Вернутся к фанфику

Часть 1

30 июня 2024, 00:00
      Первый солнечный луч — тонкий как струна, бледно-золотистый, подсвечивающий парящую в комнате пыль, проник через толстую занавеску. Астарион поморщился, разомкнул блестящий от влаги алый глаз и тут же замер. Остаться лежать, вот так, привалившись к чужому телу, показалось самым уместным действием. Золотое марево стремилось залить собой пол комнаты, а значит, неумолимо наступало утро. Там, за окнами, наступало первое безопасное утро для этого города. Новая жизнь, накануне казавшаяся ослепительно-желанной мечтой, уже стучалась к ним.       Астарион предпринял попытку повернуться на бок, так, чтобы тяжелая ото сна рука спящего рядом человека не накрыла его талию, по-простецки притягивая к себе ближе. И, желательно, чтобы этот человек не дышал тепло в затылок. Когда они лежали, прислонившись друг к другу как два липких листа, солнечный свет из окна уже падал на высохший букет на столе. Что-то, а его унести забыли.       Правда стало душно.       Астарион лежал так еще некоторые время, впитывая и слушая это утро, эту новую жизнь. Он знал — стоит ему протянуть руку к ласковому, утреннему лучу, как его ласка превратится в жало смерти, в беспощадное испепеляющее прикосновение. То, что питало нивы и заставляло подниматься ночные нежные цветы, раскрывая пышные бутоны, для него обращало бытие в смерть. Раньше он бы посмеялся над такой двойственностью: живые создания цеплялись за жизнь, а потом за избранное для каждого почитателя своего божка посмертие. Цена, уплаченная за возможность идти куда хочешь и с кем хочешь, была невероятной. Неподъемным казался этот груз. Теперь он был свободен. Свободен от чужой воли, от нестерпимой вереницы исполнения ее, от оков, сжимавших его тело и сознание.       Астарион поморщился и наконец заставил свое тело валко перегнуться, а потом усесться на остывающей постели. Да, простыни, до этого разгоряченные ночным пылом, теперь были влажными и прохладными. Он несмело обернулся и взглянул на спящего. Удивительно, но несмотря на все, они как-то выжили. Выскребли себе свое существование в этом хрупком, вечно балансирующем на грани, мирке. От этого Астариону захотелось злодейски смеяться. Настоящий триумф! Но вместо этого рука потянулась, чтобы убрать налипшие к спящему, покрытому испариной лицу, каштановые пряди. Этот жест, незнакомый и нетипичный, пугал. Нет, Гейл еще не проснется. Бедолага-волшебник завалился на боковую почти сразу же, как его изнеженное тело испытало примитивное плотское наслаждение, исторгая телесную влагу. И, надо сказать, эти самые следы придется кому-то убирать. Но это не их забота, конечно.       На деревянном рыжем полу стояли пары обуви. Никто впопыхах не озаботился о том, чтобы принести что-то нормальное на смену, однако же, изгвазданные грязью и кровью сапоги унесли. На бортике кровати был сложен его аби, камзол Гейла. Кровать в этом номере была хорошей, даже чересчур. На таких Астарион отдыхал очень давно и очень редко. Еще слаще мысль о прошедшем отдыхе была оттого, что и пробовал он волшебника доселе все на каких-то завалинках, на привалах, почти никогда — на настоящей постели.       Гейл спал, подложив ладонь под щеку, натянув на себя чистое одеяло, уложив голову на расшитую цветочным орнаментом подушку. Прелестная манера, будто он спал не в одной постели с вампирским отродьем, жаждущим впиться в сладкую, пускай и запретную для него шею. Из-под одеяла волшебник высунул разве что ступню. Астарион еще разок сладко прижался к невероятно приятному теплому телу, но все-таки сдержался. Раззадорить себя сейчас он не хотел.       Астарион поднялся. Солнечный луч угрожающей полоской скользил по кромке пола под окном и от него нельзя было оторвать взгляд. Для счастья ему не хватало всего одного элемента.       И все-таки, внутри ощущалось что-то еще. Осознание, что как только волшебник пробудится от своих сладких, лишенных присутствия маниакальной богини, снов, притупляло радость. Он проснется и сразу заведет какой-нибудь разговор, в котором будет ожидать от него ответов. Разговаривать им до сих пор было сложно. Весь этот путь, столкнувший их так спонтанно и внезапно, был похож на сопряжение элементов с разных планов бытия. И теперь, поглядывая робко на недвижного мага, тихо вздыхающего во сне, Астарион ощущал не жажду, не сладостное томление охотника, но нечто новое и неизведанное. Это чувство зудело, раздражало как укус назойливой мошкары, не давало покоя.       На небольшом столике стояла зеленая увесистая бутыль, впрочем, опустошенная до дна. Когда Астарион одевался, то ощущал себя куда лучше. Обнаженность, нарочитая вывернутость и тела и души, всегда осложняла положение.       Осознание собственной вновь обретенной уязвимости лежало на сердце (или том, что было вместо него) тяжким грузом. Да, он освободился от пут своего мучителя и больше никогда не будет исполнять ничьих приказов. Вот только та эйфория полученной свободы снизошла, оставив горький след.       Астарион не отказал себе в удовольствии подождать и запечатлеть взглядом, как волшебник сбросит с себя оковы сна. Он наблюдал Гейла спящим всего пару раз. Каждый раз, когда их прибивало волею судеб друг к другу, Астарион чувствовал что-то удивительно знакомое. Гейл был тем, на кого стало не наплевать, и именно это заключение вызвало опасения. Со временем Астарион пообвык, принял игру, вот только завершение истории оставалось чернильной кляксой, незаконченным предложением, будто летописец их жизней отвлекся, решив отсрочить настолько важное дело.       Ресницы Гейла дрогнули и он проснулся — с уже хорошо знакомым Астариону глупым выражением лица. Это лицо появлялось у по-настоящему живых существ при пробуждении — нежное, лишенное эмоций, неясное.       — Доброе утро, прелесть моя.       Гейл вздохнул, жмурясь. Завел руку на подушку, выгнулся слегка.       — О, ты уже проснулся? — голос Гейла был глухим, бубнящим, невнятным.       Гейл заворочался. Каштановые волосы прилипли к его лбу, Астарион любовно убрал их, открывая своему взору лицо волшебника.       — Закончил свою коротенькую медитацию, радость.       — Конечно… медитацию. Друг мой, который час?       — Солнце уже встало.       К несчастью. Как бы ни хотелось отсрочить.       — Надо же! И ты не разбудил меня? — возмутился Гейл, нелепо переворачиваясь в одеяле.       — Ты сладко сопел, радость, я все-таки не настолько беспощаден, чтобы нарушать твой отдых в настоящей постели. Или пуховая перина тебе не по душе ты соскучился по лагерю в лесу и сну на земле?       — Ни в коем случае! — волшебник наконец окончательно разлепил сонливые глаза, — нет ничего лучше, чем принять лавандовую ванну, натереть тело мылом и отоспаться.       — Разделяю это.       Астарион снова устроил спину на подушках, прикрыл лениво глаза. Невероятное чувство. Уже не такие свежие, но достаточно приличные белые простыни, мягкое одеяло, хороший интерьер. Не считая безвкусной вердюры на стене.       — И, Астарион, где-то тут была моя одежда… — Гейл опустил голову, шарясь по полу и столику.       — Я желал бы, дорогой, подольше созерцать красоту твоего тела. Но, если ты торопишься укрыть свои прелести от меня, то свои вещички ты свалил на пол. Хорошо, что хоть тут не пыльно…       Гейл предпочел молчание ответу. Он перекатился с тихим вздохом, подбирая разбросанную одежду. Их «боевое» облачение, перепачканное кровью, еще прошлым вечером пришлось сменить на что-то более удобное и уместное гнетущему, но все-таки празднику общей победы. Астарион с удивлением заключил, что практически не помнит, как расстегивал все эти застежки на камзоле волшебника, как избавлял крепкие ноги от бриджей. Но помнил удовольствие — теперь настоящее.       Сочный, ароматный плод. Как легко было раскусить его.       Пока Гейл одевался, Астарион посматривал в зеркало, стоящее на столике в углу. Конечно, в нем он не отражался. Зеркало боком улавливало только рефлексию человека, его обнаженную кожу, живое и теплое тело. Но сейчас Астарион не любовался, он с нетерпением ожидал чего-то, чего не знал сам.       — Что ж, полагаю, теперь мы можем поговорить.       Вот оно, разумеется. Поговорить. Астарион не выскажет и не покажет, но говорить ему совсем не хочется. Он страшится разговоров, но в то же время отчаянно желает прояснить для себя ситуацию. Сбросить надежды. Чем скорее он разуверится в намерениях Гейла, тем лучше.       — Давай поговорим. Надеюсь, твоя сфера успокоилась и мне больше не стоит будет бояться?       — Она… успокоилась, я полагаю. Я пообещал Мистре корону Карсуса. В обмен на это она должна избавить меня от неё.       Губы Астариона тронула усмешка. Они оба отказались от соблазна тех сил, что почти сами шли им в руки. Но то, что Гейл подобно послушному псу, лижущему руки брезгливой, но по-своему благодарной хозяйке, принес Мистре корону, удивляло. Когда Гейл держал в своих руках «Анналы Карсуса», в его глазах читался неподдельный, маниакальный интерес. Жажда власти всегда была сродни возбуждению…       Могла ли богиня оставить Гейла? Все-таки, подобный дар явно не остался незамеченным. Какой же будет награда?       — Приятно знать, что твоя божественная бывшая не помешает нам.       — А мне приятно встречать рассвет, не боясь, что он станет последним.       Серьезный ответ, как всегда. А если Мистра вновь поманит Гейла сияющим пальчиком божественной длани? Тогда, пожалуй, будет самое время уходить с этого недолгого праздника жизни — Астарион найдет выход из своей беды самостоятельно, а может не будет искать вовсе. Тогда это недоразумение можно будет забыть, вырвать как испорченную страницу.       — В этой радости я не смогу составить тебе компанию, бусинка, — ответил Астарион, пройдя подальше в комнату, — солнце теперь смертельно для меня. Я больше не могу ходить по улицам днем.       Лицо Гейла, до этого безмятежно-счастливое, тут же поменялось. Гейлу не нужно изображать эту эмоцию. Не нужно играть в сочувствие. Гейл был мягок как тающий на огне зефир, его энергию было легко направить в нужное русло, вот только манипуляции Астарион больше не использовал.       Гейл Декариос был до неприличия искренен и добр. Нельзя быть настолько добрым.       — Я знаю, любовь моя, тебя это тревожит…       Астарион было открыл рот, скривил брови, чтобы разразиться тирадой, но Гейл опередил его — поистине садистской была методика, избранная волшебником в те минуты их общения, когда диалог касался слишком острых тем. Он не ругался, не спорил, он всегда протягивал руку помощи и делал тембр такой, что им впору капризных детей успокаивать.       — Тревожит? Разумеется это меня тревожит! — раздраженно выплюнул он, взмахивая театрально руками.       Волшебник терпеливо продолжил.       — И я даю тебе слово, Астарион, что мы найдем способ, — терпеливо докончил Гейл, приподнимая руку.       — Погоди… ты хочешь сказать, что поможешь мне? Думаешь, есть какой-то шанс?       — Разве мы с тобой не живое доказательство того, что шанс есть всегда? Подумай: год назад мы бы и представить не смогли бы, что окажемся во всей этой истории. Жизнь удивительно сплетает судьбы, после одной закрывшейся двери открывается другая.       Астарион промолчал. Гейл, тоже колеблясь, смотрел на него, а потом поспешил продолжить нить мысли:       — И я готов отправиться с тобой в новое путешествие. Но перед этим, есть еще одна тема, которую я хотел бы обсудить.       Губы Астариона капризно дрогнули, от отмахнулся.       — Говори быстрее, пока я не передумал развернуться и спуститься в Подземье.       Гейл тяжело поднялся с кровати, будто ощущая, как усталость, не изволившая скатиться с его тела после отдыха, вновь навалилась. Видимо, в плечах и коленях красноречиво болело. Они ныли, Астарион знал. Гейл копошился неуклюже, после поднял растерянное лицо. Бедняга верил ему. И вот в этом и была его фатальная ошибка.       — А ты можешь?       — Могу. И прямо сейчас. Рассуди сам: там я хотя бы буду полезен. Моим братишкам и сестричкам нужен лидер, а кто подходит лучше меня?       И, судя по всему, его бравада звучала настолько серьезной и убедительной, что волшебник верит ей, оставляя оборону. В уме Астариона рождается фантазия: вот он спускается в темень Подземья, рыщет там, среди крюкастых ужасов, дроу, различных иных кровожадных тварей. Останется ли с ним Гейл? Вряд ли. В Подземье ужасно неудобно читать книги, все глаза обломать можно…       — Ну, что ж… позволь тогда хотя бы проводить тебя.       — Перестань! Не сейчас, Гейл. Напомню тебе о том, что там семь тысяч голодающих отродий. Так что поторопись со своим предложением. Надеюсь, оно более выгодно, чем стать лидером изнывающей стаи. Или я направлюсь снова во Врата Балдура. Найду… себе дело.       Он врет. И знает об этом. Его паника, ширящаяся в нем подобно удовольствию ушедшей ночью, закипает. Желание притвориться, уйти в тень, уколоть, сделать больно, лишь бы не видеть этого тоскливого лица Гейла. Он не хочет чувствовать себя чем-то обязанным, вот только чувствует он себя благодарным.       Единственное дорогое существо.       Гейл перестал быть жертвой тогда, когда Астарион разглядел в нем все его раздражающие и одновременно с этим манящие качества. Гейл помог ему избавиться от прошлого, сделать самый трудный выбор. Сейчас Астарион почти жалел, что попал в такую абсурдную ситуацию. Он совсем не продумал пути отхода, теперь же любой из них ощущался позорным.       — И что же ты будешь делать? — спросил Гейл осторожно, теребя рукав.       — Даже не знаю, дай-ка подумать! Открою аукционный дом, а может… питомник гремишек, — издевательски ответил вампир.       Этих лысых кошек, не любящих магию, Гейл боялся особенно. Но Гейл не смеется, не обижается, но очень серьезно морщит лоб. Он считывает издевку. В своем нынешнем состоянии Астарион не может существовать в унисон Гейлу, а привнести эту тьму, полную ночных охот и жажды в жизнь волшебника — издевательство. Из всей их разнообразной компании именно он потерял с личинкой слишком многое.       — Я молю тебя, Астарион, это слишком важный момент. И тебе не нужно переживать его одному.       — Хорошо, говори. Предложи что-нибудь, достойное моего скорбного в твоем архимажеском понимании разума!       Астарион прикрыл глаза и плавно выдохнул — никто и никогда не вызывал в нем такого бешенства, как Гейл. Никто не умел одними добрыми словами и лаской надавить так больно, что навсегда замершее сердце заходилось вновь, покрываясь бессильной злобой.       Но сам Гейл терпелив. Он научился терпеть, а еще лучше то, что научился подстраиваться под других. И Астарион готов выслушать все его предложения.       — Тебе не обязательно уходить. Я… мы найдем способ. Есть множество артефактов, и я читал в книгах… — взмолился Гейл, его голос задрожал.       Плохой знак. Если Гейл рассчитывать надавить на жалость, то зря.       — О Гейл! Помолчи ты хоть минуту о своих книгах!       Гейл замер, растерянный и потерянный. Так не застывал он даже в минуты смятений, когда примерял в уме возможные развилки своего безрадостного будущего, делясь с Астарионом мыслями у костра.       — Поверь мне, друг мой, есть мириады вариантов, которые раскрылись перед нами.       Та же пустая тирада. Надежда, подобная ускользающему зверю. Надежда самое глупое чувство, самое непродуктивное и невыгодное. Но оно все, что у него осталось. Как иронично.       — Ты упустил величайший шанс в своей жизни — дать фору Мистре а теперь убеждаешь меня, что без божественных сил мы можем найти лекарство!       — Я не отвергал помощь божественных сил, — парировал Гейл, — и, если тебе претит Мистра, мы можем поискать у других божеств, в других местах. Мы объедем не просто Побережье Мечей, мы обследуем весь Фаэрун, но я клянусь, Астарион, я сделаю все, чтобы солнце больше не причинило тебе вреда. Ты веришь мне?       Астарион замер. В комнате повисла тишина, только откуда-то за ее пределами были слышны разговоры других постояльцев. Но они отдалились вскоре.       Это слишком много. Этот человек, бывший избранным самой богини Магии, отказавшийся от аппетитнейшего шанса отобрать у нее власть, вырвавший из иллюзий мнимой власти самого же Астариона, хочет отдать еще большее. И это откровение, это покорное и смиренное почти раболепное чувство, что Гейл раскрыл перед ним как цветок, поражает до глубины существа.       В Гейле было слишком много наивности. И амбиций. Зарытых ли?       — Полагаю… я все-таки верю тебе. Я хочу этого. Я думаю, мы можем отправиться на эти поиски, — голос задрожал.       — Я не был бы архимагом, пускай теперь и просто Гейлом Декарисом, если бы даже не попытался. А любовь к тебе не сосчитают даже самые величайшие математики.       Гейл умел говорить красиво, пускай и порой клишировано. Одно хорошо: Астарион знал все методы, заставляющие его сменить романтические бравады и чтения сборников сонетов на мягкие, необычайно-сладкие вздохи.       — Знаешь, а вот с математиками я как-то не особо знакомился в своей жизни. Вокруг меня было больше поэтов, воспевавших мою красоту.       Гейл отошел чуть поодаль, а на его губах возникла блуждающая смущенная улыбка. А потом он произнес то, чего Астарион никак не мог ожидать.       — Но, все-таки, я эгоистично верну тебя к своему вопросу…       — К какому, бусинка? Есть что-то важнее вопроса моей жизни и не-жизни? — белые брови Астариона взметнулись наверх.       Что он вообще еще может с ним теперь обсуждать? Если Гейл и хочет завести песнь о своих неземных неразрешенных чувствах (ему всегда чего-то недоставало), то зазря.       Волшебник выпрямил спину, приподнял голову и отблеск попал в серебряную серьгу — символ преданности Матери Магии. Самый неуместный аксессуар. Взирает ли Мистра на них и теперь? Не важно.       — Не скажу, что долго обдумывал, но точно уверен в том, что хочу этого. Согласишься ли ты отправиться со мной в Глубоководье и стать частью клана Декариосов?       Вот оно что. Как банально.       Просьба, которую простаки и аристократы произносят практически одинаково. Обычное и обыденное предложение — вверение своей жизни в руки другого, одновременно с этим просьба руки и сердца. Надежда на сладостную, полную счастья жизнь, упоение семейственностью. Может быть, Астарион и раньше, до еще своего обращения, смеялся над этим. Он не помнил. Но теперь, глядя в бледнеющее с каждым мгновением его молчания лицо Гейла, он колебался. Ему вовсе не было смешно. Выбор был трудным, а собственная обретенная субъектность разомкнулась на сотни дорог.       На лице Астариона возникла настолько странная эмоция, что Гейл опешил. Готовиться ли ему услышать отказ? Астарион прочитал эту эмоцию, открыл рот, но волшебник опередил его, осознав патовость ситуации в которой оказался.       Астарион замолчал, Гейл тоже, и это обоюдное молчание раздражало и уничтожило сильнее любых привычных нежностей волшебника. Астарион был потерян. И совсем не спешил сломя голову бросаться в объятия того будущего, которое рисовал ему Гейл. С каждой секундой сцена становилась глупее и глупее.       — Оу… — Гейл замялся, приподнимаясь с колен, но Астарион остановил его жестом.       — Тебе неловко, прелесть?       — Ничего страшного, полагаю… мы все еще друзья?       — Радость моя, ты что, всерьез думал, что я откажусь от такого выгоднейшего предложения? — поспешил смягчить момент Астарион.       — Значит, это «да»?       Астарион сомкнул тонкие губы, нахмурился. Предложение меж тем заиграло в его голове новыми красками. Получить подобную протекцию, скрепленную бумагой из ратуши да бессмысленной клятвой богам, не худший вариант. Тогда Гейл никуда не уйдет, тогда он сможет получить хоть какую-то гарантию. Пускай Гейл и может не стать вновь настолько могущественным архимагом, каким был при Мистре, он все еще обладает весом в Глубоководье. Стоит вспомнить, что там за события были в городе с этими лордами…       А еще очень забавно поглядеть на лицо матери Гейла, когда она обнаружит, какого спутника привез ее сын. Гейл не худший вариант, Гейл может помочь, у Гейла есть много несравненных достоинств. Вкуснейшей ощущается перспектива пускай и не вселенской власти, но шанса урвать кусочек мещанской неги, которую они на пару будут вкушать на балах и светских раутах. Герои-спасители Врат Балдура. Победившие и не побежденные.       Бардам явно будет о чем петь.       — Я думаю…. я приму твое предложение, Гейл Декариос. С несколькими «но».       Самая важная деталь.       — Что угодно! — Гейл рассыпался в восторгах, еще тихих, но уже проявляющихся на его лице яркой мимикой.       Астарион скривил губы, помолчав театрально, а потом произнес победно, с триумфом глядя на него:       — Больше никаких поклонений богиням, Гейл Декариос. Поклоняйся мне.       Лицо волшебника расцвело в улыбках. Он схватил его руку и горячо, но совсем не влажно поцеловал, вновь опускаясь на колено. Астарион победно обнажил клыки. Губы волшебника расцеловали косточки пальцев, приникли к холодному запястью.       Как мало нужно людям. Поклоняться кому-то. И, надо сказать, Гейл сделал верный выбор.       В конце концов, думает Астарион, нет ничего плохого в этой странной авантюре. Он может никогда больше не увидеть дневного света, извечно скитаться по канализациям и подземельям, но когда Гейл смотрит так уверенно и по-доброму, Астариону хочется ему верить.       Согласие далось ему не легко, но Астарион чувствует, что дело не только в сулящей ему выгоде от подобного продолжающегося союза. Пока что ему трудно представить себя, приносящего клятвы вечной любви и верности, но чем камбионы не шутят?       Стоит определенно проверить, какой стала кровь Гейла после избавления от нетерийской скверны.       Там, за окнами, над разрушенным городом восходит солнце. Но его личное солнце еще не взошло, а то, что там — иное, фальшивое. В глубине остывшего сердца появляется росток ободряющей надежды, сдобренной сладострастным предвкушением авантюр. Горизонты, открывающиеся перед ними, были заманчивы. В путь они отправятся под покровом ночи, постоянно делая привалы. Нужно озаботиться о нормальных лошадях, а лучше, поехать на чем-то более удобном.       Астарион засмеялся. Сейчас он даже и не подумал о том, что будет ждать их в Глубоководье. Одно он знал точно: он возьмет себе то, что у него отняли и получит гораздо большее. О последствиях они подумают потом, если вообще вспомнят о таком слове. Совести у него все-таки не было. Никакой.       В свою новую жизнь они входили рука об руку.
1100

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!