Часть 1

... - Нет, и ещё раз нет, Годжо! - повышая тон хриплым голосом ворчит пожилой мужчина с удлиненной лысой головой с огромными, густыми, светлыми бровями, которые загибаются к низу по краям лица, и светлая козлиная бородка, что смешила и забавляла белобрысого парня напротив, что, будто и вовсе пропуская каждое слово старшего между ушей, покачивал ногой, уже собираясь уходить, но первый был явно против, размахивая руками и жалуясь, что из-за таких, как Сатору, всё вновь пойдёт под откос, все планы сорвутся, и очередной фестиваль попросту не состоится, – Показ мод в этом году состоится, и ты должен... Нет, ты просто обязан на нём появиться, – тяжёлый вздох, – Эй, Сатору, слышишь меня? – потирая пирсинг в виде небольшого кольца в носу, что покачивалось из стороны в сторону после каждого, даже малейшего движения обладателя такого украшения, приятно поблёскивало от лучей огромной хрустальной лампы, что возвышалась над головами обоих. – Да-да, ясно, – махая ладонью пробурчал статный юноша, рефлекторно закидывая руки за голову и уже направляясь к тяжёлым дверям, дабы наконец покинуть кабинет Есинобу Гакугандзи, своего практически босса, главного директора и работодателя, с нескрываемой наглостью и надменностью добавил напоследок, с превосходством оглядываясь на возмущающегося мужчину позади и юную девушку, которая уже готова была подорваться, чтобы догнать и сказать Годжо что-то своё, демонстративно хлопая дверьми за собой, – Всё будет зависеть лишь от тебя, дедуль, и выручки, которую мне предложат. – Какой я тебе дед?! Наглый мальчишка! – но директора, которому только и оставалось, что продолжать жаловаться и кричать светловолосому что-то вслед, сопровождая свои фразы колкими словечками и даже некоторыми оскорблениями, на которых парню было ровным счётом наплевать, уже давно не слушали, включая его помощницу, практически правую руку во всей его работе, что шустро юркнула за дверь, спешно догоняя последнего и чуть ли не на коленях упрашивая того расписаться хоть где-то, уже мысленно корая себя за личную глупость и чрезмерную торопливость, которая привела ситуацию к тому, что Годжо пришлось оставлять автограф тёмно-синими чернилами гелевой ручки на её же ладони, ибо портить одежду ему не хотелось, да и тратить лишние секунды и без того занятой, как считал Сатору, жизни на болтливую девчонку, что была ярой фанаткой модели перед ней, он тоже никак не желал, быстрыми шагами скрываясь из поля зрения СМИ, сотен камер на улице, прочих шумных фанатов, которые образовывали огромные толпы народу перед зданием, где работал юноша, пытаясь обратить на себя внимание и хотя бы пару минут его времени ради нового журнального выпуска. Но все объективы, взвизги ненормальных поклонниц были нагло проигнорированы парнем, что уже благополучно садился на заднее сидение в салон дорого авто, выставляя для удобства вперёд длинные ноги и откидываясь на мягкую кожаную спинку, где уже с пол часа ожидал его личный водитель и помощник, нанятый знаменитым семейством Годжо специально для неугомонного Сатору, в чьей душе и заднице всё ещё играло детство, хотя тому уже давно стукнули все 17 лет, Нанами Кенто, мужчина среднего возраста, высокий, в строгом бежевом костюме, что уже давно смирился с такой чертой характера своего пассажира, который в место того, чтобы выполнить все поставленные его менеджером задачи сразу, развлекался по разным ночным барам и клубам, игнорируя важные и неважные телефонные звонки, частые сообщения, а после и упрёки старших. И Нанами ничего не оставалось, кроме как сопровождать своего юного господина везде и всегда, пытаясь хоть как-то, пусть и изредко, но возвращать разум парня с небес на землю, что ему, кстати говоря, удавалось, но с огромным трудом и большими затратами его нервов и сил. Мужчина прекрасно знал и имел возможность в любой момент, даже здесь и сейчас, отказаться от своей должности буквальной няньки для растущей модели, уже далеко не подростка, что по своему надменному поведению и глупости больше походил на ребёнка, отбившегося от рук несчастных родителей, которые просто не могут за ним уследить, уделяя больше время работе и семейному бизнесу, что приносило огромные суммы и выгоду их капиталу, потому Кенто из чувства собственного долга и достоинства уже который год честно и верно работал на отца Сатору, что уж скрывать, выручая в замен огромную зарплату. Сам кастинг должен состояться меньше, чем через неделю, а Есинобу Гакугандзи, который был готов силком тащить светловолосого парня в гримёрную одной из фотостудий, дабы тот отснял хоть пару десятков нужных кадров для обложек новых журналов, и проходу не давал юноше в последние дни, заваливая того десятками сообщений и звонков, дабы Годжо посерьёзнее относился ко всей ситуации. Конечно, юную модель, что пользуется огромным спросом не только в Киото, но и в других городах, ничего толком не прельщает в очередном кастинге, где Сатору, как обычно, займёт первое место. Выслушивать проповеди своего директора и нотации Нанами никак не хотелось, потому тот, уже переодеваясь в предоставленный ранее наряд для съёмок, был готов к фотосессии. Благодаря харизматичности и шарму, что брал верх над каждой молоденькой девушкой, что, как и другие, была готова скупить все доступные журналы с фотографиями своего любимого из моделей, потому большинство альбомов, где хоть раз засветили лицо Годжо, разлетались за считанные дни. Сатору был всегда уверен в себе на все сто, ведь тот всегда получал желаемое благодаря своему статусу, богатеньких родителей, которые ради своего чада готовы были отдать всё состояние, лишь бы тот был счастлив, и, конечно же, за красивые глазки цвета лазурной орхидеи. Он знал, что ему никогда и никто не пойдёт наперекор, никто не начнёт ущемлять или загонять в определенные рамки, и именно это сделало парня настолько, что уж отрицать, эгоистичным, дерзким и бесстыдным. Ворчливость и занудство всего из себя правильного Нанами раздражали юного мальчишку, хотя мужчина искренне хотел помочь ему поскорее справиться с его же работой и обязанностями в роли модели, пока те ехали в чёрном новеньком Rolls-Royce, на котором, казалось, не было ни пылинки — ни в салоне, ни на крыше и прочих местах. Годжо был не совсем глупеньким и без чужих наставлений вполне осознавал, что ему стоило бы поскорее со всем закончить, ведь только так он сможет наконец не отвлекаться на однотипные и монотонные упрёки от старших от важных, на его счёт, дел — растрачивание своего времени и огромных сумм в пустую: на покупку очередного хлама, которого в личных комнатах просторного особняка и без того было навалом, на клубы и бары, новые вещички, которыми были доверху забиты два шкафа и целая гардеробная в 42 квадратных метра, и прочее, прочее. Что говорить, если на подвальной парковке под особняком красовалось с десяток новоприобретенных автомобилей, каждый из которых сто́ял примерно как суммарное состояние за все года трёх, а то и четырёх офисных работящих, которые, в отличие от ходячего воплощения дерзости вперемешку с самолюбием, хотя, если выражаться чуть более точно и правильно, самообожанием в человеческом обличьи, усердно трудились на рабочих местах, не поднимая голову с многочисленных стопок документов и компьютерных экранов в попытках прокормить самих себя вместе с семьёй и детьми. *** И вот, с горем наполовину, запланированная на этот день фотосессия подошла к концу и увенчалась успехом, как, в целом, и всегда, в виде отснятых порядком тридцати отличных фотографий, на которых Годжо выглядел просто сногсшибательно: подходящие на каждом снимке позы, очки с тёмными, почти чёрными линзами, которых у Сатору было, кажется, около 15 или 16 пар. Зачем так много? В этом нет логики или верного ответа. Ему просто так захотелось. Дорогущие и знаменитые на многие страны и континенты бренды, которые были на слуху у каждого, кто хотя бы раз в месяц выходит на улицу или имеет доступ к интернету, были словно созданы именно для белокурого парня. Он бесспорно любил внимание и стильную одежду, чем хвастался и всегда выделялся из толпы. Личные стилисты, считавшиеся лучшими в стране, были наняты для модели, когда тот был ещё совсем ребёнком, и с раннего возраста помогали ему с выбором качественной одежды, создавая стильные, подходящие образы, в меру лаконичные, но в то же время достаточно яркие и даже пёстрые, гармонируя в своём сочетании. И вот, при демонстрации новой коллекции от Louis Vuitton с красующимися на руке часами класса люкс, что завершали совершенный образ, от одного из самых знаменитых и в то же время самых старых производителей — Vacheron Constantin, юноша позировал под щелчки многочисленных камер и вспышек. С первого взгляда, эти часы — не предмет, а манифест: заявление о безупречном вкусе, о ценности мастерства, о приверженности неторопливой элегантности в мире, одержимом скоростью. Пожалуй, абсолютно каждый миллионер, магнат и олигарх мечтает и стремится к заполучению этого элитного аксессуара из ограниченной коллекции, и Годжо был один из немногих, кто владел ими. Порой кривляясь, тот выказывал свой характер, словно делая фотографам одолжение и давая всем понять, насколько ему неинтересно тратить часы своей жизни на пустое для него занятие. К счастью для него, да и для несчастного, порядком уже уставшего персонала съёмки для очередных модных журналов подошли к концу, и Нанами Кенто, прислонившись спиной к холодной стене здания, терпеливо ожидал окончания его рабочего дня недалеко от места самих съёмок и по окончании отвёз парня сразу же по его воле в особняк. — Не забудь о завтрашнем показе, Сатору. — подсказал взрослый сидящему на задних сидениях юноше, который без особого интереса слушал его, глядя сквозь окна затонираванного автомобиля и о чём-то, кажется, размышляя, — Я заеду за тобой утром и... Парень, не давая договорить старшему, перебил его, махнув рукой и даже не посмотрев в сторону обратившегося к нему, на что старший лишь обреченно вздохнул, за долгое время вполне привыкнув к такому неуважительному тону со стороны отпрыска своих богатеньких родителей. — Ага, понял. — дальше разговор не складывался, не смотря на многократные и вполне обыденные попытки Нанами дать Годжо наставления, чтобы тот вёл себя прилично и не мотался где попало, как тот обычно поступает по вечерам, чтобы пораньше лёг, и прочие подобные советы, которые тот поверхностно запомнил уже наизусть, но целенаправленно отказывался следовать им. Почему, наверняка думается? Опять же, ему просто так хочется. Возможно, у того есть свои причины к такому весьма эгоистичному и определенно не совсем правильному поведению, но он явно отрицает их, умалчивая о некоторых своих мыслях, что, в какой-то мере, было не характерно для такого типа личности как у юноши. Вопреки всем просьбам проигнорированного в который раз Нанами, Годжо был до полуночи на тусовке в одном местном баре, которым заведует его одержимый купюрами отец, где к нему, как и всегда, клеилось большинство свободных, и не только, девушек и даже одна из молоденьких официанток, что так и норовила замутить с состоятельным красавчиком, обладающим отличным чувством юмора, который, в придачу ко всему, предпочитает шумную компанию хорошему сну и достойному отдыху в постели в поздние часы, как и большинство здешних клиентов, что выпивали и старательно пытались споить белобрысого, но тот, что странно, ни в какую не соглашался и на грамм алкоголя, понимая, что утром тому нужно отработать, — пожалуй, в этом стоит выразить благодарность его наставнику со своими извечными советами, которые больше походили на просьбы и мольбы не совершать дурных поступков и глупостей, — хотя, скорее, парню просто не хотелось выслушивать очередные нотации и лекции о своём поведении на утро, но это уже не столь важно. И вот он наконец добрался до дома — в смятой рубашке, местами запачканной красной помадой от какой-то из дам, с немного растрёпанными волосами, что ранее были идеально уложены, и с несколькими скомканными им же небольшими бумажками - то были записки, где гласились номера и рядом фамилии слишком настойчивых и уверенных в себе красавиц, решивших испытать судьбу и сунуть невзначай в карман рубашки или брюк свою "попытку к счастью", если так можно выразиться. Со вздохом тот сразу кинул весь несчастный мусор в корзину - да, для парня это был именно мусор, а не возможность познакомиться с одной, а может и несколькими обладательницами женственной и довольно сексуальной фигуркой. Привычные действия, и спустя несколько минут после принятия прохладного душа в сопровождении с сумбурной мастурбацией, скидывания грязных вещей в сторону, чтобы завтра домработница всё простирала и отчистила, и парень уже лежит на просторной кровати, что была идеально ровно застелена до его возвращения. Голова на подушку, нога на ногу и ладони под затылок — наконец парень мог немного уйти в себя. Юноша был озадачен и малость смущён собственными мыслями, ведь несмотря на то, сколько поклонниц и фанаток самолично были готовы прыгнуть к нему в кровать и послушно раздвинуть ноги, Сатору по-прежнему оставался девственником. Бесспорно, он ни раз был в отношениях, но все они заканчивались одним и тем же — либо девушка быстро наскучивала, либо та гналась лишь за личной выгодой в виде кругленького счёта на счету парня и дорогих подарков, выполненных на заказ ограниченным тиражом исключительно для неё одной. Ко всему этому, как бы то не было странно, но обладателю модельной внешности не нравились женщины как факт — Годжо уже не в первый раз задумывался об этом, но каждый раз его рассуждения заходили в идентичный тупик – ему не подходят женщины. Дело здесь в темпераменте, намерениях, лукавых фразах с определенными целями, в самих телах или в чём-то ином — парень не знал и сам, он просто не чувствовал к ним никакой симпатии, даже малейшей. Подобные мысли не отпускали больше часа, но, хоть и с огромным трудом, тот заставил себя наконец-то заснуть. Утро началось как всегда — с заметной спешкой, но всё равно с какой-то изящностью, аккуратностью и размеренностью в движениях работники подготавливали завтрак для их молодого господина, другие же занимались приготовлениями и до идеального состояния выглаживанием брендовых вещей, а Нанами уже давно был тут как тут. Собственно, в этом и был весь Кенто — он приехал ещё за долго до пробуждения парня, ведь для него в работе нет ничего важнее, кроме как успеть всё в срок и выполнить задачу идеально и как можно скорее, без задержек. Годжо как всегда язвил, подтрунивая над собранностью и структурированностью жизни мужчины, который изо всех сил терпел чужой трёп, судорожно с тяжёлым выдохом поправляя очки с толстыми линзами, которые невольно сползли по выступающей горбинке на переносице. Годжо бурчал что-то под нос, когда ему наносили лёгкий слой макияжа, который, в целом, и вовсе не нужен был, ибо лицо семнадцатилетнего парня, казалось, было истинным воплощением юной грации и той едва уловимой тайны, что предваряет мужественность. В нем не было еще жестких линий, лишь плавные, гармоничные изгибы, словно выточенные нежным резцом. Сатору определённо не любил подобного рода действа со своей кожей, от чего интуитивно чуть морщил нос и порой негласно фыркал, поджимая губы, не слишком полные, но и не тонкие, очерченные с почти скульптурной четкостью, такой естественной и живой. Вскоре мучения с незатейливыми приготовлениями подошли к своему концу, и Сатору был полностью собран, невинно хлопая пышными белыми ресницами, каждый волосок которых был словно выткан из лунного света или тончайшей снежной пыли, которая оседает на хрупких ветках в зимнюю пору. Они не конкурировали с цветом радужки, а, напротив, подчеркивали её, делая лазурь глаз еще более пронзительной, почти нереальной, словно открываешь взору два драгоценных камня, заключенных в тончайшую серебристую оправу, придавая взгляду удивительную мягкость, эфемерность. Его взгляд ловко бегал из стороны в сторону, изучая толпы и скопления людей, явно ожидавших начала показа, когда Кенто вместе со своим подопечным уже подъезжали к назначенному ранее месту проведения. Благо, дабы скрыться от камер, была оборудована пусть и не большая парковка, но исключительно для учавствующих в самом проекте, а Годжо являлся таковым. Телефон разрывался от звонок с одного и того же номера. Сатору даже не сомневался, что это был его босс, Есинобу Гакугандзи, ведь только он стал бы названивать с такой же усердностью и стремлением. И он оказался прав. Наконец доставая вибрирующий мобильник из кармана, на экране высвечивался знакомый номер, а снизу подпись "Дедулька", после чего тот, немного раздражаясь, всё же ответил на звонок. — Да почему ты, чёрт возьми, не можешь взять трубку сразу?! Я звонил уже порядком десяти раз! — с другой стороны мобильного послышался старый и до неприятного едкий голос разъярённого старикана. — И тебе доброго утра, дедуль. — съязвил Годжо на крики, приподнимая уголки губ в довольной от самого себя ухмылке. — Что настолько важного произошло, что Вы звонить мне аж столько раз? Неужели, соскучились? — насмешливо добавил юноша, чувствуя удовлетворение от слышимого закипания престарелого человека по телефонной линии. — Ты мне тут не шути, наглец! Я тебе звоню исключительно по делу, и сейчас ты обязан выслушать меня и послушно ответить: "понял босс". — Есинобу глубоко вздохнул, чуть сбавляя пыл, и далее продолжил диалог более спокойным тоном. — Поступила информация, что на сегодняшний показ приедет один из самых влиятельных людей во всей, мать его, Японии. Он будет подбирать лишь одну из всех моделей для дальнейшего сотрудничества. И ты должен. Нет, ты обязан показать себя. — Ну-ну, дедуль, ты аж запыхался, пока говорил столько. — перебил он Гакугандзи, но когда рядом стоящий Нанами косо зыркнул на парня, давая понять, что после окончания звонка тот начнёт всеми правдами и неправдами заставлять Сатору поступить так, как приказал ему босс, он вздохнул, понимая, что деваться некуда, и продолжил разговор. — Я тебя понял, не надо так надрываться. Ты же знаешь, я лучший. — с этими словами Сатору сбросил, пафосно и насмешливо нажимая на кнопку "завершить звонок", после передавая телефон в руки своего сопровождающего. Юноша был, в целом, несомненно прав, ведь он и все остальные, включая начальство, знали, что равных Сатору в его сфере нет и никогда не было, ведь тот способен сразить наповал любую девушку и не только. Хотя, признаться, его и в правду заинтересовал столь подробный рассказ о ком-то со слов старика, ибо тот никогда ранее не звонил ему, чтобы сообщить нечто подобное. Размышления об этом "не́кто" возвращались в голову и во время последнего прогона их показа на широкой удлинённой сцене, отвлекая и сбивая парня с толку. Он словно витал в облаках, ищя глазами в немногочисленной группе людей, наблюдавших за каждой моделью, что состояла из директоров некоторых фирм, директора здания проведения и прочих главных шишек того, кто по описанию подошёл бы на кого-то более влиятельного, чем его собственный отец. Броские поиски не увенчались успехом, и Годжо, старательно собирался с мыслями, внушая себе, что мужчина сам его найдёт, если понадобится. Дальнейшая подготовка и примерка нужной одежды в гримёрной прошли довольно скоро, поджимая моделей, которые должны вскоре начинать. Дабы проветриться и подышать свежим воздухом, Сатору вышел на небольшой балкон, прикреплённый к гримёрной. Сейчас там было всего несколько людей, тоже моделей, которые бурно что-то обсуждали, перешёптываясь и хихикая. Вдали от них стояла девушка с каштановыми волосами длиной ниже плеч, спиной облокачиваясь на металлические перила и докуривая сигарету. Она тоже заметила беловолосого, глядя своими карими уставшими прямо в чужие сияющие глаза, но ничего тому не сказала, туша сигарету о дно стеклянной пепельницы и легонько похлопывая по плечу юношу, покинула балкон. Это была Сёко Иэйри, помощница под руководством Яга Масамичи, как раз-таки директора этого здания, в чьи обязанности входила своеобразная слежка и, соответственно, помощь любой из моделей, кому она понадобится. Годжо слышал о ней, но ни разу не разговаривал, только обмениваясь кивками-приветствиями и короткими взглядами. Из главного зала уже была слышна соответствующая музыка, которая с трудом перекрывала голоса всех присутствующих гостей, ожидавших появление первых моделей. Подиум резко ожил, когда долгожданный показ наконец начался. Все выходили постепенно, и очередь Сатору приближалась с каждой минутой, которая казалась ему целой вечностью. Это был далеко не первый его раз, но почему-то именно сейчас юноша нервничал больше обычного. Глубокий вдох, и статная фигура появилась. Не появилась, а словно "возникла" из полумрака за кулисами, окутанная пронзительным лучом софита. Мир затих, сжался до одной лишь точки — его фигуры, выточенной светом и тенью. Он был воплощением дизайнерской мысли, живым холстом, на котором играл свет. Его белые волосы, почти платиновые, ловили и отражали каждый луч, превращаясь в сияющий нимб вокруг лица. Они струились легким водопадом, слегка прикрывая высокий лоб и создавая почти мистический контраст с темной, идеально подобранной тканью. Его походка была безупречной – не просто шаг, а отточенный, выверенный ритм. Каждое движение – четкое, но при этом плавное. Плечи расправлены, подбородок чуть опущен, создавая идеальный профиль, который ловил свет на выступающих скулах и точеном носу. Тело было расслаблено, но при этом напряжено, как тетива натянутого лука, готовая к следующему безупречному движению. Он не шел, он "плыл" по подиуму, и одежда на нем жила, двигалась вместе с ним, подчеркивая каждый изгиб, каждый силуэт. И затем глаза — та самая лазурь, о которой говорили, что она способна увлечь за собой. В их глубине не было ни игривости, ни прямого вызова, лишь отстраненная, почти неземная сосредоточенность. Они были широко распахнуты, но взгляд их был направлен куда-то за пределы зала, сквозь лица сотен зрителей, сквозь вспышки камер, к невидимой точке на горизонте. Этот взгляд был одновременно пустым и пронзительным, словно его обладатель существовал не здесь и сейчас, а в некоем идеальном, отстраненном пространстве. Ресницы, невидимые и прозрачные в обычной тени, здесь, под мощным светом, казались легким, серебристым ореолом, усиливающим нереальность взгляда. Он знал, что он лучший. Знал, что выглядит идеально. Он знал. Он знал... Сатору чуть было не вздрогнул, когда ощутил на себе пристальный, словно испытывающий и властный взгляд кого-то издалека. Ему нельзя было отвлекаться, но он чувствовал, как его словно пожирают глазами, но кто – было неизвестно. На мгновение, достигнув конца подиума, он замер. Короткая, почти неуловимая пауза, словно зависшая в воздухе, позволяющая каждому взгляду впитать образ. Чуть заметный поворот, раскрывающий другой ракурс, и затем такой же бесшумный, уверенный возврат, словно эхо его долгожданного выхода. За столько короткие мгновения Сатору, кажется, сумел найти те самые глаза, кардинально отличающиеся от остальных и досконально вкрадывающиеся в самую его душу. Силуэт высокого, крепкого на вид мужчины, стоящего на одном из возвышавшихся балкончиков над всей публикой снизу, завораживал своей уверенностью и грациозностью. Всё пространство, казалось, подстраивается под его присутствие. Смокинг, что сидел на нем как вторая кожа, безупречно скроенный, из угольно-черной, струящейся ткани, которая ловила и поглощала свет, лишь поблескивая атласными лацканами. Он подчеркивал широкие плечи и тонкую талию, создавая образ выточенной статуи, мощной и изящной одновременно. Идеально белая рубашка под ним, с накрахмаленным воротничком, и классический галстук завершали этот эталонный ансамбль, который сам по себе был заявлением. Юноша практически не успел разглядеть выражение лица мужчины, лишь дорисовывая в своём воображению приблизительную возможную картинку, но внешний облик он разглядел вполне. Его волосы, длинные и иссиня-черные, цвета воронова крыла, были тщательно собраны в низкий, элегантный пучок на затылке. Эта прическа не только открывала благородную линию шеи и крепкую, мужественную челюсть, но и подчеркивала особую выразительность его лица. Каждая прядь, плотная и блестящая, лежала на своем месте, создавая ощущение строгой, но в то же время чувственной дисциплины. Пучок, казалось, был не просто данью моде, а продолжением его внутренней сути — собранности, силы и сдержанной страсти. Скрывшись за плотными кулисами, юноша наконец смог выдохнуть, на время снимая свою рабочую "маску" в роли модели. Парень с лёгкой дрожью в кончиках пальцев и коленях держал стакан, который ему вручила Сёко, после делая глоток кристально чистой холодной, почти ледяной, воды. Ему нужно было успокоиться и прийти в себя. Яга Масамичи практически сразу после появления модели с подиума принялся нахваливать и чуть ли не расцеловывать чужие ладони, на что парень даже не обратил внимания. Нанами кивнул Сатору, кидая ему короткое "молодец", на что парень ухмыльнулся кончиками розоватых губ. — Теперь нужно ждать оглашения и конечного решения. — негромко сказал Кенто, кладя руку на плечо своего подопечного. Годжо немногословно кивнул, и без уточнения понимая, о ком шла речь – о том мужчине с балкона, который, скорее всего, так же пристально рассматривает оставшихся ребят, демонстрировавших другие стильные образы, пока светловолосый с лёгкой игривостью и нетерпением ожидал конца. Толпы потихоньку начали расходиться, опустошая помещение, где был расположен подиум. Музыка продолжала играть, но уже гораздо тише, чем прежде, во время выступления. Некоторым моделям, коллегам Сатору, дали разрешение, хотя, скорее команду покинуть это место и ехать домой — те явно не были избраны мужчиной, а может, на них даже не посмотрели, ведь он посчитал их недостойными своего внимания. В гримёрной остались лишь единицы, включая Нанами и Яги, что тоже были сосредоточены и смиренно старались немного отвлечься за незатейливым обыденным разговором ни о чём. Сёко вернулась с балкона — курила, подумал Годжо, услышав неприятный и малость терпкий запах от сигарет. Девушка тяжело вздохнула, прощаясь с очередной моделью из агентства, которая со слезами на глазах и даже не скрываемой раздражённостью и ненавистью зыркнула на Годжо, выходя из специального помещения, предназначенного для подготовки выступающих, громко хлопая дверью. Теперь из всех остался только Годжо. В комнате воцарила тишина. Отчётливо было слышно лишь равномерное биение сердца, и каждый слышал своё, заглушая для себя чужие. Тихие порывы ветра доносились с улицы, поднимая в небо листья деревьев и прочую пыль, возвращая юношу обратно из мыслей в реальность и давая тому понять, что время продолжает свой ход. Резкий стук в дверь моментально разрезает тишину, заставляя всех четверых в комнате обратить на себя внимание, что отлично получается. Негромким, но достаточно слышимым для каждого присутствующего голосом мужчина обратился, задав лишь короткий вопрос: "Можно?" Масамичи первым опомнился, кинув решительное "да" в сторону двери, которую спустя мгновение неторопливо открыл сам мужчина, позволяя самому себе зайти вовнутрь. Сатору чуть не потерял дар речь, когда вновь увидел фигуру, что мельтешила в его мыслях уже больше часа, а может, двух, ни на мгновение не покидая разум. Нанами шепнул что-то невнятное, напоминающее само имя юноши, от чего Сатору сразу перевёл взгляд на блондина, который укоризненно смотрел на него. Ещё секунда, и парень наконец осознал, что он единственный до сих пор сидел, не поздоровавшись поклоном с пришедшем мужчиной, что считается естественной нормой уважения, приличия и этикета. Поприветствовав вошедшего лёгким поклоном, мальчишка, как и остальные в комнате, продолжили стоять, выказывая своё почтение. Теперь Сатору смог рассмотреть чужое лицо получше. Сквозь темноту волос проглядывали высокие скулы, чуть заостренный подбородок и прямой, аристократический нос. Глаза, глубокие и внимательные, были цвета темного обсидиана, но при этом излучали острый, проницательный ум. В их взгляде читалась не только уверенность, но и некая скрытая, манящая история, которую хотелось разгадать. Он не улыбался широко, лишь уголки губ чуть приподнялись в едва заметной, снисходительной полуулыбке, которая лишь усиливала его ауру загадочности. В его осанке, в малейшем повороте головы, в том, как он держался, чувствовалась непоколебимая статность, благородство и внутренняя сила. Он был воплощением элегантности, мужественности и утонченной власти, человеком, чье появление наполняло пространство особой, притягательной энергией. – Приветствую. – послышался голос Масамичи, на что тот получил кивок и подобное приветствие. – Добрый день. С вами я уже немного знаком... – поздоровавшись взглядом с Нанами, Масамичи и Иэйри, начал тот, далее переводя на с неподдельным интересом рассматривающего его парня. – Превосходно, – голос мужчины был низким, бархатным, словно отзвук дорогого коньяка, и лишь слегка касался уха юноши, растворяясь в общей тишине. – Ваш выход был... незабываемым. Парень, словно пробуждаясь от транса, улавливал чужую речь. Его лазурные глаза, еще чуть затуманенные сосредоточением и мыслями, встретились с темными, проницательными очами мужчины. В этот момент тишина повисла между ними, прерванная лишь далеким эхом музыки и еле уловимым дыханием. Белые ресницы юноши чуть дрогнули, когда он осмыслил слова. На его лице, прежде безучастном, промелькнула тень смущения, затем – легкое удивление, а потом – та самая, редкая, искренняя улыбка, которая могла растопить самый стойкий лед. Уголки его губ приподнялись, и глаза вспыхнули живым, юным светом. — Спасибо, — голос парня был тихим, почти неуверенным, но в нем уже чувствовалась глубина, которая могла со временем стать такой же магнетической, как и его взгляд. Мужчина позволил себе легкую, почти неуловимую полуулыбку, которая лишь подчеркнула его статность. Он чуть склонил голову, словно отдавая дань юному таланту. В этот миг, среди окружающих их людей и последних аккордов, донёсшихся с подиума, возникло нечто новое – тонкая, невидимая нить, связывающая две столь разные, но одинаково притягательные сущности: опыт и юность, сдержанность и расцветающую красоту, темную глубину и сияющую свежесть. Свет в комнате, приглушенный и бархатный, казалось, специально обволакивал фигуры, выхватывая лишь самые яркие контуры. Мужчина кивнул в сторону всё ещё присутствующих личностей, взглядом давая понять, что тем сто́ит выйти и дать уединение для их дальнейшего разговора с юным талантом, и оставшись наедине, после того как все трое спешно покинули помещение, продолжил диалог: — Мое агентство, "Киё", ищет новые лица. Не просто красивых людей, а тех, кто обладает харизмой, способных транслировать нечто большее. У вас это есть. Неуловимая искра, которая делает вас незабываемым. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по юным чертам, словно изучая, проверяя, сразу останавливаясь на белых ресницах, контрастно платиновых волосах и лазурных глазах. – Я хочу предложить вам контракт. Контракт, который, я могу вас заверить, откроет для вас двери, о которых большинство моделей могут только мечтать. В словах мужчины не было нажима, лишь спокойная, уверенная мощь. Это было не предложение, а констатация возможности, которая открывалась перед парнем. Он не пытался соблазнить, а просто давал выбор, зная, что его слова имеют вес золота. Он, один из самых богатых людей Японии, не снисходил, а приглашал в свой мир. Глаза юноши расширились, отражая ошеломленный блеск; белые ресницы, обычно такие неподвижные, теперь затрепетали, как крылья мотылька, пойманного на ветру. Это было не просто признание таланта; это было предложение войти в высшую лигу, под крыло того, кто даже внешним видом олицетворял успех. Воздух между ними наэлектризовался, предвкушая решение, которое могло изменить всю жизнь семнадцатилетнего юноши. Он взглянул на статного мужчину перед собой, на его темные, проницательные глаза, в которых не читалось ни малейшего сомнения или колебания. Этот взгляд излучал спокойную, непоколебимую уверенность, которая была заразительна. Он не раздумывал долго. Сомнения, если они и были, мгновенно растворились в волне чистого, инстинктивного стремления к новому. – Да, – прозвучало тихо, но удивительно твердо. Голос парня, еще чуть дрожавший от волнения, наполнился неожиданной решимостью. – Да, господин. Я согласен. На лице мужчины мелькнула тень одобрения, его тонкие губы изогнулись в более явственной, но все еще сдержанной улыбке. В его взгляде, казалось, промелькнул огонек удовлетворения – не от заключенной сделки, а от точности своего инстинкта, который указал на этого юношу. – Отлично, – прозвучал его низкий голос, в нем теперь слышались нотки едва уловимого торжества. – Я знал, что вы не упустите свой шанс. Он протянул руку, широкую и сильную, с длинными, ухоженными пальцами. Жест был уверенным, не допускающим отказа. Юноша, не колеблясь, вложил свою ладонь в его. Рукопожатие было твердым, долгим, почти ритуальным. В нем чувствовалась не только закрепленная договоренность, но и некая невысказанная связь, установившаяся между ними. Для парня это было прикосновение к новому миру, к неизведанным вершинам. Для старшего – подтверждение верности своего выбора, залог будущих успехов. Когда они отпустили руки, воздух вокруг них словно изменился. В нем появилась новая, едва уловимая энергия. Белые волосы парня казались теперь еще ярче, а небесные глаза горели особым, предвкушающим светом. Он больше не был просто юным, подающим надежды моделью. Он был частью чего-то большего, частью мира этого господина, мира, где амбиции встречались с возможностями, а мечты обретали реальные очертания. Казалось бы, вечно импульсивный, весь из себя напыщенный и самовлюбленный до беспамятства юнец сейчас словно плавился под источающей величие и статус аурой, под томный взором и притягательным ароматом чужого парфюма. Сейчас Сатору был совершенно другим: робким, таким невинно заинтересованным и хрупким, что, пожалуй, далеко не каждый, кто хоть раз сталкивался с этим сорванцом, поверил бы в правдоподобность подобных слов. Юноша, возможно, и сам не ожидал такой реакции от себя, но, несмотря на все остерегающие в каком-то смысле мысли, продолжал поддаваться интуиции и собственному неравнодушию, тесно переплетающемуся с любопытством и искренностью. Старший уже собрался уходить, но на мгновение остановился прямо перед дверью, чуть повернул голову, демонстрируя тем самым для юной фантазии крепкую, но не менее грациозную и элегантную шею, а после добавил глубоким, низким голосом, обладающим удивительной силой притяжения, который являлся очередной его визитной карточкой при диалогах и переговорах. – Сугуру Гето. Запомните моё имя, Сатору Годжо, – негромким тембром, что обволакивал и заполнял собой всю комнату, добавил мужчина, прекрасно зная, что мальчишка за его спиной безмолвно жаждал услышать имя своего господина. Шлейф тонкого, благородного одеколона, дорогого и чуть терпкого, потянулся за ним, растворяясь в воздухе. Его шаги были бесшумными, почти скользящими, как у хищника, который ни при каких обстоятельствах не желает нарушить тишину. Рука в белоснежной манжете с серебряными запонками легла на ручку двери, повернула её с мягким, едва слышным щелчком, и распахнула перед ним проход в коридор, полный чужих голосов и далёкого шума. Юноша смиренно продолжал стоять, смотря в след скрывающейся в дверном проёме фигуре. Парень с трудом мог отвести взгляд, затаив дыхание и чувствуя, как лёгкий румянец окрашивает его щеки, когда дверь тихо захлопнулась, оставляя в комнате волну эмоций и впечатлений. В этом мгновении, полном безмолвной красоты и незримой связи, он остался один, погруженный в свои мысли. Но из-за чего тот так смутился? Быть может, из-за своего же имени, так сладостно произнесённого мужчиной пару мгновений назад. А может, из-за своего еле уловимого и не менее неловкого "У Вас красивое... имя", на что Гето лишь негласно улыбнулся уголками губ, чего сам Сатору не видел, но чувствовал. Ветреный осенний вечер мягко стучал по оконному стеклу, когда статный мужчина в смокинге, как живое воплощение элегантности, удалился, даря воспоминания о своём облике, что излучал таинственную притяжательность от безупречно завязанного галстука до аккуратно подогнанного пиджака. Сердцебиение отдавалось глухим эхом в висках, а дыхание, казалось, застряло где-то в горле, отказываясь быть ровным. Тонкие пальцы нервно сжимали край шёлковой рубашки, выдавая внутреннюю дрожь. В воздухе еще витал тонкий, манящий шлейф чужого парфюма, смешиваясь с запахом грима и пудры, и этот аромат был теперь единственным ощутимым напоминанием о его присутствии, об ауре его мощи и невозмутимости. Через пол минуты, которые казались для парня целой вечностью, погружённой в раздумья и утопию, обратно в гримёрную ворвались Яга вместе с Нанами и Сёко, и только последняя не задала ни единого вопроса и без того обескураженному и всё ещё витающему в облаках модели, легонько похлопав того по спине. Хоть белокурый не успел дать ни единого ответа на многочисленные вопросы, в основном от Масамичи, который, нервничая, уже во второй раз поправлял тёмные очки, а после переключался на чёрный пиджак на молнии, теребя пальцами невысокий стоячий ворот. – Молодец, – негромко сказала девушка, когда Сатору наконец окончательно пришёл в себя, переключаясь на окруживших его людей. Парень кивнул кареглазой, впервые заметив под её глазами тёмные, видимо, от накопившегося за долгое время стресса и усталости, круги и аккуратную, маленькую родинку, притаившуюся словно крохотная точка или изящный знак ровно под правым глазом. Казалось, что каждый нерв в его семнадцатилетнем теле, каждый мускул и даже каждая клеточка мозга в этот момент кричали об одном – о тишине, о мягкой постели и возможности просто отключиться. Плечи непроизвольно опустились, будто на них давил невидимый, но невыносимый груз прожитого дня, и голова чуть склонилась, позволяя тяжелым, прикрытым векам скрыть туманный, устремленный куда-то сквозь собеседников взгляд. Ответы формировались с трудом, выдавливались из пересохшего горла полувздохами и односложными междометиями, лишенными всякого энтузиазма. Он стоял, едва удерживая равновесие, словно батарейка, которая вот-вот должна была полностью разрядиться, а ноги словно налились свинцом, не желая сдвинуться с места, пока не прибудет спасительный транспорт. Но три фигуры, обступившие его плотным кольцом, казалось, были совершенно невосприимчивы к его изможденности. Их голоса переплетались, накладывались друг на друга, звучали то резко, то настойчиво, сливаясь в неразборчивый, назойливый гул, который лишь усиливал головную боль. "Ну что, как прошло?", "А он тебе что сказал?", "Когда теперь следующая встреча?" – каждая фраза, каждый вопрос был как маленький крючок, цепляющийся за остатки его терпения, заставляя его снова и снова выныривать из спасительной дымки усталости. Он слышал их, конечно, но слова проникали в сознание словно через плотную, вязкую среду, застревая где-то на полпути к пониманию. Единственное, чего он желал сейчас – это ощутить мягкое вибрацию автомобильного сиденья, предвкушение тихого гула мотора и мысленный образ уютной тишины дома, который ждал его где-то там, за этой стеной любопытства и неотвязных распросов. Он был марионеткой на ниточках чужих вопросов, мечтающей, чтобы нити эти оборвались и позволили ему наконец рухнуть в забытье. Неопределенное время, и Кенто уже сидел за рулём, подавая сидевшему на пассажирских креслах юноше его телефон, который засветился надписью "Дедулька" – снова звонил босс, Есинобу. Годжо взял трубку, уже немного развеявшись, и из той послышался знакомый старческий голос: – Сатору! Скажи, как всё прошло?! От такой заинтересованности и волнения со стороны Гакугандзи парень даже решил не язвить сразу, спокойно дав последний на сегодня кому-либо ответ более расслабленным и самодовольным голосом, расплываясь с лёгкой ухмылкой: – Меня приняли.