Королева-волчица

3057 год лазурного календаря. Утро поточного дня. На часах Аль-Хаииб ровно полдень. "Закольцовано все вокруг, неизменна наша судьба, он сегодня твой лучший друг, но а завтра -- заклятый враг. Удивительно осознанное существо -- обожает то что калечит. И доверится лишь тому, кто его изувечит..." Королева--волчица вышла в сад. Оголенные фиалковые лопатки искрились на солнце, словно радужный перелив соцветий. Позвоночник вздыбился, и ходил неуспокоенно горной грядой. То падая, то ложась. Словно деревья под натиском мощного порыва ветра. Она свернула направо, туда где огромный фонтан шелестел витиеватыми струями воды, словно акробат вихрил в танце легкие ленты. Пахло как всегда прекрасно. Тонкой свободой, для ее оголившихся нервов. Каждая поступь казалась блаженной. Оголенные подушечки лап касались разгоряченной двумя солнцами земли, то наскакивали на каменистую щебенку, впиваясь острым частоколом. Но в ее состоянии это было скорее как массаж, нежели неудобство. Она осмотрелась. Тихо, как и всегда. Лишь деревья и кустарники, ловко подстриженные местными садовниками. А дальше...А дальше горный хребет. Или как его прозвали ныне местные -- позвонок великой Гончей. Он как всегда величественно смотрелся на фоне равнин. Словно возвышающийся над троном царь. Тот, что никогда не упадет со своего пьедестала. Но как говорила ее мать: "Нет ничего вечного не на этой планете, не на какой либо другой. Рано или поздно, время поглотит все. Даже камень и самые твердые в мире породы..." Вот и сейчас, волчица, смотря пронзительным маджентовым взглядом раскосых глаз, думала. А вечна ли она? Сколько отведено ей в этом мире? Слишком расплывчатый ответ взметнулся в голове, словно птица, и тут же пала, ударяясь о крепкий обсидиановый пол "клетки". Гулко, почти что звонко. Словно маленько тельце внутри было наполнено жемчугом, что при ударе, гулко отозвался друг о друге. Бух. И все. Промозглая тишина... Она вздрогнула, подавляя желание осесть на разгоряченную поверхность планеты. королева на стеклянном троне, что вот вот треснет от ее нескончаемых слез. Где тот последний оплот надежды, о котором говорили Сестры Милосердия? Ей была обещана свобода. Свобода...Что заперла ее в клетке из обсидиана. -- Знаю я одно, знаю я одно, Хоть одиноко, хоть одиноко, но... Здесь стою все равно... Ее слова разлетелись эхом по длинным, вечнозеленым коридорам сама. Разноперые птицы взметнулись вверх, с громким, пронзительным криком. Напоминая о нем, том чо умел летать даже без крыльев. А теперь был где-то далеко. По ту сторону изгороди, где была свобода и жизнь. Где цвела душа и гремел смех. А она здесь, в холодных, призрачных стенах. Истлевшая душа, бродящая по долгим коридорам хладного замка. Высокие колонны тянулась исполинами в небо, почти касаясь облаков. Голубая длань, свободная для полного полета. Восточный ветер, прохладный, но такой нежный, словно рука Великой матери, обнимающая свое дитя. Самка наклонила голову на бок, прикрыв веки, и улыбнувшись, оседая на обсидиановую, резную каменистую грань фонтана. Сколько еще осталось? Год, два, пять, десять? Или до скончания веков? Жить здесь было невыносимо. Тоска пожирала ее изнутри, оставляя испещренную дырами душу, словно сыр, надкушенный мышью. Ох, если бы она могла -- закричала бы. Настолько громко, что разверзлись бы сами небеса. Но нельзя. Этот путь она выбрала сама, и должна пройти его с высоко поднятой головой. Она королева. Королева-волчица. И ее народ должен жить, а не нести бренное существование. Ее рука легла на светлый механический протез другой руки, и крепко сжала, вызывая скрип и скрежет сдавленного металлопластика. -- Ты обещал научить меня летать... -- Кинула она в пустоту сада, и тут же подняла глаза к небу, смотря на парящую вверху птицу, яркого окраса. Кирисойки. Прекрасные создания, созданные этой планетой. Их перья блестели словно фрукты райского сада, под живым солнцем. Таких переливов не найдешь не на одной из других. А их голос был похож на песнь Жриц Евромы-37. Тонкий, пронзительный и долгий, словно воздушный поток, в разгаре перехода перевала. И самое удивительное в этих создания было то, что в голодные времена они блаженно пили кровь. Любого существа, что находили. И если, в добрые дни, они предпочитали фрукты, нектары и даже подаяния от местных жителей, то в голодные они превращались в натуральных вампиров, впивающихся в плоть, да с таким остервенением и сладострастием, что самому хотелось отдать все что угодно, лишь бы не драли как тряпичную куклу. "Каждое прекрасное создание -- несет за собой смерть..." И он был прекрасен. Такой же сильный и свободный, словно Кирисойка. Способный как создать вселенную, так и погубить ее в одночасье, пригубив ее кровь и плоть, сглатывая, словно горсть переспелой вишни, и пьянея от собственной же силы. "А ведь ты могла выбрать его, волчица! Ты могла принадлежать ему!" Эта мысль не давала ей покоя на протяжении всех лет. Она и правда могла выбрать его. Стать его волчицей, и защищать его уязвимые места ценой своей жизни. Волки создают пару один раз и навсегда. Если, один из них все же погибает, второй остается одинок до конца жизни, бродя по свету безликой тенью. И нередко, во время ожесточенного боя двух самцов, самка словно боязливо прячет голову под глоткой своего самца. И лишь знающие понимают, что, на самом деле, другой самец никогда не нападет на самку, не сделавшей выпада в его сторону, это кодекс чести! По этому, волчица всегда прикрывает шею своего партнера, даже если это будет стоить ей жизни. Ах если бы, она могла быть его защитой. Если бы... Бархатные ткани, увешанные по периметру, скрывающие редкие виды цветов от перегрева, легкими перьями колыхались на ветру. Такие тонкие, нежные и расписные, словно рисунки первых заморозков на стеклах. Настолько детальные и изогнутые в разные стороны, что невозможно было не подметить их красоту да на расстоянии. Послышался перелив бубенчиков. закрепленных на тканях. Красивый, звонкий, и прыгучий. Словно детский смех. "Ты так прекрасна..." Мимолетная фраза всплывшая в голове, заставившая ее обернуться досточно резко, от чего изысканные украшения на ее голове зазвенели, ударяясь друг о друга мелкими, весьма скрупулезно проработанными детальками. Но все еще недостаточно, чтобы можно было бы сказать "Лето оно бы понравилось". Ее дочь уже давно бы отбраковала эту модель, скинув самого высокого балкона башни замка. Подытоживая словами: "Папа сделал бы лучше!". Эта маленькая самочка для своих лет разбиралась слишком во многом. Чтобы можно было сказать, что она еще совсем детеныш. И в этом "вина" ее отца и его свиты. Что заморочились ее воспитанием в отсутствием матери, за которое она по сей день расплачивалась горькими слезами. Она дже не помнила как пахло ее дитя в детстве. Она держала ее на руках так мло, что не помнила и тяжести ее маленького пестрого тела. Забыла ее смех, голос и не видела первых шагов. А так же слова... -- Никого...Просто показалось...-- Прошептала она, как говорят, почти одними губами. Она невзначай дотронулась пальцами по плетеного обруча на голове, с врезанными в него гранеными голубыми кристаллами, цвета зимнего моря. Стало легче...Душевно... Как на Евроме-37... Его глаза были такие же, глубокие, холодные и любящие. Спросите, как холод может быть любящим? А вот так. Тепло можно найти даже на самой глубине самой глубокой впадины. Нужно только поискать. По колоннам карабкался назойливый буйно цветущий плющ, огибая мраморное изваяние своими ловкими ветвистыми пальцами, словно обнимая и ласкаясь о холодный, цвета слоновой кости, камень. Время словно остановилось... *** Звеньк, звеньк, звеньк. Металлические браслеты на ее лапах звякали на каждом шагу. А когти отбивали дробные удары по твердому мраморному полу, уложенному извилистой мозаикой, петляющей по коридору, и в конце концов, словно змея, свивающаяся в один мудреный узор. Шаг, еще шаг. И она облокачивается на тисненую колонну, устало упираясь в нее виском. В глазах потемнело, всего на мгновение, но этого хватило чтобы поймать себя на мысли, что больше он не выдержит. -- Ты знаешь, мне Такие снятся вещи... Первые две строки дались тяжело. Голос словно осел на дно реки и глухо захлебывался где-то на глубине. Она кашлянула, отталкиваясь ладонью от изваяния. -- Что если они вещие Нам гореть в огне! Она дотронулась до следующего мраморного столба и оттолкнулась от него, подталкивая тело вперед, словно дитя. Закружилась, и схватилась за следующую колонну, обнимая руками, и сползая вниз, вытягивая лапы в бок. Замок был пуст. Все ушли на собрание у Кираз--кири -- реки у подножья Позвонка Гончей. -- Ты знаешь, мне, Порою снится поле, Где я сдаюсь без боя, Я погибну на войне! Она выгнулась, словно лента в руках мастера, вытянула сначала одну лапу, потом другую, и с легкой руки, воспрянула в танце, извиваясь, и кружась, касаясь стен, цветом в изысканных вазах и вьюнов, разрастающихся сетью по всему коридору. -- Потому что, есть такие вершины, До которых мне и вовсе не дотянуться, И если завтра мне не суждено проснуться... Она коснулась витражного окна, запрыгивая на широкий, обитый шкурами подоконники прижимаясь щекой к яркому стеклу. -- Похорони меня на цветочном поле... Она сходила с ума. Тихо и без криков. Словно одинокая старуха, забытая в заброшенной деревне. Ее голоса терзали ее голову, словно разъяренная толпа у эшафота, жаждущая узреть "преступницу" воочию. И она не сопротивлялась. Иногда это позволяло справится с одиночеством. Ее Гончие были на вылазка круглыми сутками. А обиход замка полностью ложился на наемных рабочих. Жили Аль-Хаииб теперь не только ее раса. Но и приезжие торговцы, наемники, караванцы, менестрели, алхимики и так далее. И все они была разноперыми и красноречивыми, словно старые сказки. Волчице нравилось находится в Низине, крупном караванском рынке, забившем территорию у берега Кираз--кири. У них всегда имелось что-то редкое и интересное, готовое заинтересовать ее в ту же минуту. И теперь, наконец, она могла позволить себе очень много. Даже слишком. Контроль казны осуществлялся не только ей, но и ее казначеем. Хватало и на обеспечение быта жителей, и на само содержание территории замка, зарплаты, налоги содружественным кланам и свое содержание. Кое было даже не столь интересно и важно. Нарядов хватало с лихвой, кормили, поили, большую библиотеку собрали. А Гамаюн отладили почти что до ангарного производства. И что ей оставалось? Да ничего в целом. Королеве не были интересны ни балы в других мирах, ни дворцовые интриги, скачки, олимпиады и прочие атрибуты знати, где можно было спускать деньги, просто ради забавы и статуса благосостоятельной личности. Она предпочитала находится в уединении садов, оранжерей и библиотек. Читать на балконе в закате солнца, и смотреть на звезды, вспоминая весь тот путь, что она прошла. И какую цену ей пришлось заплатить... Самка вновь оттолкнулась. Только на этот раз уже от подоконника. Ловя подушечками лап хладный мрамор, она двинулась вперед, сбрасывая и без того, надоевшую вуаль на пол, оставаясь в одном легком белом платье на манер византии, подкрепленным позолоченным широким поясом. А после она вынула одну золотую, волнообразную спицу из гривы, и кинула в сторону, потом втору, и наконец третью. Предлоки пали до самой земли, рассыпая за собой множество украшений, словно стеклянный дождь, они дробились о твердую поверхность, и разлетались в разные стороны, с неописуемо тонким отзвуком. Самка сорвала с шеи великолепной резки широкий сетчатый браслет, состоящий из множества драгоценных камней, и бросила наполовину разлетевшийся предмет куда-то в сторону цветочных горшком. И приподняв подол, ринулась перед... *** То был зал причастий. Здесь жрицы Милосердия проводили свои ритуалы в свете закатного солнца. Что волчица считала излишком. Не в это время развития пика цивилизации нужно думать о благословении богини Киштильхар. Но она смиренно уступила. Одним помещением меньше, одним больше. Ей до этого дела нет. Все, до чего ей было дело, это вода. Эту залу покрывала вода. Сантиметров десять или пятнадцать, чистой жидкости, добытой под вулканским источников. Прохладная и свежая. Прозрачная, слово стекло, она открывала прекрасный вид на расписную мозаику пола залы. Сестры знали, что выбрать под свои нужды. И не побрезговали даже снести пару тройку стен, ради увеличения пространства. А так же, прорубить огромное окно--балкон, с видом на соседствующую, неживую планету их системы... Огромные, исполинские писаные колонны вздымались вверх, удерживая собою верхние площадки полуарки, выстраиваясь ровным строем, друг за другом, образовывая эдакий коридор, ведущий на сам балкон, не имеющий не перил, не других основ. Только саму платформу, так же витиевато расписанную на манер Амритских храмов. Шаг. Самка почувствовала как вода оттесняет воду, ступая на холодный мрамор. И она устало, но в то же время блаженно заурчала, словно вновь оказалась на том пляже, где они впервые признались друг другу в чувствах. Сердце заколотилось, от настигнувших ее за секунду воспоминаний. Заставляя и без того уставший моторчик отбивать такую адскую трель, что кажется, еще чуть-чуть и она само выпрыгнет у нее из груди, и побежит дальше по своим делам. Он вздохнула, полной грудью. Шаг, еще шаг. Ее пальцы прошлись по шероховатой поверхности колонн, и продолжили шествие вслед за незыблемым тело. Шаг. Здесь вода опадала вниз, и сливалась в особый резервуар, что зацикливал ее в вечный оборот. Королева посмотрела вниз, наблюдая, как потоки почти что стеклянной оды падали вниз, образуя некого рода искусственный водопад. Сердце вновь колыхнулась сломленной птицей. Если бы она могла сейчас взлететь, куда бы она направилась? -- Домой...-- Прошептала внезапно она почти неслышно, выпрямляясь словно струна, крепко сжимая тонкую ткань на груди. Берегами дальних морей, Бесконечными дождями в алых шелках парусов, Беспощадными врагами в жарких боях за любовь – За ее любовь, мой серебряный. За морями ты сыщешь ее, За холодными волнами небо темнеет от стрел, За холодными глазами… отдашь ли ты все, что имел, За ее любовь, мой серебряный? За цунами лишь флейта поет Золотыми голосами в бездонной тьме, в тишине, Золотыми волосами – не скроешься даже на дне От ее любви, мой серебряный. (с) Мельница -- Изольда