***

Только теперь я понимаю, что Чуе с самого начала следовало держаться от меня подальше. Но ему не повезло, и он стал единственным близким для меня человеком, что сравнимо с проклятием. Я уже давно пришел к мнению, что все, к чему я прикасаюсь, ждет разрушение, и мне искренне жаль, что ему не было даровано стать исключением из этого незыблемого постулата, ведь он заслуживал такой участи меньше любого человека, которого я когда-либо знал в своей жизни. Это был очередной учебный день, мало чем выделяющийся на фоне ему подобных. До определенного момента. На последнем уроке — то было то ли естествознание, то ли обществоведение, сейчас уже и не вспомню — меня вызвали к доске, где я крупно облажался, потому что накануне вечером предпочел игру на заднем дворе подготовке домашнего задания. Пришлось сильно пожалеть о столь неразумной постановке приоритетов. Казалось бы, что может быть в этом страшного? Всего лишь не выполнил одну домашнюю работу. Это лишь начальная школа, здесь даже экзаменов еще нет. Но для меня это было по меньшей мере страшнее смерти, ведь отец близко общался с моей классной руководительницей и просил передавать информацию о всех моих неудачах. Все верно, успехи его не интересовали, он этого даже не скрывал. Поэтому после окончания урока я стрелой умчался в туалет и заперся в свободной кабинке, намереваясь провести там остаток своих дней. Пока я сидел в полнейшей тишине, мозг генерировал один за одним кадры моего грядущего наказания. Все гематомы, имевшиеся тогда на теле, заболели с новой силой, словно удары были нанесены вот только что. От переполнивших меня ужаса и страха я совсем не успел заметить, как из глаз покатились слезы. Я долго глотал этот ком из горечи за свою участь, пока из горла не вырвались рыдания. Тогда я услышал скрип двери и пришлось чуть ли не кулаком затыкать себе рот, чтобы хоть как-то остановить плач, но тихие всхлипы продолжали вырываться, как будто я утратил способность контролировать свое тело. Вошедший, очевидно, оказался не глухим, поэтому вскоре послышались четкие шаги в направлении кабинки, в которой я укрылся. Неизвестный стоял с минуту, вероятно, вслушиваясь, пока не постучал. — Эй, у тебя там все нормально? Голос был смутно мне знаком, но я не был в состоянии опознать его владельца, ровно как был неспособен хоть что-то ответить. — Ответь, а то мне придется позвать учителя. Прихода какого-нибудь учителя, который бы наверняка начал разбираться в причине моей истерики, я совершенно не хотел. Я очень боялся, что в такой ситуации не смог бы выдержать, сболтнул бы лишнего, и тогда отец точно от меня и мокрого места бы не оставил. Ничего не оставалось делать и пришлось открыть дверь, так как я по-прежнему не мог вымолвить и слова. Дверь кабинки распахнулась, и я увидел серьезное лицо своего одноклассника Чуи, которое стало напуганным, стоило ему увидеть меня, закрывающего себе рот обеими ладонями и обливающегося слезами. — Дазай? Ты что, ревешь? — медленно произнес он, словно не веря в реальность увиденного. Тот факт, что меня уличили за столь постыдным для одиннадцатилетки занятием, жутко меня разозлил, оттого голос быстро вернулся ко мне: — Ничего я не реву! — Да у тебя лицо перекошенное, — Чуя указал пальцем в направлении моего лица, — и слезы текут ручьем. Получается, что ревешь, разве нет? Я не нашелся, что на это ответить, поэтому прижал ноги к груди и уткнулся лицом в колени, чтобы хоть как-то спрятаться от чужого взора. Чуя молчал, кажется, долгий час, хотя вряд ли прошло и пяти минут, пока не приблизился ко мне и не сел напротив. Все, чего я ожидал от него в данной ситуации, — издевательство, глумление, оскорбления. Мы не то чтобы много общались, но в классе он был известен как самый задиристый, хотя сам я подтверждений тому ни разу не видел, питаясь исключительно многочисленными слухами о невероятных драках, которые он затевает. Пришлось задуматься над честностью моих информаторов, потому что произошло то, чего я точно никак не ожидал: он протянул свою худенькую ручонку и начал медленно гладить меня по голове. — Ну и чего ты сжался-то? Думал, бить буду? Вместо ответа я покачал головой, не поднимая лица. Он на это тихо усмехнулся и продолжил поглаживания. Все еще помню, как меня гладила мама в детстве. Тогда я не знал цены прикосновениям и принимал их как должное. Сейчас же мне оставалось лишь вспоминать, каково это, потому что мамы давно уже нет, а любое касание стало ассоциироваться исключительно с побоями. Оттого мне было одновременно так страшно, но так приятно, словно это рука мамы, ведь она была такая же легкая, с тонкими пальцами, и любые ее прикосновения были столь же аккуратными и ласковыми. Плачь постепенно сошел на нет, но я не мог никак оторвать головы от коленей. Хотелось еще немного побыть в этом моменте, который перенес меня в далекое прошлое, воспоминания о котором и без того становятся с каждым месяцем все более обрывистыми и бессвязными. — Успокоился? — осторожно спросил Чуя. — Угу, — тихо пробурчал в ответ. — Тогда иди умывайся и пошли отсюда, а то я скоро задохнусь от запаха. Все также не поднимая головы я встал и пошаркал в сторону раковин, тихо бросив в ответ: — А я и не просил тут со мной сидеть и нюхать. — Тебя спросить забыл! — громко крикнул Чуя, пытаясь перекричать шум воды. Умывался я долго, будто пытаясь стереть с себя следы преступления, но по итогу в отражении зеркала я увидел ярко выделяющиеся на фоне бледной кожи опухшие красные глаза. Оставалось надеяться, что к тому моменту, когда я окажусь дома, мой привычный внешний вид сам собой вернется. Из школы мы вышли вместе. Чуя все время молчал, и эта тишина на меня очень давила. Мне казалось, словно он от меня что-то хотел, но я все не мог понять, что именно. Таким образом мы шли долго. Точнее, Чуя шел чуть впереди, а я плелся за ним, хотя мой дом был совершенно в другом направлении. Все же заговорить хотелось и, вероятно, как-то оправдаться в его глазах, но слова совсем не складывались в моей голове. Больше всего вызывало напряжение то, что я не мог определить: друг он мне или враг. За всю начальную школу мы перебросились максимум парой слов, и я ничего о нем не знал из его уст. — Ты выглядишь так, словно тебя голодом морят, — начал Чуя, даже не оборачиваясь в мою сторону. — Не хочешь зайти ко мне? Мама как раз приготовила свой фирменный карри. Рецепт этот достался ей еще от бабушки, который ей достался от ее первого мужа, который... В этом долгом рассказе о происхождении именно этого уникального рецепта я совсем потерялся и в какой-то момент уже вовсе перестал вникать, потому что просто наслаждался его голосом и тем спокойствием, которое дарила его бесконечная речь. Стало очевидно, что он пытался чем-то меня отвлечь от моих внутренних терзаний и мук совести, и, надо признать, у него это неплохо выходило. К концу дороги единственное, что осталось у меня в голове, так это бесконечное желание попробовать этот чертов карри, от разговора о котором желудок свернулся в несколько узлов. Так, преодолев все свое смущение, я все-таки зашел в дом к Чуе, познакомился с его родителями, которых запомнил как очень добрых и щедрых людей, и, самое главное, вкусил разрекламированный карри. То ли это все из-за рассказов о его исключительности, то ли из-за долгого голода, но я запомнил его как самый вкусный карри в моей жизни. С того самого дня мы начали много времени вне школы проводить вместе. Дружба наша была странная, как мне кажется. Я практически все время молчал, а Чуя, напротив, заполнял своими рассказами чуть ли не все то время, что мы виделись. Учитывая тот факт, что мне разрешалось выходить в интернет только для получения информации для учебных занятий, черпал я все свои знания лишь из книг. Оттого любые пересказы Чуи из последних новостей становились для меня откровением. Я чувствовал себя дураком, потому что, если бы не он, я бы многого не знал, живя и дальше в своем крохотном мире, информационно ограниченном. Он же привил мне вкус к музыке. Дома у нас есть только виниловый проигрыватель, и отец включает исключительно классическую музыку и то по своему усмотрению. Более того, Чуя подарил мне на пятнадцатилетие маленький плеер с наушниками, куда заведомо закачал все свои самые любимые треки. После этого каждую ночь я прятался под одеялом, чтобы наслаждаться на повторе этим небольшим плейлистом, который Чуя своими руками для меня собрал, а в сердце в эти моменты так теплело, как никогда за последние годы. В какой-то момент я выучил все эти песни настолько, что знал текст каждой наизусть, и в один день, моя посуду и напевая параллельно «Christmas Kids», я резко остановился на строчке «I need you now, I love you so much, more than you could know». Я замер, повторяя эти слова одними лишь губами, а перед глазами уже была вовсе не гора немытой посуды, а лицо Чуи: его глубокие карие глаза, обрамленные светлыми ресницами, его вьющиеся рыжие волосы, от которых постоянно исходит приятный пряный аромат, тонкие губы, которые он вечно прикусывает в моменты, когда на чем-то сильно сосредоточен. Мысли бежали дальше, и вот я уже представляю, как трогаю его мягкие локоны, убираю мешающуюся прядь за ухо, прохожусь невесомо пальцами по щеке, ощущаю подушечками бархатную кожу и приближаюсь к губам. Тогда я выключил кран и сам залепил себе пощечину. То, о чем я подумал, — ужасно и омерзительно. Лишь в четвертый раз ударив себя, мне удалось снять это наваждение, и Чуя перед глазами испарился. Захотелось пойти в ванную и стереть с себя эти мысли. Взять железную мочалку и оттереть каждый намек на постыдное влечение, зудящее где-то под кожей. Вместо этого я нашел лезвия отца для бритвы и с особым энтузиазмом начал вырисовывать кровавые узоры на своем предплечье. Это далеко не первый раз, когда я сознательно причинял себе боль, но тогда мне хотелось вырезать из себя все, что было связано с моими неправильными желаниями. Я ощутил небывалую ненависть к себе, а с Чуей твердо вознамерился прекратить любое общение. Но я не смог сдержать обещание, данное себе на кухне в окружении грязной посуды, которая словно стала свидетелем моего помешательства. Более того, уже на следующий же день, когда мы после школы бродили по улицам, в одном из безлюдных переулков я прижал его к стене дома и первый раз поцеловал. Моя надежда на то, что он оттолкнет меня, не оправдалась. Все случилось с точностью до наоборот: он вплел свои тонкие пальцы в мои волосы на затылке, прижал еще ближе к себе и долго не давал отстраниться. — Я уж почти перестал надеяться на то, что это взаимно, — с легкой улыбкой произнес Чуя после того, как отстранился и демонстративно облизал чуть припухшие губы. — Ты считаешь это нормальным? — с неуместным презрением произнес я, словно это Чуя набросился на меня с поцелуем, а не наоборот. — Что ты видишь здесь ненормального? — Чуя по-совиному склонил голову и округлил глаза, будто ответ был ему в действительности неведом. — Ты парень. Я — тоже. Что тут непонятного? — Признаться, меня это мало волнует... — А для меня это имеет значение, — нагло перебил его я. — Не подходи ко мне больше. Никогда. И я ушел, оставив Чую одного в том переулке. Весь оставшийся день я бездумно шатался по городу, вместе с тем плутая в лабиринте своих мыслей, которые в принципе можно свести к одной единственной: я отвратителен. Потому что, кажется, влюбился в своего единственного близкого друга. Потому что это именно парень. Потому что поцеловал его. Потому что бросил его, но не только территориально. С другой стороны, так ведь будет лучше и ему в том числе. Я желал для него лучшего друга, чем я, который малодушно сбежал при первой же возникшей проблеме. Наверное, все было бы не так уж и плохо, если бы мы в действительности прекратили наше общение и разошлись по разным сторонам, но оставалось место, которое нас объединяло, — школа. Я видел его лицо каждый день: как он улыбается другим, но больше не мне. Как разговаривает с другими, смеется над их шутками, обнимается с кем-то, но, опять же, не со мной. Я начал злиться, хотя злился вовсе не на него. Тогда я не понимал этого в полной мере, но злился я только на себя и свои предрассудки, которые поставил во главу угла. А ведь на самом деле мне хотелось снова прижать его как тогда, к стене, долго целовать, кусать, оставлять следы на его коже, давая понять каждому, кто его окружает, что он мой и только мой. Я хотел слышать его стоны, причиной которых был бы я, и мое имя, слетающее с его губ. Злоба моя в конце концов нашла выход, и я начал пускать о нем слухи, чтобы каждый, кто был близок к Чуе, отвернулся от него. Говорил при этом правды ровно столько, сколько и неправды, но, стоит отметить, знал я о нем предостаточно. Среди нас двоих лишь я обезопасил себя молчанием, а он добровольно открылся мне, выкладывая все факты как на блюдечке. Его доверчивость обернулась против него, а он этого даже не осознавал до определенного момента. К середине того учебного года он уже стал изгоем, а поводы для шуток рождались сами собой: рост, ориентация, тощее телосложение, длинные волосы, как у девчонки. Он потерял всех друзей и больше не улыбался. Последний факт меня совсем не радовал, но и какого-то особого огорчения не вызывал, ведь я получил свое: рядом с ним больше нет никого. Однажды, движимый непонятно чем, я начал при нем же высмеивать его рост. До того дня он и понятия не имел, что я тоже участвую в кампании по его травле. Тем более он не был осведомлен о том, что я ее предводитель. Тогда после школы он поймал меня, схватил за руку и потащил, как я уже потом понял, в безлюдное место. Честно говоря, до того момента я никогда и не дрался в своей жизни, поэтому Чуя одержал победу практически не напрягаясь. Он бил меня до тех пор, пока я не оказался распластанным на земле и не начал смеяться. — Ты совсем больной, Дазай? Какого черта ты творишь?! — Я тебя обидел, коротышка? — язвительно произнес я и снова зашелся хохотом, смахивая ладонью кровь, текущую из губ и носа. За этим последовал еще удар, после которого я потерял сознание. Должно быть, Чуя тогда сильно перепугался, потому что первым, что я увидел после того, как очнулся, были его испуганные глаза. И сразу я вспомнил тот день в туалете, когда он смотрел на меня так же, распахнув дверь кабинки. Мне стало стыдно. Я больше не смотрел на него, а смотрел на небо, где вовсю сгущались тучи. Хотелось, чтобы прямо сейчас разверзлись небеса. Чуя что-то говорил и небольно похлопывал по щекам, но я его совсем не слушал. Я продолжал смотреть на небо, размышляя о маме. Интересно, что она думает, смотря на меня оттуда? Вряд ли что-то хорошее. Наверное, она была бы разочарована, увидев, в кого превратился ее сын. Да, я в этом не сомневаюсь. Вскоре, как я и хотел, пошел жуткий ливень. Лишь тогда я вновь перевел взгляд на Чую, который в мгновение ока промок до нитки, и стал неторопясь подниматься, придерживаясь за живот. Казалось, если я уберу руку, все мои органы вывалятся наружу. Тяжелая же все-таки у Чуи рука. Или то была нога... — Побежали быстрее домой! — прокричал сквозь ливень Чуя, схватил меня за руку и потащил в сторону своего дома. Пока послушно перебирал ногами за Чуей, я не мог перестать поражаться его легковерности. Кто бы стал добровольно вести врага в свою обитель? Думаю, кроме Чуи Накахары — никто. Он один такой, готовый протянуть руку любому. Вот только я его руки вовсе не заслужил, а вот кулака — более чем. Когда мы, мокрые насквозь, ввалились в квартиру, Чуя первым делом приказным тоном велел снимать одежду, а сам ушел в одну из комнат искать сухую на смену. Пока я медленно стягивал обувь, заметил, что квартира пуста, родителей нет. Поэтому, когда Чуя вернулся, я забрал стопку одежды из его рук, положил на тумбочку, приблизился к нему, взялся за подбородок и долго смотрел в эти красивые глаза, в которых не нашел ни злобы, ни презрения, пока не решился поцеловать. И даже теперь, когда я был убежден, что меня лишь оттолкнут (а в худшем случае мне прилетит по морде), я снова оказался неправ, потому что он опасливо ответил на мой поцелуй. В тот момент мне так захотелось расплакаться, словно девчонка, и упасть на колени перед Чуей, вымаливая прощение, но ничего из этого я не сделал. Вместо того, чего я искренне желал, я продолжил целовать его, но более грубо и настойчиво. Несмотря на все мои деяния, он позволил мне целовать свои губы, оголенную шею, гладить волосы и перебирать локоны, которые оказались такими же мягкими, как я себе это и представлял. Он позволил поднять себя, такого хрупкого и невесомого, крепко ухватиться за упругие ягодицы, и аккуратно понести в комнату, дорогу до которой я знал наизусть. Он позволил раздеть себя, представ нагим передо мной, но в первую очередь душой, а не телом. Я так давно желал этого момента, что мои руки крупно тряслись, но он, как и всегда, ни в чем не упрекнул, а лишь молча помогал в моем стремлении как можно скорее избавить нас обоих от мешавшейся, как никогда, одежды. Боль от всех ранее нанесенных ударов ушла далеко на второй план, и на время я даже перестал ее чувствовать вовсе. И вот Чуя снова доверчиво открылся мне, но в ином смысле. Мне хотелось обходиться с ним нежно, как с бесценным произведением искусства, и оправдать его доверие, но я брал его жестко, грубыми толчками, хотя прекрасно осознавал, что я для него первый в этом плане партнер (как и он для меня, в сущности) и что наверняка своими действиями я причиняю ему боль. Тем не менее он ни разу не попытался отстраниться или оттолкнуть меня, а из его уст я мог слышать даже тихие стоны, которые лишь сильнее распаляли мое животное желание обладать им. Я видел, как в уголках его век скапливались слезы, пока одна единственная все-таки не покатилась по щеке, но я ни на секунду не остановился и даже не решился справиться о его самочувствии. Прижав Чую к себе, я еще долго лежал с закрытыми глазами, пока пульс и дыхание приходили в норму. Я представлял, что мы вовсе не в квартире Чуи, а где-то далеко отсюда. Наверное, в другом городе, ближе к океану. Здесь тепло и приветливо светит солнце, а песок, на котором мы лежим, приятно согревает тело. Здесь словно нет никаких проблем, которые терзают мою голову. Мы с Чуей словно в отношениях, словно он любит меня, а я — его. И каждый новый день я напоминаю ему и словами, и действиями о том, что он любим, что для меня нет ничего более ценного, чем он. Словно я вовсе не тот человек, кем являюсь на самом деле, потому что в противном случае все эти фантазии так и остаются фантазиями. Все верно, дело только во мне. Чуя не виноват. Моя любовь к нему больная, а по-другому я, кажется, совсем не умею. Стоило вернуться из мира грез и открыть глаза, как позабытая ненадолго боль вернулась ко мне, а на теле уже постепенно начали проявляться гематомы. Оттого я вставал медленно, тихо шипя себе под нос. Чуя не сказал ни слова, пока я одевался, и перед тем, как за мной захлопнулась входная дверь, — тоже ничего не произнес. Одежда все еще была мокрой насквозь, но и дождь продолжал лить как из ведра, поэтому я нарочито медленно побрел домой. Было больно, я весь болел, если так подумать. Внутренности болели и пульсировали, от холода покалывало тысячей иголок кожу, прикрытую лишь мокрой тканью, но больше всего болело что-то внутри. Что-то, что давило на ребра, словно пытаясь сломать их с обратной стороны и выбраться наружу. И тогда я зашагал быстрее, желая поскорее очутиться дома, ведь знал одно единственное верное средство, помогающее снять эту невыносимую боль. Больше недели я пролежал дома, мучаясь с кашлем и жуткой лихорадкой. Первые дни, возвращаясь с работы, отец вместо ужина с небывалым энтузиазмом приступал к расправе надо мной, используя не только свой излюбленный ремень, но и кулаки. Моя болезнь виделась ему исключительно выдумкой, созданной мной для того, чтобы не посещать школу и «продолжать и дальше двигаться к уровню помойной крысы». Сил сопротивляться ему совершенно не было, поэтому я с несвойственным мне ранее спокойствием сносил любые удары, ведь мое тело и без того поломано, хуже уже вряд ли будет. Когда температура поднималась выше сорока, мне мерещились всякие странные вещи. Я видел, как из небольшой щели приоткрытого окна ко мне в комнату проникаю разные животные и птицы, словно сошедшие с картинок учебника по зоологии. Они наполняли мою комнату, бесновались и что-то кричали на известном лишь им языке, пока я тщетно пытался заснуть, лишь бы поскорее сбежать от этих видений. Временами приходил Чуя, я слышал его крики и справедливые ругательства в мою сторону, отчего лишь сильнее гудела голова. Иногда он говорил голосом отца, а порой и голосом матери. Я понимал, что и это видения тоже, ведь Чуя никогда в моем доме не был и даже не знал адреса. Одна лишь мысль о том, что отец узнает о его существовании, пугала меня. Довольно лицемерно с моей стороны, ведь я вряд ли представлял из себя меньшее зло, чем мой родитель. В школу я вернулся, с одной стороны, здоровый, а с другой — с гипсом на руке и повязкой на одном глазу. Никто особо не задавал вопросов, даже учителям не было интересно, откуда взялись у меня все эти увечья. Кажется, словно все и так все знали без слов. Хотя наверняка причина молчания намного более прозаичная, и отец всего лишь уже успел связаться с кем-то из учителей и поведать сказку о том, как я, например, неудачно прокатился на скейтборде, или рассказать какую-нибудь другую удобоваримую чушь. Но тем не менее после занятий Чуя подошел ко мне, бегло осмотрев с головы до ног. — Отец? — нерешительно спросил он. — Отец, — решительно ответил я. — Беги от него, как только сможешь. Учиться ведь нам осталось недолго. Голова у тебя умная, поступить сможешь туда, куда захочешь, я в этом убежден, что бы ты там сам про себя не думал. Продержись еще немного и не нарывайся лишний раз. В общем... Береги себя. — Почему ты это гово... — Это был мой последний день, я перевожусь в другую школу, — прервал меня Чуя. — Жаль, что все так получилось. Прощай, — он развернулся и быстрым шагом направился по коридору в сторону выхода, пока я наблюдал за его удаляющимся силуэтом. Думаю, я прекрасно осознавал, что этим все и закончится. Я хотел остановить его, наконец-то излить душу и извиниться за все, что сделал. Но меня словно парализовало, и я так и стоял на одном месте, пока коридор не оказался совсем пустым. Из школы я шел неспеша, постоянно останавливаясь и рассматривая дома, парки и людей, что беззаботно проводят там время. В одном из них я остановился и присел на свободную лавочку, достал чистый лист бумаги и начал писать так аккуратно, как только умею. По завершению из еще одного листа я соорудил что-то на подобие конверта и вложил в него исписанный листок. Еще немного понаблюдав за тем, что происходит вокруг, я встал и пошел дальше. Я обращал внимание на каждую мелочь, долго задерживая на ней взор. Даже самые примитивные растения мне виделись диковинными, и я подолгу разглядывал их со всех сторон. Попросту говоря, мне резко стало интересно все, что я видел каждый день, но никогда по-настоящему не замечал. А проходя мимо забегаловки, куда мы часто ходили с Чуей после занятий, я увидел вовсе не себя в отражении, а маленькие версии нас, которые сидели за столиком у окна. Они о чем-то всерьез спорили, и я даже вспомнил день, когда это было. Еще долго я смотрел на нас со стороны и улыбался своим воспоминаниям, пока мираж не растворился. Я пошел дальше и в итоге очутился у подножия небольшого бизнес-центра, где находилась компания отца. Сам не понимая до конца, правильно ли поступаю, я зашел в здание и подошел к стойке ресепшен, работница которого меня сразу узнала и одарила жалостливым взглядом. — Господи, Осаму, как ты так умудрился? — речь шла о гипсе и повязке. — На скейте неудачно навернулся, — абсолютно невозмутимо ответил я. — Отец у себя? — Да, он у себя. Мне сообщить ему, что ты пришел? — работница как-то неуверенно на меня посмотрела, но оно и понятно, ведь последний раз я приходил к отцу на работу не раньше, чем в прошлой жизни. С минуту я колебался, раздумывая, стоит ли заявиться лично и что-то сказать ему. По правде говоря, мне этого даже хотелось, ведь здесь хотя бы было безопасно: он вряд ли бы позволил себе поднять на меня руку, зная, что кто-то может стать свидетелем его тайного увлечения. Однако в последний момент я все же дал задний ход, воспользовавшись заранее подготовленным планом «Б». — Нет, не нужно, просто передайте ему, пожалуйста, вот этот конверт, когда он уже будет собираться домой. — Боюсь, он сегодня допоздна задержится. Если это что-то срочное... — Вовсе нет, это не срочно. — Хорошо, тогда передам. — Спасибо, — я дежурно улыбнулся, и работница улыбнулась мне в ответ (наверняка она решила, что конверт как-то связан с грядущим днем рождения отца), и направился в сторону выхода. Дорогу до дома я растягивал настолько, насколько это вообще было возможно, продолжая жадно вбирать в себя все, что вижу вокруг. Когда я оказался на пороге дома, меня волной накрыла тоска. Хотелось еще немного побродить и потянуть время, но его оставалось уже не так много, поэтому я шагнул в дом. Есть совершенно не хотелось, хотя я даже и не завтракал, поэтому сразу направился в свою комнату и начал изучать шкаф с одеждой. Не то чтобы ее у меня было много, но я долго и придирчиво выбирал нужные вещи и аккуратно складывал их на кровати. В итоге проделанной работой я остался доволен, поэтому разрешил себе ненадолго прилечь и подумать. Любые мысли вели меня прямиком к Чуе, и теперь, когда я точно понимал, что нужно делать, я все-таки решился ему позвонить. Долго его контакт искать мне не пришлось, потому что иных сохраненных номеров у меня и не было, не считая номера отца. Гудки шли долго, и я уже было подумал, что это знак, и нужно оставить эту затею, но в итоге Чуя ответил: — Осаму? Что-то случилось? — голос был удивленный и немного взволнованный, а мое и без того колотящееся сердце забилось с большей скоростью, ведь он впервые за долгое время назвал меня по имени. — Прости меня, Чуя. Мне очень жаль, что я оказался в твоей жизни, правда. Ничего из того, что я сделал и сказал, не было сделано или сказано из ненависти к тебе. Я никогда к тебе плохо не относился. Но, по правде говоря, любил, сильно любил, а это, как я понял, в моем случае даже еще хуже, чем ненависть... Я прекрасно осознаю, что очень виноват перед тобой, и знаю, что прощения не заслужил, но посчитал нужным все равно сказать тебе об этом. Повисло молчание, но я понимал, что Чуя не сбросил звонок, потому что слышал его частое дыхание. — Я... Я не знаю, что должен на это ответить. — Ты ничего не должен. Я рад, что ты просто это выслушал. — Может, нам... стоит встретиться как-нибудь? Поговорить об этом. Просто... наверное, мне хочется понять тебя. — Не стоит. Я больше не намерен отравлять ни твою жизнь, ни чью-либо еще. Спасибо тебе за все. Прощай. Чуя что-то начал говорить, но я уже сбросил звонок и сразу же выключил телефон, чтобы перестраховаться. Мне показалось, что если бы я услышал хоть еще одно его слово, моя решимость бы наверняка пошатнулась, и я бы уже бежал к его дому. Но я этого не хотел. У меня было много шансов исправиться, но я этого не сделал. Значит, ничего бы ровном счетом не изменилось бы и сейчас. Я и позвонил-то лишь по той простой причине, что твердо вознамерился закончить все сегодня. В противном случае я бы так и позволил ему уйти, ничего не сказав. С чувством выполненного долга и преисполненный решимости я достал из закромов коробку, которую где-то в душе надеялся никогда не открывать. Дойдя с ней в руках до кухни, я налил стакан воды и принялся подсчитывать, за сколько заходов смогу выпить все ее содержимое. Графин с водой стремительно пустел, блистеры бесшумно падали на пол один за одним, пока последний из них не выпал из моих дрожащих от волнения и предвкушения рук, присоединившись к остальной куче. На меня нашло небывалое чувство спокойствия, и впервые в жизни я ощутил, что сделал все абсолютно правильно, и жалеть мне решительно не о чем. Смертельная усталость была уже давно со мной, а избавиться от нее навсегда виделось мне лучшим исходом. Вернувшись в свою комнату, я аккуратно повесил приготовленную одежду на вешалку и оставил ее висеть на ручке шкафа, чтобы отец наверняка ее заметил и выполнил мою просьбу, оставленную в письме, которое он уже в ближайшие часа три должен был получить. Теперь я точно сделал все. Сонливость уже начала потихоньку накрывать приятной пеленой разум, и тогда я забрался на кровать с наушниками и плеером, включив тот самый плейлист, составленный Чуей, и завернулся в одеяло из-за ощущения легкого озноба. Вопреки популярному мнению, проносящуюся перед глазами подходящую к концу жизнь я не видел. Я просто планомерно засыпал под давно полюбившуюся музыку, пока не провалился окончательно в бесконечный сон. Последнее, о чем я успел подумать, стал Чуя. Я чувствовал, что скорее всего огорчу его своим уходом, но мысль, что впредь я больше не причиню ему боли, смогла вызвать легкую улыбку, которая так и застыла на моем лице. Ровно через три часа, как по расписанию, старший из семьи Дазаев спустился на первый этаж бизнес-центра. Проходя мимо ресепшена, он собирался попрощаться с работницей, которая тоже медленно собиралась домой, но она его остановила. — Дазай-сама, подождите, вам передали письмо. Он удивился, ведь любая корреспонденция поступает утром, а сейчас время уже близилось к ночи, но тем не менее подошел к стойке. — Что еще за письмо? — Ваш сын приходил днем и попросил передать, когда вы освободитесь, — работница протянула письмо, и Дазай взял его, начав с сомнением осматривать сложенный из простого листка конверт. — Что еще за глупости, — произнес он себе под нос. — Ладно, спасибо, хорошего вам вечера. — До свидания, Дазай-сама! — крикнула она вслед удаляющемуся силуэту. Он удобно расположился на заднем сидении автомобиля, и водитель тронулся в направлении его дома. По дороге он вскрыл конверт, извлек из него лист бумаги, развернул его и принялся читать написанный от руки текст. Привет, отец! Если ты это читаешь, меня, должно быть, уже не существует. Я не тешу себя иллюзиями, что ты расстроишься моему уходу. Однако уйти, не попрощавшись, было бы с моей стороны невежливо, а я знаю, как ты чтишь правила этикета. По правде говоря, я очень надеялся, что в один прекрасный день ты не рассчитаешь силы и убьешь меня. Это был бы наилучший исход, ведь марать руки самому мне отчего-то очень не хотелось. Но ждать этого момента я больше не могу, слишком устал тянуть время. Несмотря ни на что, мне кажется, я все равно люблю тебя, ты ведь мой отец. Но в то же время я понимаю, что я для тебя обуза, и тебе было бы намного лучше, если бы я вообще не появился на этот свет, поэтому я решился сам исправить это досадное недоразумение. Я помню, что завтра у тебя день рождения, так что считай это моим подарком для тебя к этому празднику. Может, меня ты и не любил вовсе, но я точно знаю, что маму ты любил. Очень сильно любил. Поэтому можешь не переживать, я обязательно передам ей привет и обниму за тебя, если мне такая возможность предоставится. На этом все. Прощай. И с наступающим тебя днем рождения! P.S. Чтобы избавить тебя хотя бы от сложностей выбора одежды для похорон, я оставлю в комнате подготовленный костюм. Буду благодарен, если ты придашь меня огню именно в нем. Заранее благодарю. Пот уже градом лился по лицу и спине Дазая, когда он прочитал письмо до самого конца. Он уже было собрался на полной скорости выйти из машины и бежать оставшийся путь до дома, но вместо этого крикнул на водителя, чтобы он прибавил скорость. Когда они подъехали к дому, он вырвался из машины и, оставив в ней свои вещи, побежал в сторону дома. — Осаму! — крикнул он, ворвавшись в дом через незапертую дверь. — Осаму, где ты?! Пока по щекам текли слезы, на которые он абсолютно не обращал никакого внимания, лишь периодически смахивая с лица, он врывался одна за другой в каждую из комнат, пока не очутился на кухне. В ней горел свет, а на полу были разбросаны пустые блистеры от таблеток. Упав на колени, он начал судорожно вчитываться в наименования и действующие вещества, пока все не осознал. Поднявшись на ноги, он бросился в направлении комнаты сына, но у двери резко застыл. Долгие минуты он стоял под дверью, держась за ручку и боясь ее опустить, пока все-таки одним толчком руки не распахнул дверь. Основной источник света был выключен, но на письменном столе горела лампа, освещавшая небольшую площадь комнаты. Он неспеша побрел к кровати и осторожно присел на ее край. — Осаму. Скажи, что все это неправда, пожалуйста, — произнес он практически шепотом. Не дождавшись ответа и набравшись смелости, он немного приспустил одеяло вниз, пока его взору не открылось лицо сына. Он протянул руку к его щеке и ощутил пугающий холод кожи. Руками он нащупал предплечье, пытаясь найти пульс. Он трогал пальцами запястье, свободное от гипса, и шею, повторяя это действие по несколько раз, но желанной пульсации ни на одной из этих частей тела найти не смог. Тогда он упал головой на грудь сына и отчаянно завопил. Прошло больше часа, прежде чем он поднял голову и выпрямился. Он медленно встал, подошел к книжному шкафу и стал среди длинных стопок книг искать одну единственную: ту, которую Осаму в детстве часто просил почитать ему перед сном. Найдя искомую книжку, потрепанную годами, он слабо улыбнулся всплывшим в памяти воспоминаниям, которые, казалось, до этого момента были безнадежно похоронены где-то глубоко внутри. С книжкой в обнимку он вернулся к кровати, снова сел на самый край и открыл первую страницу. — Когда мне было шесть лет, в книге под названием «Правдивые истории», — начал он неторопливо читать, — где рассказывалось про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку. На картинке огромная змея — удав — глотала хищного зверя... Дазай читал до самого рассвета, пока не добрался до последней страницы. После этого он отложил книгу на прикроватную тумбочку, потянулся к лицу Осаму и поцеловал его в лоб, как он это делал когда-то давно, когда утомленный слушанием маленький сын погружался в сон. — Спокойной ночи, сын.