил брезгливый взгляд Британии, и тут же вызверился.       — А шо ты вот смо… Ик! Шо смотришь, говорю?! Ты-ы, бля-ядь, высокомерная скотина-а, тебе… Тебе-то нра-авится, как я сосу!.. — он вырвался из хватки Союза, отпихнув его, и свалился за кафедру, прямо под ноги Британии. Тот отступил на шаг, скривившись, но Германия подполз к нему ближе. — Я… Я по-омню, как ты любишь, когда я заглатываю…       Он ухватился за ширинку Британии и с удовольствием заметил, что у того привстал, несмотря на то, что он попытался Германию отпихнуть.       — Какого хуя! — выругался Союз где-то сзади. Германия расстегнул пуговицу чужих штанов и уже начал расстёгивать молнию, как тут его вырвало прямо на Британию. 🌷       Германия ведёт машину сам — с водителем ненадёжно. Это не его алмазный ролс ройс, а гораздо менее приметная машина, взятая напрокат. Германия сверяется с координатой — он почти на месте.       Паркуется за несколько кварталов от цели, добирается до неё ещё около часа окольными путями, запутывая след и прячась от камер.       Наконец доходит — это один из бедных районов, и облезлый, обшарпанный мотель, чей фундамент давно потрескался, выглядит здесь как нельзя к месту. Германия толкает дверь рукой, стараясь брезгливо не дотрагиваться до неё лишний раз, проходит в полутьму приёмной.       За стойкой администратора курит марихуану, не скрываясь, чернокожий парень с дредами. В его косичках бусины, на каждой руке по пять плебейских пластмассовых колец, и Германия невольно морщится.       «Не мог он, что ли, выбрать место поприличнее?» Понятно, что их могут спалить, но не настолько же.       Германия подходит к стойке и произносит код:       — Два-два-семь-три.       Чернокожий поднимает на Германию взгляд, лениво осматривает его, попутно затягиваясь.       — Третий этаж, первая дверь справа. Лестница там, — кивает он в сторону. Германия кивает, а потом, поднимаясь по лестнице, раздражается лишь сильнее. Лестница истёртая, кое-где от ступеней даже отвалилась бетонная крошка.       Когда Германия открывает нужную дверь, он уже порядком зол.       — В следующий раз я выбираю место встречи.       Его прижимают к стене. 🌷       — Н-ну вот почему вы с V-vater… Ик… Не можете быть вместе, — пробормотал пьяно Германия, лежа головой на плече Союза. Британия недовольно покосился на их стол из-за кафедры, но ничего не сказал. Сейчас не шло совещание, да и остальные, в основном, сидели по кабинетам. Только Британия готовился к вечернему собранию, да Индия где-то в уголочке зала пил кофе, а так — все столы, кроме того, что занимали Союз и Германия, были пусты.       — Не твоё дело, ягодка, — Союз чуть отстранил его от себя, вчитываясь в документы перед собой. Германия вновь икнул. — Не лезь, и всё.       — Ну почему! — с энтузиазмом и бестактностью пьяного возразил Германия. — В-вы такая кравивая… То есть…       — Красивая, — подсказал Союз, вздохнув и взяв в руки следующую бумагу из тех, что в беспорядке лежали на столе.       — Вот!.. Ик! Да! — Германию повело, и он вновь навалился на Союза. — Красивая… Вы так привязаны друг к другу, смотритесь вместе… — Германия печально вздохнул. — Сою-ю-юз…       — Ну что, — буркнул Союз, хмурясь. Кажется, в документах что-то не ладилось.       — Выходи замуж за Vater.       — Нет.       — Почему вы развелись? — Германия обнял Союза за талию и дыхнул ему в ухо перегаром. Тут терпение Союза наконец лопнуло.       — Потому что ты не мой сын! — взорвался он, и Германия сам отпрянул от него. Союз посмотрел на Германию злыми, красными глазами. Ноздри его раздувались, на виске пульсировала венка. Германия икнул и протрезвел от испуга.       Союз поднялся, собрал все документы в кривую кучу и удалился в свой кабинет, цокая каблуками. Громко хлопнула дверь. 🌷       — Я могу навестить maman? — спросил он у Британии. Тот смерил его недовольным взглядом, но кивнул.       — На следующей неделе, — произнёс он хмуро. — И ваше обручальное кольцо, Германия… Вам лучше оставить его мне на хранение. Я понятно изъясняюсь?       — Конечно.       И сейчас Германия стоял перед входом в покои maman. Они не виделись слишком давно, последний раз — почти в прошлой жизни. Теперь всё будет по-другому.       Комната встретила его полумраком. Горели аромасвечи — пахло розмарином и лимоном и ещё чем-то, что Германия почти забыл. Дальний угол был устлан подушками и закрыт полупрозрачным тюлем, спускающимся с самого потолка. Сквозь него проглядывалась расплывчатая фигура. В другом углу стоял кальян.       Германия решительно отдёрнул тюль и залез внутрь.       — Здравствуй, maman, — сказал он мягко, и наклонился, чтобы обнять.       — Германия, mon cher, — засмеялся Франция и поцеловал Германию прямо в губы. — Как давно ты меня не навещал! 🌷       Глаза Этого человека жадно смотрят на Германию, и он чувствует себя голым. Ему противно, мерзко-мерзко-мерзко, но иначе нельзя. В комнате полумрак — Германия ненавидит полумрак всей душой. Maman отдавался США в полумраке. Лежал в наркотическом бреду в полумраке, и Германия не всегда сразу мог найти его глазами, а когда находил — пугался до смерти. Глаза maman в трипе казались пустыми и мёртвыми.       И сейчас причин ненавидеть полумрак стало ещё больше.       — Раздевайся, — торопит Этот. Он толстый, даже жирные, маленькие глаза-бусины блестят на его лице, словно склизкие личинки, а руки его потные и волосатые, но Германия должен.       Уплачено.       Он снимает халат и остаётся абсолютно обнажён. Этот буквально пожирает Германию глазами, и хочется заплакать и спрятаться, прижаться к тёплому боку Vater — единственному месту в мире, где всегда чувствовались защита и тепло.       Но Vater нет. Здесь только Германия.       — Подойди, — приказывает Этот. Германия медленно подходит к кровати и останавливается в полуметре. Этот хмыкает и кладёт жирную ладонь Германии на талию. Германия еле держится, чтобы не передёрнуться от отвращения, и что-то такое, видимо, отражается на его лице, потому что Этот цыкает. — Ты девственник?       — Д-да, — тихо отвечает Германия, низко опустив голову, чтобы волосы закрыли лицо.       — Не зря я столько за тебя заплатил, — довольно крякает Этот. — Не волнуйся, я помогу тебе разобраться. Встань на колени, Германия.       И Германия покорно сделал, что требовали. 🌷       — Смотри, — приказал Этот. — Смотри, какая ты теперь блядь. Тебе нравится?       Германия поднял голову и вперился болезненным, красным взглядом в зеркало. Оно висело над кроватью. Точнее, весь потолок был зеркальным. Член входил в Германию сзади, волосы разметались по спине, а жирные руки Этого держали крючками за ягодицы, и не было возможности вырваться.       Германия чувствовал себя грязным. Его рот, его губы, его руки, его спина, бёдра, грудь и ягодицы — всё замарано. Мерзко.       — Ты сам виноват, — хмыкнул Этот и сильно толкнулся. У Германии на глаза навернулись слёзы боли и унижения. — Посмотри, какое личико. Каждый мужчина на планете желает кончить ему на губы. Ты виноват в том, что родился таким. 🌷       Они лежат вдвоём. Maman невзначай целует Германию — в щёку, в нос, в макушку. Германии хочется плакать. Maman никогда не заботился о Германии. Он даже о себе не в состоянии был позаботиться. Но Германия любит его — непонятно, за что.       За то, что обнимал и гладил по голове перед сном? За то, что, несмотря на то, что не было денег, покупал Германии чернику — крупную, кисло-сладкую, с терпким особенным вкусом, который Германия просто обожал?       За то, что любил Германию, несмотря на то, кем был Vater и что он с Францией сделал. За то, что…       Никогда не осуждал Германию, что бы он не сделал.       Германия помнил вытянувшееся лицо Vater, когда он узнал, когда он понял, каким именно способом Германия нашёл те деньги. Это было… Сожаление, отвращение, жалость, вина. Это было… Германия ненавидел этот взгляд больше, чем ту ночь. Возможно, он даже немного ненавидел Vater. Потому что какими бы не были средства, цель их оправдывает.       Maman, когда узнал, просто обнял Германию, и не было на его лице ни жалости, ни вины, ни отвращения. Он знал, что ничем бы не мог помочь; знал, что Германия сам пошёл на это, и знал причины этого — Германия не мог не пойти. И maman просто принимал всё таким, какое оно есть. Не делал трагедии. Понимал, что Германия не откажется от своего решения, чего бы это ему не стоило.       И тогда наступило облегчение. Но слишком поздно для Германии.       — Maman, — прошептал Германия, прижавшись к чужому уху. — Я выйду в туалет. Через пятьдесят две секунды после того, как я выйду, подойди к окну, отдёрни штору, открой его и закрой глаза. И ничего не бойся.       — Ты вырос, mon ami, — безмятежно ответил Франция. — Наконец-то доверяешь тем, кому надо.       — Да, — ответил Германия позже, уже подходя к двери. — Надеюсь, и ты сможешь.       — Я попробую.       Когда он вернулся, Франции уже не было в комнате, только красиво развивался тюль, колыхаемый сквозняком. Германия улыбнулся, закрыл дверь в комнату, потом вышел из квартиры. Британия хорошо спрятал своё сокровище — они искали его несколько месяцев, и наконец решили ловить на живца.       Теперь maman будет свободен.       Спускаясь по лестнице, Германия улыбался.       Всегда приятно быть на вершине мира, а когда ты на вершине мира в приятной компании — приятно вдвойне. 🌷       «Российская Федерация, — гласил огромный заголовок газеты, — самый богатый теперь ещё богаче: разорение воплощения Великобритании. Читайте на третьей странице».       — Выбрось этот мусор, — буркнул Германия, только войдя на кухню. Они были в сочинской резиденции России, и, как оказалось, кухня тут была. Несмотря на наличие пафосной столовой.       Maman сидел на небольшом кожаном диванчике, опираясь спиной на Vater, курил сразу две сигареты, как всегда любил. Vater сонно пил кофе, а maman читал газету.       — Ну почему, mon ami, — проворковал он в ответ Германии. — Мне интересно, что там на третьей странице. Очередной мировой заговор или теория про сатану. Вариаций последней я видел уже целых три, и — уверяю тебя — это просто непередаваемое удовольствие.       Германия вздохнул.       — Vater, — жалобно попросил он.       — Мне тоже интересно, — невозмутимо ответил тот. Мол — а я-то что. Я человек подневольный. У меня, вон, свадьба на носу.        🌷       — Он приставил тебя ко мне в качестве няньки? — цедит чуть слышно Германия. Они поднимаются по лестнице к главному залу ООН. Тут камер нет — ни одной, даже нелегальной, но предосторожность всё равно не повредит. У него ноет голова, ноет синяк под глазом и сломанный нос, ноют ноги от трёхметровых шпилек, поэтому он решает поныть и сам.       — Думай так, если тебе от этого легче, — хмыкает Союз. Он, в отличие от Германии, передвигается так, будто в каблуках родился. — Я скорее тюремщик.       — Как будто я собираюсь сбежать, — фыркает Германия. Они подходят к самым дверям зала. — Посмотри, нормально? Не смазалось?       Союз придирчиво осматривает синяк на его скуле, фингал под глазом, опухший сломанный нос, и, наконец, кивает. Они вдвоём распахивают двери.       Германия заваливается Союзу на плечо.       — Сою-ю-юз, — хнычет он пьяно. — Почему твой брат так!.. Ик! Тако-о-ой неостоянный… Ублю-юдок… 🌷       Россия вышел из ванной в одних трусах, сверкая пьяной улыбкой. Он заполз на кровать к Германии, закрыл их балдахином со всех сторон, включил крохотный светильник над кроватью, и эта улыбка, которая бесила Германию всю свадьбу с того момента, как Россия начал напиваться, вдруг сползла с его лица.       Он аккуратно подполз к Германии, сел за его спиной и начал осторожно развязывать корсет. Потом он помог Германии вытащить руки из рукавов и резко выбросил корсет за пределы кровати.       — О, детка, — развязно сказал он, что ни капли не сочеталось с его серьёзным лицом. — У тебя потрясающее тело.       Германия хотел было что-то сказать, но Россия зажал его рот ладонью. На Германии осталась только тонкая прозрачная майка с имитацией лифчика и пышная юбка. Дышать стало гораздо легче. Россия вдруг начал трогать его волосы, и сначала Германия не понял, что он делает, а потом почувствовал, что из причёски вытаскивают шпильки, резинки и броши, и успокоился.       Через некоторое время волосы Германии были распущены полностью. Россия убрал все шпильки и броши куда-то под подушку, почему-то не став выбрасывать их наружу, а потом расчесал волосы Германии пальцами.       — Вот теперь можно заняться чем-нибудь интересным, ягодка, — прошептал Россия, интимно прижимаясь к его уху губами. — Не смей показывать, что тебе хорошо.       А потом начал нежно целовать шею Германии, от самого загривка до выступающего позвонка, приподнимая волосы Германии одной рукой и осторожно поглаживая талию другой. Германия чувствовал, как ему в спину упирается чужое возбуждение, но отчего-то сейчас стало не так отвратительно, как было в начале. Он почти догадывался, что происходит, но боялся поверить.       От поцелуев России шли мурашки. Так вдумчиво не может целоваться существо, в котором было огромное количество алкоголя. Чтобы проверить свою гипотезу, Германия взял чужую ладонь, лежащую у него на талии. Та мгновенно обвилась вокруг его ладони, спрятав. Большой палец России нежно погладил центр ладошки Германии.       — Везде чужие глаза и уши, — сказал Россия на грани слышимости, так, что Германия не был уверен, не послышалось ли ему. — Испугался, ягодка?       Германия мотнул головой. На глаза вновь выступили слёзы — на этот раз от облегчения.       — Прости, — тихо выдавил Россия. — Я… Должен был подсказать, я… Прости.       Германия откинулся назад, прижавшись спиной к груди России.       — Ну что ты, — бормотал Россия, вытирая слёзы с щёк Германии и целуя его лицо туда, куда дотягивался. Его поцелуи пахли мятой. — Ягодка.       — Всё хорошо, — выдавил Германия чуть слышно. — Всё в порядке. Можешь… Можешь продолжать, я всё сделаю, как надо. Я же понимаю, мы могли… Спалиться. Ты не должен был давать никаких подсказок, я должен был помнить о… — он посмотрел на браслет на своей руке и на руке России — их ладони крепко держались друг за друга. — …Сицилии.       Россия рвано вздохнул, упёрся лбом в его затылок и некоторое время сидел так, не двигаясь. Потом ещё раз вздохнул, поцеловал Германию в волосы. Снова замер.       — Я доверяю тебе, — тихо сказал Германия. — Прости, что посмел сомневаться.       — Господи, — Россия прижался губами к его шее, обнял двумя руками за талию, не расцепив ладоней с Германией. — Я так давно мечтал об этом, мечтал, что всё сделаю правильно, долго думал, как именно тебе понравится, и всё равно облажался… Я полный придурок.       Германия молчал, но сердце больно кололо от каждого слова, сказанного Россией. А тот всё говорил, и даже не думал останавливаться.       — Я как увидел тебя сегодня в этом платье, чуть с ума не сошёл. Ты в нём такой безумно красивый, словно ангел с небес спустился, и я всё думал — как я только посмел претендовать на такую красоту? Как мог даже в мыслях осквернять тебя? Но не мог перестать мечтать о том, чтобы всё это поскорее закончилось, и мы пришли сюда, легли на кровать, и я мог бы наконец целовать тебя…       — Осквернять нечего. Ты опоздал.       — И за это прости, ягодка. Я должен был прийти раньше. Помолчали. Германия чувствовал спиной, как громко и часто бьётся сердце в чужой груди.       — Отвали, — достаточно громко сказал он. Россия окаменел, но Германия потёрся о него, прильнул сильнее, положил одну чужую руку себе на грудь, вторую на талию. — Н-не трогай, придурок… Только не там!..       До России наконец дошло.       — Не бойся, конфетка, — развязно сказал он и в противовес нежно поцеловал Германию в ухо. — Я сделаю тебе хорошо.       — Не н-надо, нет, нет, м-м-м… — хныкнул Германия, прогнувшись. Россия водил руками осторожно, расстёгивал молнию на спине и целовал каждый позвонок на спине Германии. — Н-нет… Н-не трогай… Больно!       Россия замер, будто бы испугавшись, но потом понял, что ничего болезненного не делал, и продолжил целовать спину Германии.       — Ну же, детка, давай, — сказал он пьяно и лизнул один из позвонков. Германия чуть слышно рвано выдохнул. Внизу живота скапливалось жгучее тепло. — Не зажимайся, сладкий. Доставь удовольствие нам обоим.       А потом Россия внезапно переместился, кровать прогнулась, и он оказался под юбкой Германии.       — Ч-что ты дела… Ах.       Россия быстро отвёл тонкие стринги в сторону и лизнул то самое постыдное и неприличное место, о котором не принято даже говорить, не то что…       — Н-нет, стой!       Язык России творил что-то невообразимое. Он разглаживал складочки и проникал внутрь кончиком, целовал и страстно вылизывал, не испытывая при этом ни капли смущения или унижения. Германия почувствовал, что слёзы в который раз за сегодня текут по щекам.       — Мечтал об этом, детка, — сказал Россия и смачно лизнул. Германия застонал. — О том, что подниму этот подол, как фантик, и съем всё самое, — поцеловал, — сладкое. Тебе нравится, малыш? — вновь лизнул. — Конечно, нравится. Стонешь, как сучка, — проник внутрь языком. Германия выгнулся, застонал громче и обхватил шею России ногами. Тот не был против, только активнее работая ртом. — М, а это что за конфетка? — он тронул пальцем сквозь трусики подтекающий член Германии, а потом стянул с него — тяжело дышащего и перевозбуждённого — нижнее бельё. Расстегнул юбку, стащил её через голову, помогая Германии приподняться, и выбросил всё это за пределы кровати. Германия остался перед ним полностью обнажён.       Тогда Россия закинул ноги Германии себе на плечи и взял его член в рот.       Германия взвизгнул, цепляясь руками за шёлковую простынь, выгнулся до хруста в спине. Россия толкнулся пальцами внутрь него, и по телу прошёл громадный и неотвратимый разряд безумного удовольствия. Германия задрожал всем телом, слёзы струились по щекам, каждая мышца напряглась, и он излился, а потом в висках запульсировало и перед глазами почернело.       Он лежал, бездумно глядя в синеву балдахина и думал о том, что ему никогда и ни с кем не было так невероятно хорошо. Россия гладил его по плечу, дышал в шею, иногда кратко целуя её, прижимаясь к боку. Германия внезапно понял, что получил удовольствие он один, потянулся к члену России и… Нащупал на его трусах мокрое пятно. Россия фыркнул.       — Ты так сладко стонал, ягодка, — тихо сказал он, — что я, не прикоснувшись к себе, как мальчишка. Вот что ты со мной делаешь.       Германия почувствовал, как щёки опалило жаром, а внизу живота вновь начало скапливаться тепло. Россия улыбнулся и, сползши ниже по шёлковым простыням, поцеловал Германию в пупок. А потом аккуратно развёл его ноги в стороны и устроился между ними.       — Ещё разок, детка? — громко и развязно проговорил он и вдруг толкнулся двумя пальцами внутрь. Германии резко стало сложно дышать. Он глотнул ртом воздух, выгнулся и издал сиплый, дрожащий звук. — Давай, не ломайся.       — Н-нет, — выдавил Германия, а сам подался вниз, насадился на пальцы России, сжал мышцы сильнее, что Россия почувствовал, что не один тут кое-что умеет. Россия чертыхнулся. — Н-не надо…       — Твою ж мать, хочу тебя, малыш, просто безумно. Ну-ка, раздвинь ножки, — Россия переполз по кровати вверх, мимо Германии, порылся под подушкой, и выудил оттуда небольшой прозрачно-зелёный тюбик с изображение алоэ. «Смазка», — понял Германия. Россия приполз обратно, попутно поцеловав Германию в губы, навалился сверху и некоторое время лежал так. «Сейчас, успокоюсь», — шепнул он. Германия погладил его по волосам. Тогда Россия будто очнулся и вновь с нежностью поцеловал Германию. Германия смотрел в его синие-синие серьёзно-влюблённые глаза, и понимал, что влип.       На века. Крепче, чем брак.       — Давай же, детка, — сказал Россия, оторвавшись, а сам всё смотрел на губы Германии, как загипнотизированный.       — Пожалуйста, н-нет, — проскулил Германия, развёл ноги и прошептал: — Трахни. Вставь. Сразу. П-пожалуйста, да.       Глаза России потемнели, подёрнулись мутной плёнкой жаждущего возбуждения. Он закинул ноги Германии себе на талию, щёлкнул крышкой смазки и вылил половину тюбика себе на член, а потом приставил головку ко входу. Германия максимально расслабился и приготовился, но всё равно закусил губу, когда Россия начал проталкиваться внутрь.       — Детка, господи, — простонал он. — Узкий, чёрт… Блядский боже.       Германия тяжело, прерывисто дышал. Большой. Потрясающе большой.       — Росси-и-ия, — голос сорвался. — Б-больно…       И движение внутри тут же прекратилось. Германия сначала не понял, в чём дело, почему остановилось божественное проникновение, а потом встретил взгляд России.       И в этом взгляде было столько ужаса напополам с неуверенностью, что Германия невольно нахмурился. Он толкнул Россию ногами в спину, сильнее насаживаясь на его твёрдый, горячий член, который, кажется, ещё чуть-чуть увеличился, обхватил шею России руками, притянул к себе и прижался к его губам. «Разве по мне не видно, что я хочу тебя? — говорил он всем своим видом. — Разве мне может быть плохо с тобой?»       И Россия расслабился. Он поцеловал Германию глубже и одновременно толкнулся. Они синхронно застонали.       — Р-россия, — всхлипнул Германия, и сам не понял, от боли или удовольствия. Россия немного вышел и толкнулся снова. Россия больше не говорил «детка», не пытался что-то изображать — просто не мог. Он шептал Германии такие вещи, от которых все волоски на теле становились дыбом, голова кружилась, а тело льнуло к России сильнее.       — Ты стоишь всех моих денег, — на грани слышимости произносил он. — Я бы отказался от каждой чёртовой зелёной бумажки ради того, чтобы увидеть тебя таким, как сейчас. Ты такой красивый, я положу весь мир к твоим ногам, обещаю.       А потом мир выцвел, потерялся, стал неважным. Германия дышал через рот и смотрел в чужие глаза, такие синие и такие глубокие. На самом деле куда красивее и сапфиров и алмазов. И даже красивее моря.       Они лежали, прижавшись друг к другу. Германия слушал чужое дыхание, смешивающееся с его собственным, а в голове не было не единой мысли.       — Охуеть, — глубокомысленно произнёс Россия шёпотом.       Германия прижался к нему, весь липкий и потный, и закрыл глаза. 🌷       Германия слышал шум воды. Она явно текла где-то рядом, буквально в метре, но Германия это не взволновало — вода текла нежно и тихо, будто море. Только море шумело наплывами, а шум этой воды не прекращался.       Было светло и мягко, и Германия сонно приоткрыл один глаз.       Он целиком был закутан во всё белое. Белое воздушное, но не жаркое одеяло накрывало Германию до самого подбородка. Вокруг были разложены подушки, напоминающие своей формой облака — но не тот медийный их образ, а природную форму. Странная кровать плавно закруглялась и переходила в стены, и Германия был в ней, словно в колыбели.       Слева к кровати вместо стены прилегало… Окно?..       Германия закрыл глаз, а потом открыл вновь.       Окно было распахнуто, а там, за ним были белые камни. И вода — много воды. Прямо за окном было небольшое озеро, а вода в нём была кристально-прозрачной, словно в роднике. По камням откуда-то сверху в озерцо текли крохотные ручьи-водопады. Из самого озерца вода тоже стекала куда-то вниз, в очередной водопад.       Германия сел на постели. Он придвинулся ближе к окну, перегнул руку и потрогал озёрную воду. Она оказалась прохладной лишь слегка. Тогда Германия перекинул ноги через небольшую оконную перегородку и опустил в воду лодыжки. Одеяло всё ещё прикрывало его наготу, но обнажало голени.       «Какой прекрасный сон, — подумал Германия. — Так выглядит небо?»       Он чуть-чуть приподнялся, и увидел, что ручей из озера стекает на плоскую и довольно широкую каменную площадку, на которой можно было бы даже гулять, а потом ручей падает резко вниз. Дальше были горы. Огромные и необъятные, они закрывали это место со всех сторон, давая, тем не менее, просачиваться жарким лучам солнечного света — в воздухе было довольно тепло.       — Проснулся? — Германия вздрогнул от чужого низкого, чуть хриплого голоса, прозвучавшего прямо за спиной. Не успел он обернуться, как чья-то крупная мозолистая ладонь убрала выбившуюся прядь волос с его лица. И Германию поцеловали в ухо. — Вытаскивай ноги. Покупаемся позже.       Германия вытащил ноги, и Россия тут же завернул их в белое махровое полотенце. Он тщательно вытер каждый палец, не оставив и капельки влаги, а потом отбросил полотенце куда-то в сторону, за пределы кровати. На России были свободные штаны и больше ничего. Его волосы были мокрыми и тёмными — «принимал душ?»       Россия залез на кровать, и места оказалось ровно для них двоих. Он завернул Германию в одеяло и затащил на себя. Германия покорно лёг, опустившись щекой на чужую голую влажную грудь. — Через полчаса завтрак, — нарушил тишину Россия. Он зарылся пальцами одной руки в волосы Германии и стал аккуратно перебирать их, другой рукой обнимая за талию.       — Где мы? — тихо спросил Германия.       — В раю, — так же тихо ответил Россия. — Иначе почему передо мной ангел? — и поцеловал Германию в макушку.       — Как мы сюда попали? — Германия спрятал голову в чужой груди. Ему захотелось сжаться в крохотный комочек, укрыться в руках России и провести так — вечность, огромную и необъятную, где никто не видел, как он продал себя втридорога, где существо перед ним не является покупателем, а он сам — товаром. Где он искренне симпатичен России, а Россия симпатичен ему.       — На вертолёте. Рейх и Союз в курсе, что я тебя забрал, но больше никто. У нас медовый месяц, ягодка.       — И здесь нет камер?       — Ни камер. Ни прослушки. Ни-ко-го на тысячи километров вокруг. Электричество работает от солнечной батареи, плюс есть запасные аккумуляторы. Еды как раз на месяц. Но если тебе не понравился сюрприз…       — Мне всё понравилось, — перебил его Германия. — Потрахаемся? 🌷       Россия толкался медленно, неспешно. Германия всхлипывал и тяжело дышал, сидя на его бёдрах. Россия держал его ягодицы в своих больших ладонях и помогал двигаться. Они занимались этим, как будто бы давно в браке и делали это уже много-много лет, и можно было не торопиться, потому что они будут вместе ещё столько же.       Журчала вода за окном. 🌷       В прозрачной тонкой вазе на столе стоял розовый пион. Германия трогал его лепестки пальцами, сидя на мягком коричневом диванчике, скрестив ноги, а Россия переворачивал сырники — Германия подозревал, что это какое-то странное русское блюдо, стоя у плиты. Германия смотрел на его спину, а в душе стоял штиль.       Он вспомнил о бриллиантах, украшавших его платье, вспомнил о всех тех драгоценностях, что купили ему Россия и Союз, и ничего не почувствовал. 🌷       Они купались голышом в источнике, и Германия лежал на России так, как хотел ещё в Сицилии. Солнце было жаркое, горячее, а вода в источнике — прохладная и прозрачная.       — Ты бы вышел за меня, если бы я не был так богат? — внезапно спросил Россия, держа руку на влажной спине Германии. Германия ухом слушал его сердце — его ритм не сбился ни на миг.       — А ты бы женился на мне, если бы я не был так красив? — криво улыбнулся Германия. Россия фыркнул ему в макушку.       — Резонно, ягодка. Если ответ на наши вопросы одинаков, то мы оба в выигрыше. 🌷       Спустя месяц сон закончился, и пришлось вернуться. Германия только когда шёл через главный зал в ООН, словил на себе много гневных, изучающих, завистливых и в целом неравнодушных взглядов. Серьги с бриллиантами в три карата явно тому способствовали — раньше на Германию обращалось столько внимания, только когда Vater был в заключении.       Когда он уже подходил к двери в свой кабинет, путь ему преградила сияющая улыбка. США был такой же, как и всегда — блистательный. И ослепительно красивый. Самый красивый старший из всех существующих.       Как хорошо, что Германия не вышел за него.       — На пару минут, куколка, — США цепко ухватил его за локоть и потащил в сторону своего кабинета, который находился через дверь от кабинета Германии, но довольно далеко — кабинеты им выделяли вполне просторные.       США грубо пихнул его внутрь и закрыл дверь. Германия на секунду зажмурился — стук в висках нарастал, становился всё громче. Но Германия сделал глубокий вдох, вспомнил тихое журчание воды в источнике, синие серьёзные глаза России, и успокоился. Указания относительно США были абсолютно ясны.       — Какая же ты шалава, — высокомерно протянул Америка, скрестив руки на груди. Германия невзначай подумал, что фигура у него не такая выразительная, как у России.       Хотя Россия в списке самых красивых старших стоял на шестнадцатом месте. А США — на первом.       — А что? Снова хочешь отсос? — Германия усмехнулся и подошёл к США, медленно покачивая бёдрами. Америка выглядел хмуро, и на секунду Германии показалось, что у него дёрнулся глаз. — Тогда плати.       — Сколько? — складки на лице США разгладились.       — Хм, — Германия прошёл мимо него, обдав запахом дорогих изысканных духов, погладил по шершавому от щетины подбородку, приблизился к выходу. — Деньги меня не интересуют. Так что подумай, что ты можешь мне предложить, — и он закрыл за собой дверь.       Выждал несколько секунд, и когда уже собирался идти, США грубо втянул его за запястье обратно в кабинет и прижал к стенке, нависнув сверху.       — Хорошая дурь. Подойдёт? — спросил он хрипло. — Ты дурь любишь.       — Это, конечно, замечательно, что ты так превосходно знаешь мои предпочтения, — Германия скривился.       «Ладно, первый блин комом». — Но теперь я могу раздобыть её сам. Так что, — Германия провёл пальцем по губам США. Тот коротко его лизнул, — подумай по-хорошему. Я знаю, ты умеешь.       — Тц, — США закусил губу. — Мне нужно поощрение. Чтобы думалось быстрее.       Германия положил руку ему на пах. 🌷       «Как хорошо, что наши с Россией кабинеты смежные», — с облегчением думал Германия, поворачивая ручку дверцы и залезая шкаф, а потом тщательно закрывая её за собой. В темноте он нашарил выключатель от крохотной лампочки и нажал. Потом нажал на следующую кнопку. Она загорелась красным. На экране сбоку высветилось: «Введите пароль».       Германия, вздохнув, набрал на клавиатуре: «Хочу курить пиздец», и экран загорелся тёмно-оранжевым. Через несколько минут там появился ответ: «Две минуты, ягодка. Семь-семь-три-пять». Германия достал нокию и ввёл код. «Личность подтверждена», — оповестил экран и добавил: «Минуту. Держись».       Германия присел на дно шкафа и обнял свои колени, поставив на них подбородок.       Таймер на экране отсчитывал секунды, и Германия следил за ним неотрывным взглядом.       Наконец, вторая дверца шкафа отворилась. Россия над его головой вздохнул, а потом поднял Германию на руки, захлопнув дверцу шкафа ногой. Он отнёс и усадил Германию в кресло, подошёл к мини-бару, достал оттуда красное полусладкое и разлил по бокалам, стоящим здесь же, на маленьком столике рядом с креслом. Поставил бутылку обратно.       Ещё раз вздохнул и подошёл к Германии сзади, положил руки на плечи и начел осторожно массировать сквозь рубашку.       — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Россия.       — Нормально, — хрипло соврал Германия, и буквально спиной почувствовал, как Россия нахмурился.       — Я говорил, что это плохой план, — бескомпромиссно заявил он, и его руки надавили на плечи Германии сильнее.       — Другого у нас нет! — внезапно взорвался Германия, резко скинув России со своих плеч. Он вскочил с кресла и развернулся к России лицом. — Пошёл нахуй со своей сраной жалостью!       — У нас был другой ебучий план! Только тебе, сука, он не понравился! — заорал на него Россия в ответ. — Ты, блядь, определись, справляешься ты или нет! Если не справляешься — так и скажи, я, блядь, тебя не заставлял, я говорил, что тебе будет плохо, но хуй ты меня послушал, идиот!       — Хуйня ёбаная твой старый план, полное дерьмо и вообще ненадёжный! Хрен бы чё с ним получилось, блядь! Я, сука, справляюсь, со мной ВСЁ НОРМАЛЬНО, ПРОСТО НЕ НАДО НА МЕНЯ ДАВИТЬ!       Германия тяжело дышал. Ему хотелось разбить голову России о стену, но одновременно — чтобы тот его обнял. Россия, словно чувствуя, о чём он думает, обошёл кресло по кругу и, закусив губу, осторожно притянул Германию к себе за плечи. Германия вдохнул знакомый запах, обняв Россию в ответ, а потом почувствовал, что щёки стали мокрыми.       — Я хочу его убить, — тихо сказал Россия, погладив Германию по голове. — Ягодка, оно не стоит того.       — Теперь уже без разницы. Лучше давай выпьем. 🌷       Когда Германия открывает нужную дерь, он уже порядком зол.       — В следующий раз я выбираю место встречи.       Его прижимают к стене. Россия глубоко целует его, трётся носом о нос Германии, и его тёмно-синие глаза близко-близко.       — Как скажешь, ягодка. Я безумно скучал. Чёртов… план, — он вновь поцеловал Германию, и внутри всё скрутило от горячего жара.       Германия не думал, что может хотеть хоть кого-нибудь настолько сильно. Он закинул ногу на бедро России и выгнулся до хруста в спине, стукнувшись затылком о стену, когда Россия спустился поцелуями к его шее.       Россия дёргает пуговицы его рубашки, но не расстёгивает до конца. Влажно прижимается языком к ключицам, выправляет рубашку из брюк и встаёт на колени.       Германия никогда не привыкнет к этому. Каждый раз, как Россия становится перед ним на колени, он чувствует себя странно — ему хочется плакать и смеяться, закрыться или раздеться полностью, и, может быть, ему хочется, чтобы Россия прекратил и не прекращал никогда.       Россия влажно целует его живот, расстёгивая ширинку, и вот брюки уже падают к ногам Германии, а Россия — Россия берёт в рот.       Германия много раз просил его не делать так, но неизменно натыкался на: «Но я хочу. Тебе не нравится?» «Дело не в этом, — отвечал Германия. — Ты не думаешь, что это… Унижает тебя? Только младшие делают это…»       «Почему желание доставить любимому удовольствие унижает меня?»       Но Германии всё равно каждый раз было стыдно, как в первый. Россия вбирал его аккуратный небольшой член вместе с яичками и сосал, делая такое лицо, что Германия каждый раз кончал почти сразу же. А потом Россия раздвигал его и так разъезжающиеся ноги и трахал расслабленного, сонного Германию столько, сколько ему влезет — и Германия не был против. Ему было хорошо. Иногда он даже кончал дважды или трижды.       И ему не было больно. Россия всегда боялся сделать больно.       Кровать в этом мотеле была тесная, но Германия был этому рад — они лежали, прилепившись друг к другу, почти как в том райском месте у источника, и Германия слушал стук сердца России, как и тогда.       — Так значит, Союз скопировал все документы? — сонно спросил Россия, поглаживая Германию по талии.       — Да, — Германия зевнул. — Я знатно обблевал его, он точно ничего не заметил. Вы всё подтёрли с камер?       — Да, ягодка, даже не сомневайся, — Россия поцеловал его в макушку. — Я всё ещё… Боюсь, что всё начнётся снова. Ты уверен, что часть с США была необходима?       — Только у него было столько компромата на Британию, — Германия вздохнул. — Самим нам столько никогда не добыть. Не за такое короткое время. Он бы начал подозревать.       — Я просто боюсь… Тебе было так плохо, — Россия серьёзно посмотрел в его глаза. — Я не могу следить за тобой круглосуточно. И Союз с Рейхом не могут.       — Я больше не торчу, — резко ответил Германия. — Я два месяца как чист. Полностью. Я ни разу, даже сигареты, даже снюс… Ничего, хорошо? Ничего. Я в порядке.       — Я надеюсь на это, ягодка, — хрипло ответил Россия.       Два месяца назад был второй раз, как Германия принял дозу после свадьбы. После первого раза Россия приставил к Германии няньку в лице Союза, после второго… Германия вообще не хочет помнить, что было во второй раз.       Это было после минета США. Германия закинулся всем, что нашёл — марихуаной, коксом, героином, какими-то таблетками, и всё это смешалось в такую дикую кашу, что Германия едва ли помнил…       Нет, помнил.       Он разбил чёртово зеркало, отражавшее его самое красивое в мире лицо. Осколки осыпались в раковину, но не все. Часть осталось, и Германия видел свои красные глаза, дрожащие губы, видел кровь, текущую из носа, от нескольких белых дорожек. Изо рта шла пена.       Германия поднял один из осколков и приставил его к своей щеке.       «Сейчас, — думал он, поднося осколок близко-близко, — сейчас я избавлюсь от лица этой бляди. Никто ни когда больше не захочет его купить, не захочет кончить ему на губы, и Vater не будет так смотреть на меня, а Россия… Может быть, он оставит мне прощальный поцелуй…»       Россия появился в отражении сзади. Он вынул осколок из его рук, а потом была темнота.       Германия лежал в реанимации неделю. Он никогда не забудет лицо России, когда только открыл глаза. В нём было столько ужаса напополам с облегчением, что Германия больше никогда не вдохнёт ни грамма.       И хотя эта ситуация сыграла им на руку — все окончательно поверили в их игру, Германия бы хотел, чтобы этого не было.       — Я завязал, честно, — прошептал Германия в чужую грудь. Та медленно поднялась и опустилась.       — Я тебе верю, ягодка. Если у нас выгорит, поедем на Сицилию, в наш коттедж.       — Хорошо, Россия… Я ещё должен тебе сказать… 🌷       Наверное, сначала Германия был влюблён. Но со временем Россия начал пить, и Германия разочаровался — и Россия как будто бы сам превратился в Германию времён «блядствования». Как хорошо, что жизнь — ну, или Vater — дала им шанс узнать друг друга заново.       — Как вы его отследили?! Я… Я забрал кольцо!.. — кричал Британия. Он был явно не в себе. — Я всё проверил, не было жучков! Не было!       США кивнул Германии и приобнял Британию за талию, а потом начал осторожно уводить к кабинетам. Британия вырывался. Германия добродушно улыбнулся ему и задрал рукав рубашки, обнажив браслет. Британия обмяк в руках США, глядя перед собой пустым взглядом.       Ещё вернувшись из Сицилии, Германия обнаружил в кармане пиджака нокию и бумажку с надписью: «До связи». Если разблокировать нокию, в ней было всего два приложения. В одном можно было отправлять смски, а в другом открывалась карта. Германия часто следил за точкой на карте и думал о России. Это была его координата.       И у России был точно такой же нокиа.       Развестись — возможно. Уйти — нет. 🌷       — Я выйду за вас обоих при условии, что Рейх наденет платье, — хмыкнул Союз. И была свадьба, и Vater был в алмазном платье Германии, а Франция с Союзом — в костюмах. И Россия поймал букет невесты. 🌷       — Пообещай мне, — серьёзно сказал Vater. Германии было шестнадцать, и он чуть не умер от передоза. Дважды. В первый раз его нашёл maman, а теперь вот — Vater. — Что ты больше не будешь.       — Хорошо, — хрипло ответил Германия и спрятался под одеяло с головой. — Прости, что доставил проблем.       Vater положил руку ему на плечо и погладил сквозь одеяла. Германия сжался в комок.       — Это я виноват, — тихо сказал Vater. — Больше никогда, Германия. Я буду рядом. 🌷       Но Vater рядом не было. Германия держался, когда продал себя в первый раз — Этому. Держался, и был счастлив, когда Vater выпустили. Но потом оказалось, что Vater нужно лечение, и оно в десятки раз дороже.       Денег не было. Их нельзя было даже взять от людей — Германия был уже порченый товар, ему бы заплатили крупицы от того, что он получил в первый раз.       Выхода не было.       — Не смей! — кричал Vater ему в спину и громко, надрывно кашлял. — Я покончу с собой! Я, чёрт возьми, перережу себе горло!       Германия закусывал губу и уходил. Vater не смог бы ни встать, ни догнать его — на крики он тратил последние силы. 🌷       Германия должен был справиться, но не смог. Когда Vater только вернулся из того ужасного места, где его держали всего (целых) несколько месяцев, он едва мог ходить. И кашлял-кашлял-кашлях — сипло, с хрипом, иногда харкал кровью. Умирал.       Германии нужны были деньги. Он не знал другого способа.       — Хочешь? — Британия махнул у него перед лицом пачкой зелёных бумажек. Германия попытался ухватить, но не успел — Британия быстро отдёрнул руку. — Тогда отработай.       — Пообещай, что maman не узнает, — Германия склонил голову низко-низко, пряча лицо за волосами.       — Как скажешь. Мне плевать.       Германия никогда не забудет этот мерзкий вкус на языке. О, Британии нравилось, как он сосал, даже очень. И США потом нравилось. А Германия не мог этого выносить.       И таблетки снова пошли в ход. 🌷       Германия не мог тратить деньги на наркоту — поэтому он сосал за неё. И закидывался, чтобы снова сосать и не чувствовать ничего.       Он ненавидел своё лицо.       Денег всё ещё было отвратительно мало. Не хватало целой половины, а Vater уже едва тлел. Он пару раз пытался покончить с собой, и теперь Германия оставлял с ним сиделку. На это тоже уходили деньги.       Уже все знали, что Германия занимается проституцией, и предлагали сами. Германия мог вспомнить форму члена каждого второго старшего в ООН.       Однажды он вернулся домой, а сиделка со встревоженными лицом сказала, что Vater не просыпается. Германия бросился к кровати — лицо Vater было бледным, истончившимся, как лист бумаги. Германия долго всматривался в него, вслушивался в тихое, неровное дыхание.       Деньги. Германии нужны были деньги.       — Да что ты возишься с ним, — хмыкал США. — Он сам виноват и всё заслужил. Это он должен заботиться о тебе, а не наоборот. Лучше дай ему умереть спокойно и выходи за меня замуж. Я даже закрою глаза на то, что ты потаскуха.       — Нет, спасибо, — Германия вставал на колени и снова сосал-сосал-сосал. Он натёр горло так, что охрип. Глаза были постоянно красными от кокса, руки дрожали, как у припадочного, а каждая мысль была только о Vater. Как там Vater. В порядке, или уже…       — Как знаешь, — США больно тянул его за волосы, насаживая сильнее. — Рот у тебя охуенный. Чем смогу, тем помогу.       Но этого было так мало. В конце концов, Британия перестал пользоваться его услугами — «свободные деньги закончились». Наверняка просто maman как-то прознал и стал больше ему давать. США не мог дать больше, чем уже давал. У других денег было ещё меньше.       Тогда Германия решил предложить себя тому, кто ещё ни разу не пользовался его услугами. 🌷       Россия встретил его вопросительным взглядом. Германия закусил губу, тихо прикрыл за собой дверь кабинета, подошёл к чужому столу. Руки дрожали, но голова была трезвой. Настолько, насколько вообще может быть трезвой голова того, кто принимал наркоту семь дней и три часа назад.       — Германия? — наконец подал голос Россия.       Германия сделал глубокий рваный вздох, сел на колени и заполз под стол. Чтобы вынырнуть прямо между ног России. Тот всё ещё выглядел растерянно, будто ему впервые пытаются отсосать.       Может, и так. Плевать.       — Мне нужны деньги, — сказал Германия, положив голову на чужое тёплое бедро. Россия помолчал, хмурясь.       — Ты принимаешь? — спросил наконец он. Германия, не ожидавший такого вопроса, только хлопнул глазами.       — Это важно?       — Ты. Принимаешь? — с нажимом повторил Россия, и его глаза стали тёмными и зловещими.       — Да, — сдался Германия. — Какое это имеет значение? Тебе не всё ли равно? Я хорошо… Сосу в любом состоянии.       — Сколько тебе нужно? Говори всю сумму. Если солжёшь, я узнаю, — брови России сильнее сошлись на переносице. Германия сглотнул. И сказал, сколько денег ему не хватает.       Россия долго молчал, задумавшись о чём-то.       — Вставай, — сказал он спустя время. У Германии внутри всё рухнуло.       Россия ему не поможет. Конечно — он не из тех старших, которые вообще будут платить за то, чтобы им сосали. И ему незачем вообще помогать Германии.       — Н-нет, — Германия вцепился в чужую штанину. — Н-нет, пожалуйста, Р-россия, я что угодно…       — Поднимайся! — глаза у России стали жутки, страшные. Германия тут же вскочил. Его трясло от ужаса и горечи, а в голове было только: «Vater-умрёт-Vater-умрёт-Vater…»       Россия сильно сжал плечо Германии и отпустил.       — Стой на месте, — грубо сказал он, а потом ушёл куда-то вглубь кабинета. Германия стоял, часто-часто моргая, и слёзы текли по его щекам, капали с подбородка, рубашка вся вымокла. Но он знал, что даже слёзы не портят его лицо. Так почему, почему Россия отказался?!       Когда Россия вернулся, он нёс в руках пачки денег. Гору пачек. Там было всё — евро, фунты, доллары. Германия смотрел на них и не понимал, что происходит. Россия вывалил всю гору себе на стол.       — Тут немного больше, чем тебе нужно. Бери.       — Что?.. — растерялся Германия.       — Бери, — повторил Россия. — Сосал отлично, пять звёзд. Мне всё понравилось.       Россия ухватил Германию за подбородок и серьёзно посмотрел в его глаза.       — Если я узнаю, что ты хоть монету потратил на наркоту, — Россия покачал головой, — лучше тебе не попадаться мне на глаза.       — Но разве я не должен… — глаза Германии растерянно опустил взгляд на чужую ширинку. Россия фыркнул и вдруг наклонился, осторожно прикоснувшись губами к губам Германии. — Тебе не противно? Я стольким сосал, что…       — Нет, — беззаботно ответил Россия. — Мы в расчёте. Поцелуй такого, как ты, стоит куда больше, чем я могу сейчас дать. Я заработаю ещё, и когда пойму, что достаточно — вот тогда я куплю тебя полностью. А сейчас возьми деньги и иди докажи им, что ты этого стоишь.       — Но…       — Бери. Деньги. И не благодари. Никогда не благодари за то, чего ты и так достоин.       Германия сморгнул влагу с глаз, а потом приподнялся на носках и поцеловал Россию в щёку. Просто потому, что ему так захотелось. Просто потому, что мог. Россия улыбнулся.       — Иди. Не сторчись окончательно.       — Да.       Германия взял деньги — он едва мог держать в руках всю кучу, и вышел за дверь. Он широко улыбался, и смех рвался наружу. Ему было плевать, сколько недовольных на него смотрело.       Vater будет жив.