I

Достаточно было открыть глаза, чтобы понять: всё, что будет происходить в дальнейшем, кончится смертью. Зрение полосило. Картинка билась на артефакты. Собственных конечностей Гермиона Джин Грейнджер не чувствовала из-за ледяной ванны, в которую её погрузили, пока рылись в ее мозгах. «Оптика», — подумала Гермиона, внутренне холодея. «Они повредили мне оптику». Её затошнило, но даже такая реакция внушала оптимизм. По крайней мере, рвотный рефлекс никуда не делся. «О, милая, это временно». То, что она ещё жива могло значить только одно: раннерам не хватило навыка, чтобы докопаться до зашифрованных файлов памяти. — Ну чего? Очухалась? Голоса доходили до неё словно сквозь толщу воды. Нервная система пока худо-бедно справлялась с перегрузом, но Гермиона чувствовала скользнувший стороной приступ, — в любой момент могли начаться судороги. Боли, как ни странно, не было. Только ощущение, будто голову сдавливает металлическими тисками. И прыгающая рвано-зеленая, пиксельная картинка, как в допотопном брейндансе, — пространству не хватало информации, и она воспринимала только обрывки кода. «Белое пятно — наверное, хирургическая лампа. Как в кресле рипера в Пасифике». В следующий миг она ощутила давление в лёгких. На выдох их рвал мокрый надсадный кашель. Желчь пополам с водой текли по подбородку и вниз вдоль горла. Следом пришёл холод. Гермиона не успела его как следует осознать, когда чьи-то пальцы грубо хватанули ее за подбородок и вздернули голову к свету, ещё сильнее слепя повреждённые линзы. Наверное, она закричала. Грейнджер, во всяком случае, себя не слышала. Только чувствовала, как на вдох-выдох закрывается рот и ходит челюсть. Тяжелая пощечина отбросила голову в сторону, зубы издали звонкое бом-м-м, и тогда она впервые за всё это время ощутила привкус крови на языке. Голоса стали ближе и громче. Она почти могла их различить: мужской сиплый бас и такой же грубый, но более высокий баритон. Судя по выговору — оба уроженцы гетто. — Завали… — Эй. — хрипнул второй. — Не порть товар. Его собеседник звучно харкнул себе под ноги. — Товар она разве что для местного морга. — Ну-ну. Не стоит так категорично. Эй, пташка. Ты нас слышишь? Сил не хватило даже на кивок. Грейнджер попыталась набрать воздуха, но добилась лишь того, что её тело вяло трепыхнулось в ванне, и вода, перелившись с борта, щедро плеснула на пол. — Температура растёт. Такими темпами она сгорит к херам. — И че? — И то, кретин. С нас шкуру живьем спустят, если мы ничерта не вытянем из нетраннерши. Свет мигнул и погас. Дых; в висках медленно закипало по мере того, как выходили из строя системы. — Струпьяр. Ну давай я ей башку расколошмачу, и мы поглядим, внутри там эта херовина или нет. — Пошёл вон, — рявкнул в голос тот, кого назвали Струпьяром. — Рипера мне приведи. Лорд нас вздёрнет, если ее мозги спекутся раньше, чем мы что-то сможем выяснить. Второй что-то рыкнул. Его шаги, слишком тяжёлые для нормального человека, целую вечность лязгали в ушах Гермионы, словно эхо от работы промышленных механизмов. Лорд. История из тёмных дебрей Великой Сети. Дикий искин наделённый сознанием, дрейфующий среди потока данных по ту сторону Чёрного заслона. В Компании считали это не более чем слухом, пока нетраннеры не начали выгорать — один за другим, вспыхивая, как рождественские фейерверки. А секта Пожирателей смерти не стала оставлять рядом с трупами свои визитки в виде черепов со змеями вместо языка. Ни Струпьяр, ни его собеседник не походили на нетраннеров, за которыми охотились все правительственные структуры и Сетевой дозор. Сочувствующие, лоялисты. Как ни назови, их наличие означало одно: секта ПС пустила корни глубже, чем они могли предполагать, ведь раньше членство считалось элитарным. Гермиона понимала, что они ищут. Массивы данных и геометки штаба Ордена Феникса, с которым она была неофициально аффилирована. Имена, пароли, адреса. Всё, что могло указать на местоположение Объекта и раскрыть личности возможных двойных агентов. «Лорд ничего вам не сделает, если вы отрезаны от глубокой сети». Тот-Кого-Нельзя-Называть всегда оперировал чужими руками. Гермиона была не уверена, насколько Струпьяр и тот, Второй, в курсе всей структуры. Обычные пешки. Бедняги даже не знали, кому именно помогают и в чем. Что, конечно, её не спасёт в случае, если они решатся вскрыть ей череп. И всё-таки здесь чертовски холодно. Она снова закашлялась. В груди так чесалось, что каждый сотрясающий её спазм приносил лёгкое иллюзорное облегчение. Когда картинка впервые обрела хоть какую-то чёткость, она смогла сопоставить звук с картинкой. Тот, кого звали Струпьяром, оказался высоким темно-русым мужчиной со старой оптикой Кироши и внушительным списком преступлений, которые любезно выплюнула на внутренний экран система. Светящаяся рядом с именем метка банды егерей ей почти ничего не говорила. Слишком мелко для разведки НОКС . Струпьяр заметил ее взгляд и широко ухмыльнулся. Гермиону окатило волной жуткой неприязни, и на мгновение это придало ей сил. Пальцы заскребли по борту ванной. Под локтем зашуршал подтаявший лёд. Но всё, чего она могла добиться — это жалкого трепыхания. — Ну? — Струпьяр оказался у ванны в два прыгучих шага и склонился к ней. В лицо пахнуло гнилью от давно нечищеных зубов. Наверное, так и должна пахнуть смерть, — промелькнула мысль. Лучше уйти в сознании, чем с зажаренными мозгами. Она бы не стала отводить глаз, каким бы жутким ни было бы зрелище. — Знаешь, детка. На твоём месте я бы всё выложил как есть. Тогда твоя смерть будет лёгкой… — она ощутила прикосновение чужих пальцев к скуле, и собственное внутреннее омерзение, копошащееся под кожей, прежде, чем егерь добавил с камерной хрипотцой: — И безболезненной. Желтые ногти с тонкой окаёмкой грязи так близко, у самого лица, подняли из глубин памяти смутное чувство дежавю. — Я… Собственный голос показался чужеродным, грудным и хриплым. Гермиона закашлялась, отплёвывая воду. Холод незаметно сменился жаром; будто она лежала в ледяной ванне, а на груде кипящих углей. — Я не знаю… Чего именно она не знает, Гермиона договорить не успела. Лицо Струпьяра передёрнул глитч. — По-хорошему, или по-плохому, — сказал он, обхватывая её за горло. — Он всё равно получит своё, малыш. Его слова и удушье — последнее, что ей запомнилось. Мир погас так резко, словно кто-то отрубил его от сети.