/

— Я люблю тебя. Я очень тебя люблю. Говорит шёпотом Серёжа. Настолько тихим, что едва можно разобрать, но Дима разбирает, потому что шепчет Серёжа на ухо, утыкаясь носом под душку очков и отвлекая от работы. Кладёт в сторону ручку, оставляя притащенные домой дела открытыми, полуоборачивается, наверняка растрепанный и с красными от напряжения глазами. — Я тоже. Но ты бы не мог не отвлекать меня? Мы расследуем очень… — А твои дела не могли бы не отвлекать тебя? Мы очень мало времени проводим вместе, и это чертовски ужасно. Даже сейчас, когда мне удалось выкроить!.. — Ты почти живёшь у меня, Серёжа. Эту неделю так точно. — А ты — на своей обожаемой работе. Знаешь, как нам с Марго тут одиноко без тебя? Дима смотрит на Серёжу и его собранные в хвост волосы, смотрит за его левое плечо, на подушку Марго и в её темные пуговки глаз; вспоминает, как удивился, на автомате открыв дверь для пары грузчиков, несших новый холодильник. Как приятно шокировался, обнаружив однажды мягонькие ковры по всему дому и — не очень приятно — когда увидел свой старый, но удобный диван на помойке; не может не обойти стороной и пустые банки из-под солений, аккуратно поставленные на то же место под раковиной. — Знаю. Буркает он почти-недовольно и позволяет схватить себя в объятья, жмурясь от поцелуя в макушку. *** — Дим, Дим, Дим. Дима слепо нашаривает очки на прикроватной тумбочке, надевает, немного криво, и приподнимается на локтях. Серёжа сидит рядом, бледный в голубоватом свете ночника, прижал колени к груди и смотрит куда-то перед собой, едва заметно раскачиваясь вперёд-назад. — Что-то случилось? — Нет… Да… Не знаю. — Давай, я принесу воды? Предлагает Дима и свешивает ноги с кровати, даже без взгляда на часы понимая, что сейчас глубокая ночь. Но замирает, когда чувствует горячее тело позади и схватившиеся за его собственное руки. Чужое дыхание на плече и жёсткость длинных волос. — Нет. Уже всё в порядке. Посиди со мной вот так. — Кошмары? — Да. Серёжа прячется за жилистой спиной от всего мира и от мерного тик-так, тик-так часов с маятником в частности, хоть и смотрит из-за плеча в старой растянутой футболке, как, вопросительно каркая и наклоняя голову, к ним подскакивает разбуженная Марго, растрёпанная и явно сонливая. *** — Ты же понимаешь, зачем мы здесь собрались? — Ну, вы тут живёте. — Не меняй сути вопроса. — Хорошо. В общем-то, да. Понимаю. — И? — Что «и»? Серёжа… Он хороший. Добрый. — Бесоёбит, правда, иногда, но так да — сама доброта. — Юль, пожалуйста. — Что «пожалуйста», Дима? Мы, между прочим, волнуемся за тебя. — Ага, Дубинин, места себе не находим. — Игорь, сейчас не до твоего юмора. Мы правда волнуемся. Разумовский этот доверия абсолютно никакого не вызывает. Тем более, я на него столько… — Юль, не надо. Пожалуйста. Всё хорошо. Я всё… контролирую. Да, у Серёжи не простой характер, но он старается… Мы недавно к моим родителям ездили. С огородом им помогали. — Прям вдвоём? — Да, Игорь. Серёжа сам захотел… потом, правда, еще несколько дней бурчал, что у него всё болит и чешется. Юля смотрит на него странно, остановилась с только-только закипевшим чайником в руках. Несколько долгих секунд, после чего тяжело вздыхает и разливает кипяток по кружкам. Дима про себя невольно отмечает, как похорошела кухня после переезда (неофициального) Юли к Игорю: кухонный гарнитур приобрёл свойственный ему цвет, убрались тенёты по углам, на стенах появились обои, а холодильник заблестел белизной и несколькими магнитиками. — Будешь так улыбаться, Дубинин, у тебя лицо заболит. Говорит ему Гром, сидя на диване перед открытой банкой клубничного варенья, которую Дима привёз с собой. Абсолютно точно, девять громов из десяти, незаинтересованный в ней, уже практически на треть опустошенной. — Ладно, Дим, как знаешь. Просто… будь осторожнее, ладно? Кто знает, что способно взбрести ему в голову. *** — Давай поженимся?